Хранители полой Земли

Часть 1: Мир Внизу

Пролог, в котором геолог ломает стереотипы, а стереотипы ломают геолога

в которой ничего хорошего не происходит, а происходит наоборотГлава первая,

Холодный август на плато Путорана – зрелище, скажу я вам, еще то. Белые ночи сдохли еще неделю назад, и теперь небо висело над скалами серой промокшей ватой, от которой несло тоской и близкой зимой.

Я сидел на ящике из-под динамита (пустом, не обольщайтесь) и перебирал пробы керна. Грязь, камни, песок. Тьфу. Пять лет учусь на геолога, десять работаю, и каждый раз одно и то же: начальство считает, что я вручную могу золото от пирита отличить на глаз, а я считаю, что начальство – идиоты. Мы квиты.

Экспедиция, в которую меня занесло, называлась «секретной». На практике это значило: финансирование левое, от «кого-то из оборонки», документации ноль, а отвечать за все – мне. Бурили мы тут, понимаешь, дыру в земле. Глубинную скважину. Для каких таких военных нужд – не объясняли, но платили хорошо. До сих пор.

– Громов! – раздалось за спиной, будто ворона каркнула.

Начальник экспедиции, Прохор Петрович, собственной персоной. Сухой, педантичный, отглаженный даже здесь, в тайге. Глянешь на него – и сразу хочется помыться и построиться.

– Чего сидим, Громов? Пробы отбил? Отчет написал? График бурения видел?

– Видел, – буркнул я, не оборачиваясь. – График, составленный идиотом, который никогда не бурил в вечной мерзлоте.

– Вы забываетесь, молодой человек, – голос у Петровича стал еще суше, прямо асфальтовый треск. – Я здесь начальник.

– А я здесь инженер, – я все-таки повернулся. – И как инженер говорю: то, что мы делаем – безумие. Приборы фиксируют температурные аномалии на горизонте триста метров. Вы понимаете? Не минус сорок, как должно быть, а плюс двенадцать. Там что-то греет снизу.

– Геотермальные воды, – отмахнулся Петрович, как от мухи.

– Гул, – добавил я. – Низкочастотный. Такой, что зубы сводит. Буровая гудит, даже когда двигатели заглушены.

– Трение породы, Громов. Учите матчасть.

– Я ее учил, пока вы… – я хотел сказать «планктон в море кормили», но сдержался. Не люблю банальностей. – Ладно. Дело ваше. Когда вышка рухнет, я скажу: «я же говорил».

Петрович только хмыкнул и ушел. Правильный, до тошноты. Такие обычно первыми и гибнут.

…

Вечер наступил быстро – здесь темнеет резко, будто свет рубильником выключают. Сидели мы с нашим рабочим, Спиридоном, у костра. Вернее, у печки-буржуйки в палатке – дрова тут на вес золота. Спиридон – эвенк, старый, морщинистый, как вареная картошка, и мудрый, как… ну, как старый эвенк, который всю жизнь по тайге бродит.

– Плохо дело, Алексей, – сказал он, помешивая в кружке кипяток. Заварки у него не было, он просто грел воду и пил ее, как чай. – Совсем плохо.

– Что опять, Спиридон? Медведь шатун объявился?

– Медведь – зверь. С медведем договориться можно, – старик покачал головой. – А тут – земля.

Он достал из-за пазухи карту. Не нашу, геологическую, а самодельную, нарисованную на куске бересты. Корявая, но подробная.

– Гляди, – его корявый палец ткнул в точку, где стояла наша вышка. – Здесь земля тонкая. Совсем тонкая. Дыра.

– Какая дыра?

– Туда шаманы раньше не ходили. Говорили – там злые духи живут. Слепые боги, которые под землей сидят и света боятся. Бурить тут – нельзя. Духов разбудите.

Я чуть не рассмеялся. Прямо захотелось похлопать старика по плечу и сказать: «Не боись, дед, мы тут научная экспедиция, а не экзорцисты».

Но я сдержался. Спиридон – мужик хороший, работящий, зря трепаться не будет. Просто суеверный. А в тайге у каждого свои тараканы.

– Спиридон, – сказал я мягко, как ребенку, – нет там никаких духов. Порода там. Мерзлота. Тектоника.

– Тектоника, – эхом отозвался старик и сплюнул в угол. – Тектоника у вас в приборах. А в земле – дыра. Помяни мое слово: набуритесь вы.

Я только рукой махнул. Убежденный материалист, атеист и, мать его, член профсоюза – что я мог ответить? Только отмахнуться.

Ночью я долго не мог уснуть. Ворочался на раскладушке, слушал гул. Он действительно был. Низкий, противный, на грани слышимости, от него начинало слегка подташнивать, если прислушаться. Как будто огромный трансформатор гудит где-то глубоко под землей.

«Трение породы, – вспомнил я Петровича. – Учи матчасть».

А если не трение? Если там действительно что-то есть?

«Духи, – усмехнулся я сам себе. – Слепые боги. Да ну бред».

Но заснул я не скоро.

о том, что материализм имеет границы, и эти границы – под ногамиГлава вторая,

Проснулся я оттого, что меня трясло.

Сначала я подумал – показалось. Ну, бывает: полусон, полуявь, мышцы сводит. Но раскладушка подо мной ходила ходуном, а спальник съехал на пол.

Гул, который днем казался просто неприятным фоном, сейчас превратился в адский оркестр. Земля выла. Низко, страшно, так что закладывало уши и начинало ломить зубы. И к этому добавился еще один звук – пронзительный визг, будто тысячи крыс решили одновременно спеть оперу.

Я вылетел из палатки, как ошпаренный.

Картина, скажу я вам, открылась – хоть маслом пиши, хоть сразу в морг ложись.

Из скважины бил свет.

Не факел, не простое зарево, а плотный, ослепительно-белый столб, уходящий прямо в небо. Он пробивал серые тучи насквозь, и от этого казалось, что наступил конец света, но с подсветкой. Вокруг скважины земля ходила волнами, как студень на тарелке у пьяного грузчика.

– ААА!!! – заорал я, сам не знаю зачем.

И побежал.

Не оттуда, дурак, а к вышке. Потому что там были люди. Петрович, его выскочки-помощники, буровики.

– Назад!!! – орал я на бегу. – Уходите!!! Рвёт!!!

Они меня не слышали. В этом аду вообще ничего нельзя было расслышать, кроме воя земли и визга света.

Петрович стоял у самой вышки, задрав голову, и смотрел на столб света. На его лице застыло выражение блаженного идиота, который только что открыл для себя, что Б-г есть, и теперь не знает, радоваться или сразу в штаны наложить.

– Прохор Петрович!!! – заорал я, подбегая.

Он повернулся ко мне. Губы шевелились, но слов я не слышал.

И тут земля ушла из-под ног.

В прямом смысле. Я рухнул на колени, потому что почва подо мной просто исчезла. Края скважины разъезжались в стороны, как края старой раны, которую раздирают хирурги-садисты.

Я увидел, как вышка, которая весила тонн двадцать, плавно, будто во сне, накренилась и рухнула вниз. Вместе с Петровичем. Вместе с двумя буровиками, которые стояли рядом.

Они даже не закричали. Просто исчезли в черной дыре, которая разверзлась у меня под ногами.

Я попытался отползти. Честно. Я не герой, я инженер-геолог, и умирать в двадцать семь лет из-за чужой дури мне совсем не улыбалось. Но земля подо мной была уже не землей, а движущимся конвейером из щебня и льда, который тащил меня к этому жерлу.

Я скреб ногтями по мерзлоте, оставляя кровавые полосы. Бесполезно. Оползень тащил меня вниз, как удав тащит кролика – медленно, но неотвратимо.

Последнее, что я увидел перед тем, как провалиться – лицо Спиридона. Он стоял на краю воронки, целый и невредимый, и смотрел на меня. Во взгляде его не было ужаса. Была спокойная, древняя, как эта земля, печаль.

– Я же говорил, – прочитал я по его губам.

И полетел.

в которой герой совершает затяжной прыжок в никуда и знакомится с местной астрономиейГлава третья,

Я летел.

Это было не падение, нет. Это было именно что затяжное, бесконечное падение, которое длилось, кажется, целую вечность. Сначала я орал. Потом перестал. Потом пытался сгруппироваться, но в полной темноте это было сложно – непонятно, где верх, где низ, где задница, где голова.

Стены колодца проносились мимо со скоростью товарняка. Мелькали камни, корни, какие-то ледяные прожилки. Потом стены кончились.

Я вылетел в пустоту.

Честное слово, я кожей почувствовал этот момент: только что был узкий, как кишка, тоннель, а в следующую секунду – бескрайний простор. Темный, холодный, пахнущий сыростью и чем-то непонятным, древним, от чего волосы на затылке зашевелились.

И тут я увидел ЭТО.

Далеко-далеко внизу. Сначала – просто тусклая точка. Потом – разгорающийся багровый свет. Он был неярким, каким-то больным, и пробивался сквозь толщу тумана, который висел в этой бездне.

Солнце?

Нет, не солнце. Слишком тусклое. Слишком красное. И неподвижное.

«Черное солнце», – мелькнула в голове шальная мысль, которую я, скорее всего, просто вычитал когда-то в дешевом романе.

Сопротивляться этому было бесполезно. Я просто летел в этот багровый свет, как мотылек на лампу, только мотылек обычно сгорает, а меня ждало нечто похуже.

Воздух стал плотным, влажным, горячим. Меня закрутило, бросило, и я с размаху врезался во что-то мокрое и холодное.

Вода.

Подземное море приняло меня в свои объятия, как блудного сына, правда, объятия эти были похожи на удар бетонной плитой. Сознание вырубилось мгновенно, будто кто-то щелкнул выключателем.

Последняя мысль была удивительно спокойная, даже какая-то канцелярская: «Громов Алексей, так и не дописал отчет по скважине. Причина смерти: утопление в подземном море после падения с высоты нескольких километров. Версия следствия: производственная травма, связанная с нарушением техники безопасности».

Тьфу ты, черт. Даже умирать – и то скучно.

Часть первая

МИР ВНИЗУ

Глава 1,

в которой Громов тонет, не тонет, выплывает и начинает подозревать неладное

Сознание возвращалось кусками, будто кто-то переключал каналы в разбитом телевизоре.

Первым включился звук: мерный плеск воды, шипение, похожее на газ в трубах, и противный писк в ушах – видимо, память о том чудовищном вое, с которого всё началось.

Вторым – осязание: холодно, мокро, и что-то вязкое лезет в рот.

Третьим – инстинкт самосохранения: я открыл глаза, закашлялся, выплюнул эту гадость и понял, что тону.

Воды вокруг было до фига и больше. Я болтался в ней, как дерьмо в проруби, пытаясь понять, где верх, а где низ. Легкие горели, перед глазами плыли красные круги, и где-то на периферии сознания билась паническая мысль: «Громов, ты геолог, а не водолаз, какого черта ты вообще в воде делаешь?!»

Руками я загреб как сумасшедший, ногами заколотил – и, о чудо, вынырнул.

Воздух! Господи, какой же это кайф – просто дышать. Я хватал его ртом, как рыба, выброшенная на берег, и кашлял, кашлял, выплевывая воду, которая, судя по вкусу, была минеральной. И не просто минеральной – железом отдавало так, будто я ложку пососал.

– Ну спасибо, мать-земля, – прохрипел я в перерывах между приступами кашля. – Напоила, называется. Прям «Боржоми» из-под крана, только халявный.

Огляделся.

Вода простиралась вокруг насколько хватало глаз. Точнее, насколько хватало скудного освещения, которое исходило… ниоткуда. Сверху была чернота, снизу – чернота, а вода светилась.

Я не шучу. Вода светилась.

Вокруг меня, там, где я бултыхался, вспыхивали и гасли тысячи крошечных огоньков. Как будто кто-то рассыпал в море звездную пыль. Каждое мое движение – и вокруг разбегались фосфоресцирующие круги. Красиво, черт возьми. Если бы я не рисковал захлебнуться каждую секунду, я бы даже залюбовался.

– Планктон, – сказал я вслух. Голос прозвучал глухо, будто я в подушку говорил. – Светящийся планктон. Биолюминесценция. Черт знает что, но научное.

Я где-то читал: в океанах на поверхности тоже такое бывает. Но чтобы в пещере, на глубине хрен знает сколько метров – это уже перебор. Это уже не пещера, это…

Мысль я додумать не успел, потому что нога свела судорога. Холодно было – собачий холод. Вода градусов восемь, не больше. Еще пара минут – и коньки отброшу, даже без помощи местной фауны.

Я завертел головой, высматривая берег. Должен же здесь быть берег! Море без берега – это уже океан, а океаны просто так под землей не встречаются. Тьфу ты, бред какой-то.

Вдалеке, метрах в ста, я заметил полоску, которая не светилась. Черная, матовая, она четко выделялась на фоне фосфоресцирующей воды.

Берег!

Я рванул к нему, как олимпийский чемпион по плаванию, которому за первое место пообещали бутылку коньяка и горячую баню. Греб, не жалея рук, глотал воду, снова кашлял и снова греб. Планктон за мной разбегался огненным шлейфом, будто я плыл по Млечному Пути. Зрелище, скажу я вам, феерическое. Жаль, смотреть некогда.

Ноги коснулись дна неожиданно. Я чуть не грохнулся от неожиданности, но устоял, по колено в воде, и дальше уже просто побрел, разбрызгивая светящиеся капли.

Берег оказался отлогой полосой гальки. Мелкие камни, песок, и ни кустика, ни травинки. Голый, мертвый пляж. Я выполз на него, рухнул на четвереньки и несколько минут просто лежал, тяжело дыша и чувствуя, как дрожат от холода все мышцы.

– Живой, – констатировал я, когда дыхание немного выровнялось. – Громов, ты живой. Запиши это в свой актив. Потому что дальше, скорее всего, будет хуже.

Я перевернулся на спину и уставился вверх.

Там, где должно было быть небо, висела чернота. Абсолютная, беспросветная, беззвездная. Только где-то очень далеко, на пределе видимости, угадывалось какое-то багровое марево – то самое, которое я видел, когда падал. Черное солнце, мать его.

И тут до меня дошло.

Я лежал на берегу моря. Смотрел в черный потолок, до которого, судя по эху и размерам пространства, были километры. И чувствовал себя нормально. То есть – дышал, не задыхался, голова не кружилась. Давление нормальное, состав воздуха – похоже, пригодный.

Это не пещера.

Пещеры таких размеров не бывают. Пещеры – это дыры в горе. А это – пространство. Огромное, просто гигантское пространство, в котором есть море, есть воздух, есть…

Я сел, подобрал камешек и подбросил его вверх.

Камешек взлетел метра на два и шлепнулся обратно в ладонь. С нормальным ускорением. С земным.

– Гравитация, – сказал я вслух. – Твою дивизию, здесь есть гравитация. Нормальная, земная.

Внутри что-то оборвалось и покатилось в пятки.

Гравитация – штука капризная. Она возникает от массы. На поверхности Земли она одна, в центре – другая. Если я нахожусь внутри планеты, то гравитация должна ослабевать. А она не ослабла.

Вывод: либо я не внутри Земли в прямом смысле, либо…

Либо подо мной, под этим морем, под этой галькой, находится еще одна масса. Огромная масса. Возможно, такая же, как и вся Земля.

Бред, Громов. Это полный бред. Так не бывает. Так не может быть.

– И тем не менее, – сказал я, обращаясь к черному потолку. – Я здесь. И гравитация здесь есть. И вода есть. И воздух есть. Значит, это не пещера.

Я встал, пошатываясь от слабости, и обвел взглядом горизонт.

Вода уходила вдаль и терялась во тьме. Слева и справа тянулся все тот же пустынный берег. А прямо по курсу, там, где заканчивалась полоса гальки, начиналась стена.

Не скала, нет. Именно стена – вертикальная, уходящая вверх до самого черного потолка, поросшая какими-то светящимися наростами. Грибы, что ли? Лишайники? В этом мире, похоже, всё светилось. И это меня пугало больше всего. Потому что если светится планктон – это одно. А если светятся грибы – значит, у них есть энергия. А если у них есть энергия – значит, есть и те, кто эту энергию ест.

Я поежился, но не от холода.

Ладно, Громов. Паника – плохой советчик. Включай голову. Ты инженер-геолог, а не барышня на выданье. Что у нас есть?

Я похлопал себя по карманам.

Камуфляжные штаны, армейские ботинки (мокрые, хлюпают), флисовая кофта (тоже мокрая, хоть выжимай), и куртка-ветровка (порватая, но держится). В карманах: складной нож, зажигалка (промокла насквозь – хрен зажжешь), компас (стрелка пляшет, как балерина в угаре – видимо, месторождения железа кругом), и полпачки «Беломора» в размокшей коробке. Папиросы превратились в кашу. Я вздохнул и выкинул их. Глупо, конечно, но стало обидно до слез. Почти родной «Беломор» – и туда же, в бездну.

Из снаряжения – всё. Ни палатки, ни еды, ни сухих носков. Ну и где, спрашивается, моя коробка с передачами? Где крупнокалиберный пулемет, который обычно находят в таких случаях попаданцы? Где, в конце концов, добрая фея с банкой тушенки?

Нету. Пусто. Только я, светящееся море и непонятные грибы на скалах.

– Отлично, – подвел я итог. – Просто отлично. Попал так попал. Дорогой дневник, сегодня я упал в подземный мир, чуть не утонул в светящемся море и понял, что гравитация здесь – вполне себе ничего. Завтра планирую найти еду, не быть съеденным местными монстрами и, возможно, придумать, как отсюда выбраться. А пока…

Я поднял голову к черному потолку и заорал во всю глотку:

– ЭЙ!!! ЕСТЬ ТУТ КТО?! АУ!!!

Тишина.

Только эхо прокатилось по воде и затерялось где-то в бесконечных каменных сводах.

Никто не ответил. Никто не вышел. Никто даже не рыкнул из темноты.

Что ж, тем хуже для них.

– Ладно, – сказал я сам себе. – Раз здесь есть вода и гравитация, значит, есть и жизнь. А если есть жизнь, значит, есть и жратва. А если есть жратва, то Громов не пропадет. Громов, может, и пропадет, но не сразу.

Я пошел вдоль берега, туда, где стена подходила к воде поближе. Грибы на ней светились ровным, каким-то аптечным светом. Словно больничные лампы дневного освещения, только бесплатные.

– Ну, здравствуй, новый мир, – буркнул я, подходя к скале. – Встречай гостя. Только тапки давай, без тапок не приходится. Потому что в ботинках у меня хлюпает, и это, знаешь ли, дискомфорт.

Я стянул ботинки, вылил из них воду и побрел дальше босиком. Галька была холодная, но терпимо.

Главное – не паниковать. Главное – не думать о том, что ты, возможно, никогда больше не увидишь солнца, не выпьешь пива с друзьями и не поцелуешь ни одну женщину. Потому что если начать об этом думать – сразу сядешь на эту гальку и заплачешь. А плакать нельзя. Плачут только слабаки.

Я не слабак. Я геолог. Я приехал бурить скважину на хреновом плато, работал с идиотами, ночевал в палатках, жрал тушенку двадцатилетней давности. Я ко всему привычный. И к этому привыкну.

Наверное.

Впереди, у самой воды, что-то блеснуло. Не светом, а именно блеском – металлическим, тусклым. Я ускорил шаг.

На гальке, наполовину в воде, лежал предмет. Небольшой, размером с кулак, странной формы. Я поднял его, повертел в руках.

Металл. Тяжелый. Похоже на латунь или бронзу. И на боку – едва различимый рисунок. Какие-то линии, круги, и в центре – стилизованное изображение солнца. Только не нашего, желтого, а черного. Залитого черной краской круга.

Я похолодел.

Черное солнце. То самое, которое я видел в центре этого мира. Оно было здесь, на этом амулете. И, судя по патине и следам обработки, сделали его не вчера. Очень не вчера.

– Люди, – прошептал я. – Здесь были люди. Или не люди. Но кто-то разумный. Кто-то, кто умеет плавить металл и рисовать символы.

Амулет лежал в руке, тяжелый и теплый. И от этого тепла мне почему-то стало не по себе.

Потому что если здесь были люди, то где они сейчас?

И почему этот амулет валяется на пустынном берегу, как мусор?

Я сунул находку в карман и двинулся дальше, то и дело оглядываясь на светящуюся воду.

В этом мире, я начинал это понимать, ничего не происходит просто так. И если уж я сюда попал – значит, кому-то это было нужно.

Вопрос только – кому?

И что этому "кому-то" от меня надо?

Глава 2,

в которой Громов знакомится с местными жителями, местные жители знакомятся с Громовым, и это знакомство выходит несколько односторонним

Знаете, что самое поганое в попадании в подземный мир? Нет, не отсутствие солнца. И даже не мысль, что ты никогда больше не увидишь большого футбола. Самое поганое – это осознание, что ты здесь один, мокрый, голодный, и единственное твое оружие – это складной нож, который годится разве что консервы открывать. А консервов, как назло, нет.

Я брел по берегу уже часа два, если верить моим внутренним часам. Галька сменилась песком, песок – снова галькой. Светящиеся грибы на стенах давали ровно столько света, чтобы не навернуться в яму, но читать при таком освещении было бы сложновато. Впрочем, читать тут было нечего.

Желудок сводило от голода. Вода в море – минеральная, солоноватая, но пить ее можно, я уже попробовал. Минералка, мать ее, "Подземноморская", с привкусом железа и сероводорода. Газы, правда, не бьют. И на том спасибо.

Главной моей проблемой сейчас была сухость. Точнее, ее отсутствие. Одежда промокла насквозь, и в этом подземном климате, где температура держалась градусов двенадцать-четырнадцать, я начал замерзать. Хорошо так, по-настоящему, с ознобом и стучащими зубами.

– Так, Громов, – сказал я себе, останавливаясь. – Так дело не пойдет. Еще пара часов – и ты сляжешь с воспалением легких. А лечить тебя здесь некому. Местная медицина, судя по всему, находится на уровне каменного века.

Я осмотрелся. Берег, скала, светящиеся грибы. Грибы, кстати, росли не просто так, а пучками, и некоторые из этих пучков свисали довольно низко, прямо до уровня пояса.

– А почему бы и нет? – философски заметил я, подходя к ближайшему грибу.

Гриб как гриб. Шляпка размером с тарелку, ножка толщиной в руку, и вся эта конструкция мерцает бледно-зеленым, как экран старого монитора. Красиво, черт возьми. Но есть его я пока не рискну. Вдруг он не просто светится, а еще и ядовитый? Травиться в первый же день – это уже не попаданчество, а идиотизм чистый воды.

Зато гриб оказался сухим. То есть, сам по себе он был влажный, но не мокрый, и, что главное, он не светился мокротой, а вполне себе прилично грел. Вернее, не грел, но и не холодил. Я оторвал кусок шляпки, помял в руках. Структура напоминала замшу – плотная, упругая, не промокает.

– Дрова, – констатировал я. – Из вас, ребята, получатся отличные дрова. Если, конечно, вы горите, а не взрываетесь.

Я набрал охапку грибных обрывков, оттащил подальше от воды, сложил в кучу. Достал зажигалку. Чиркнул раз – искра есть. Чиркнул два – огонька нет, кремень мокрый. Чиркнул три – и выматерился длинно, со вкусом, как умеют только геологи после тяжелой вахты.

Зажигалка сдохла. Окончательно и бесповоротно. Вода сделала свое черное дело.

Я посмотрел на кучу грибов. Грибы смотрели на меня своим мертвенным светом. Идиллия.

– Ладно, – вздохнул я. – Будем добывать огонь дедовским способом.

Дедовский способ в моем исполнении выглядел так: я нашел два камня покрепче, настругал ножом трухи из сухого гриба (внутри он оказался вполне себе волокнистый) и принялся высекать искры.

Долго. Нудно. Пальцы замерзли, камни скользили в руках. Но минут через сорок, когда я уже был готов завыть от бессилия, труха вдруг задымилась. Я дунул, она зашипела, и – о чудо! – вспыхнула маленьким, робким, но самым прекрасным огоньком в моей жизни.

Я подложил грибных обрывков, потом еще, еще – и вот уже на берегу подземного моря весело потрескивал костер. Костер из светящихся грибов. Кто бы мог подумать, что они так хорошо горят? Пламя давало нормальный, человеческий свет, а не этот больнично-аптечный, и пахло от него… грибами. Жареными грибами. От этого запаха у меня потекли слюни, и желудок завыл с новой силой.

Я разделся, развесил одежду на воткнутых в песок палках, сел поближе к огню и уставился на воду. Планктон продолжал светиться, иногда в толще воды мелькали какие-то тени – то ли рыбы, то ли еще кто. Я пообещал себе, что когда согреюсь и обсохну, обязательно попробую порыбачить. Голод – не тетка, он и сырых червей жрать заставит, а рыба – это ж почти деликатес.

– Ничего, – бормотал я, глядя в огонь. – Прорвемся. Громовы не сдаются. Мы, Громовы, из любой задницы выберемся. Если, конечно, эта задница не бездонная.

Я уснул сидя, прислонившись спиной к теплому камню. И мне приснился странный сон. Будто я сижу в пивной с друзьями, пью холодное "Жигулевское", и рассказываю им про подземный мир. А они ржут и говорят: "Леха, ну ты фантазер! Планктон светящийся, грибы светящиеся, море под землей – прям Жюль Верн, блин! Ты бы еще динозавров там нашел!"

И тут я проснулся.

Потому что кто-то орал.

Орал по-настоящему, пронзительно, так что закладывало уши. Я вскочил, спросонья не понимая, где нахожусь, и чуть не свалился обратно, потому что ноги затекли. Костер почти погас, тлели последние угли. Света от них было – кот наплакал.

И в этом полумраке я увидел ЕГО.

Точнее, ИХ.

На берегу, метрах в тридцати от меня, стояли твари. Шесть, нет, восемь штук. Ростом по колено, но на вид – злобные, как стая бродячих собак. Телом они напоминали ящеров – длинные задние лапы, короткие передние, длинные хвосты для баланса. Морды вытянутые, зубастые, и самое главное – на головах и вдоль хребтов у них горели гребни. Буквально горели – ярким, пульсирующим светом, то красным, то синим, то зеленым, как новогодняя гирлянда.

Динозавры, мелькнула шальная мысль. Рапторы. Только маленькие и светящиеся. И, судя по тому, как они синхронно поворачивали головы, глядя на меня, – явно не дураки.

– Ну здравствуйте, – сказал я тихо, чтобы не провоцировать. – А я вас, кажется, во сне заказывал. С пивом.

Главный раптор (тот, у которого гребень горел красным и мигал как проблесковый маячок) сделал шаг вперед и наклонил голову, разглядывая меня. В его глазах (огромных, с вертикальным зрачком) читался явный интерес. Гастрономический интерес.

– Ребята, – сказал я, медленно пятясь к костру. – Давайте договоримся. Я тут случайно. Я вообще невкусный. У меня мясо жесткое, жилистое, геологическое. Вы лучше рыбы половите, вон ее в море сколько…

Твари не оценили шутки. Они синхронно щелкнули зубами – раз, два, три, будто репетировали канкан. И двинулись вперед. Медленно, но уверенно. Как волки, которые загнали лося и знают, что никуда он не денется.

Я метнулся к костру, схватил головешку с тлеющим концом и размахивал ею перед собой.

– А ну назад! – заорал я. – Кыш! Брысь! Я вас, гадов, сейчас факелом подпалю!

Огонь их действительно остановил. Они замерли, зашипели, как кошки, и гребни на их головах замигали тревожно-красным. Но отступать не собирались. Просто стояли полукругом, блокируя мне пути к отступлению. К воде, к скале – везде были эти твари.

Я понял, что дело – труба. Одна головешка против восьми зубастых ящеров – это не оружие, это так, психологическая поддержка. А психологическая поддержка, как известно, от голодных хищников не спасает.

И тут сработала профессиональная память.

Инженер-геолог – это не просто человек с молотком. Это еще и химик поневоле. Потому что без знания химии в геологии делать нечего. А химия, мать ее, – это наука о превращениях веществ. И о том, как из одних веществ сделать другие. Иногда – очень полезные.

– Ребята, – сказал я, пятясь к куче несгоревших грибов. – Сейчас я вам устрою файер-шоу. Бесплатно. Только не пугайтесь.

Одной рукой я продолжал размахивать головешкой, другой лихорадочно шарил в карманах. Нож, амулет с черным солнцем, зажигалка (мертвая), кусок веревки, найденный на берегу…

Стоп. Веревка.

Веревка была капроновая, обрывок какой-то сети, выброшенной волнами. Если ее поджечь, она будет гореть плохо, зато дымить – как паровоз. А дым – это то, что нужно. Дым дезориентирует. Дым скрывает. Дым дает время.

Я бросил в кучу грибов веревку, сверху накидал еще грибов, вытащил нож и принялся быстро строгать труху прямо с ближайшего грибного пня. Рапторы занервничали – мои суетливые движения их явно напрягали. Один, самый смелый, дернулся вперед, щелкнул зубами возле моей ноги, но я отмахнулся головешкой, и он отскочил.

– Цыц, мелкий! – рявкнул я. – Дай человеку сосредоточиться!

Грибная труха летела в кучу. Я поджег ее от головешки. Труха занялась быстро, и почти сразу запахло паленой пластмассой – это капрон начал плавиться.

– А теперь, – сказал я, пятясь к воде, – смотрите и учитесь, твари безмозглые.

Дым повалил густой, черный, вонючий. Воняло так, будто сожгли резиновый сапог вместе с дохлой кошкой. Рапторы попятились, зашипели, зафыркали. Гребни на их головах замигали тревожно-синим – видимо, такое зловоние им было незнакомо. А дым все валил и валил, расползаясь по берегу густым, непроглядным облаком.

Я не стал ждать, пока они опомнятся. Рванул вдоль берега, туда, где, по моим прикидкам, была какая-то расщелина в скале. Бежал, спотыкаясь, падая, снова вставал. Дым щипал глаза, першило в горле, но адреналин гнал вперед быстрее любого допинга.

Сзади слышалось злобное шипение, топот, треск. Рапторы ломились за мной, но в дыму они потеряли ориентацию. Я слышал, как они налетают друг на друга, как визжат от злости и боли.

Расщелина! То, что надо! Узкая, как щель в стене, едва ли не вертикальная. Я втиснулся в нее, протиснулся внутрь, забился в самый угол и замер, стараясь не дышать.

Сердце колотилось как бешеное. Во рту пересохло. Ноги дрожали.

Мимо расщелины, совсем рядом, протопали рапторы. Я слышал их сопение, видел мелькание светящихся гребней сквозь щели в камнях. Они носились по берегу, ища меня, но дым все еще висел плотной стеной, и они меня не нашли.

Прошло минут двадцать, прежде чем шум стих. Я еще полчаса сидел в своей щели, боясь высунуть нос. Потом все-таки решился.

Вылез наружу, огляделся.

Картина маслом: берег пуст, дым почти рассеялся, а на месте моего лагеря… на месте моего лагеря было пепелище. Костер растоптан, одежда, которую я развесил сушиться, – порвана в клочья и разбросана по всему берегу. Мои штаны, моя куртка, мои ботинки, которые я, дурак, оставил сушиться у огня, – все превратилось в лохмотья.

Я подошел ближе. На песке валялись обрывки ткани, клочья кожи, и даже подошва от ботинка – отдельно от ботинка.

– Вот суки, – сказал я с чувством, с толком, с расстановкой. – Динозавры гребаные. Хоть бы ботинки оставили, сволочи.

Я пошарил вокруг. Нож нашелся – валялся в стороне, видимо, выпал, когда я бежал. Амулет с черным солнцем – тоже на месте, в кармане куртки, которая теперь была не курткой, а набором ленточек. Зажигалка… зажигалка пропала. И компас пропал. И веревка, та самая, что сгорела в дыму – ну та и должна была сгореть.

Я остался с ножом, амулетом и в трусах.

И в майке. Майка, кстати, уцелела почти полностью – на мне была, я ее не снимал. И носки – носки я тоже не снимал. Выходит, на мне сейчас: майка, трусы, носки, нож в руке и амулет на шею (повесил на веревочку, благо нашлась какая-то нитка).

Вот так экипировка. Вот так попаданец. Блин, в книжках все по-другому: там героям сразу выдают супероружие, броню и верного спутника. А мне – трусы и ножик. И стая злобных ящеров на хвосте.

Я сел на камень, обхватил голову руками и засмеялся. Истерически так, с подвыванием. Хорошо, что рядом никого не было. А то приняли бы за сумасшедшего.

– Ничего, Громов, – сказал я, отсмеявшись. – Ничего. Ты жив. Ты отбился. Ты теперь знаешь, что местные твари боятся дыма и огня, но очень любят твои ботинки. Это уже информация. Информация – это сила.

Я встал, поправил трусы и побрел дальше вдоль берега. Голый, босой, но живой.

Где-то вдалеке, за светящимся морем, угадывались очертания скал. Может быть, там будет лучше. Может быть, там я найду пещеру, где можно спрятаться. Или еду. Или одежду. Или все сразу.

В конце концов, терять мне уже нечего. Кроме трусов.

А трусы, как известно, – последнее, что теряет человек.

Даже в подземном мире.

Глава 3,

в которой Громов предстает перед местными жителями в чем мать родила, и это производит неизгладимое впечатление

Брести босиком по галечному пляжу, когда ты в одних трусах и майке, а вокруг – подземный мир с сомнительными перспективами – это, скажу я вам, занятие, которое быстро вышибает из головы всякую романтику. Ноги стерты в кровь, живот подвело так, что ребра можно пересчитать, и единственное, что согревает – это злость. Злость на Петровича, который полез куда не надо, на динозавров, которые сожрали мою одежду, и на себя самого – за то, что ввязался в эту авантюру.

Я шел уже, наверное, часа четыре. Может, пять. Здесь, без солнца, время текло как-то иначе – тягуче, вязко, будто патока. Светящиеся грибы на стенах горели ровно, не меняя яркости, и по ним невозможно было определить, день сейчас или ночь. Хорошо хоть море светилось – этот дурацкий планктон создавал иллюзию жизни.

– Громов, – бормотал я себе под нос, чтобы не уснуть на ходу. – Ты геолог. Ты должен радоваться. Ты попал в уникальное место, о котором ученые мечтают столетиями. Ты первооткрыватель, мать твою. Через сто лет о тебе в учебниках напишут. Если, конечно, ты не сдохнешь здесь от голода, холода или не будешь сожран местными монстрами.

Перспектива сдохнуть от голода была самой реальной. Желудок уже не просто ныл – он выл, требуя еды, и я начал поглядывать на светящиеся грибы с опасным интересом. А что? Вдруг они съедобные? Вон, какие аппетитные, мерцают, так и манят…

– Нет, Громов, – сказал я себе строго. – Не будь идиотом. Грибы – это лотерея. Выигрыш – жратва, проигрыш – галлюцинации, кома или смерть. А у тебя даже угля активированного нет, чтоб откачиваться.

Я отвернулся от грибов и уставился на море. Вода была прозрачная, и в ней, в толще, мелькали тени. Рыбы! Точно рыбы! Я видел их силуэты – приличные такие, с полруки размером. И тут до меня дошло: я же геолог, а не рыбак. Чем мне их ловить? Руками? Ножиком тыкать?

Впрочем, голод – великий учитель. Я нашел на берегу длинную палку, обстругал ее ножом, сделал на конце зазубрины – получилось подобие остроги. Зашел в воду по пояс (вода ледяная, аж дух захватило) и замер, высматривая добычу.

Рыбы плавали нагло, прямо перед носом. Темные, длинные, с какими-то плавниками-гребнями, которые тоже светились. Местная эволюция, видимо, решила, что биолюминесценция – это модно.

Я ткнул острогой. Промахнулся. Ткнул еще раз – снова мимо. Рыбы даже не шарахались, просто слегка отплывали в сторону и смотрели на меня с таким выражением, будто спрашивали: "Ну и что это за клоун?"

– Смейтесь, смейтесь, – прошипел я, заходя глубже. – Я вас, гадов, все равно поймаю. У меня бабка в Сибири рыбачила, я генетически к этому предрасположен.

Бабка моя действительно рыбачила. На удочку. С червями. Которых у меня не было. Но это уже детали.

Я замахнулся посильнее и всадил острогу в воду со всей дури. Попал! Что-то живое, трепыхающееся, забилось на конце палки. Я выдернул острогу – на ней висела рыбина, приличная такая, грамм на семьсот, и отчаянно била хвостом, разбрызгивая светящиеся капли.

– Ага! – заорал я победно. – Получил! Есть контакт!

Рыбина извивалась, пытаясь сорваться, но я держал крепко. Вышел на берег, прижал добычу камнем и, пока она трепыхалась, полоснул ножом по жабрам. Контрольный удар, так сказать. Рыба дернулась в последний раз и затихла.

Я смотрел на нее и чувствовал себя первобытным охотником. Пещерным человеком, мать его, который только что добыл мамонта. Правда, мамонт был размером с селедку, но эмоции – те же.

– Ну что, – сказал я рыбе. – Сейчас мы из тебя сделаем шашлык. Извини, братан, такова жизнь. В этом мире или ты ешь, или тебя едят.

С костром пришлось повозиться. Зажигалки нет, камни есть, грибная труха есть. Я набрал сухих грибов, настрогал трухи и принялся высекать искры. Минут через сорок, когда я уже охрип материться, труха задымилась, потом занялась, и я наконец-то развел огонь.

Рыбу я зажарил прямо на палке, как шашлык. Мясо оказалось белое, плотное, и пахло… рыбой. Обычной рыбой. Никакой серы, никакой кислоты. Я откусил кусок и чуть не заплакал от счастья. Это было божественно. Соленое, горячее, настоящее. Я сожрал всю рыбину, облизал пальцы и почувствовал, что жизнь, в общем-то, налаживается.

– Ничего, – сказал я, глядя в огонь. – Прорвемся. Громовы не сдаются. Громовы жрут светящуюся рыбу и радуются.

Я сидел у костра, грелся и уже начал подумывать, как бы соорудить себе какую-никакую одежду из грибных волокон, когда услышал звуки.

Сначала я подумал, что показалось. Ну, знаете, после стресса бывает – уши глючат. Но звуки не прекращались. Голоса. Человеческие голоса.

Я вскочил, схватил палку с обгоревшим концом (все-таки оружие) и уставился в ту сторону, откуда доносились звуки.

Из-за скального выступа, метрах в ста от меня, вышли люди.

Настоящие люди. В смысле – двуногие, прямоходящие, без перьев и чешуи. Их было человек десять – мужчины, женщины, пара подростков. Одеты они были в какие-то шкуры, мехом наружу, и вооружены копьями с каменными наконечниками. И, самое главное, они были белокожие. Не просто светлокожие, а именно белые, как бумага, будто никогда не видели солнца. И глаза – огромные, навыкате, как у сов, с большими зрачками.

Первобытные люди, мелькнула мысль. Пещерные жители. Эволюционировали в условиях постоянного полумрака.

Увидев меня, они замерли. Все разом, как по команде. Я тоже замер, сжимая палку. Неизвестно, как они отреагируют на чужака. Могут и копьями попотчевать.

Один из них, видимо, старший – с седыми патлами, в высокой шапке из перьев какого-то местного ящера – шагнул вперед и уставился на меня своими огромными глазищами. Смотрел долго, не мигая, как удав на кролика. Потом перевел взгляд на небо, вернее, на черный потолок, откуда я свалился. Потом снова на меня.

И вдруг бухнулся на колени.

За ним – остальные. Все попадали на колени, как подкошенные, и забормотали что-то на своем языке. Звучало это как журчание ручья – много гласных, шипящих, никаких твердых согласных.

– Ну е-мое, – сказал я в растерянности. – Вы чего, ребят?

Старик в перьях поднял голову, посмотрел на меня с благоговейным ужасом и произнес одно слово:

– А-на-ха-ра!

Остальные подхватили хором:

– А-на-ха-ра! А-на-ха-ра!

Я оглянулся. Может, они не мне? Может, у меня за спиной кто-то стоит? Но за спиной никого не было. Только море, скалы и догорающий костер.

– Ребята, – сказал я осторожно. – Вы меня с кем-то путаете. Я не Анахара. Я Алексей. Громов. Геолог. Из Нижней Салды.

Они не реагировали. Только кланялись и бормотали.

Старик подполз ко мне на коленях, протянул руку и осторожно, с трепетом, коснулся моей ноги. Потом убрал руку, посмотрел на свои пальцы, будто ожидал, что они засветятся, и снова бухнулся лбом в песок.

– А-на-ха-ра, – прошептал он. – Ка-а-ли-ма.

– Ну, допустим, – вздохнул я. – Если я Анахара, то кто тогда вы?

Старик поднял голову, ткнул себя в груду костлявым пальцем:

– Кирд. Кирд ша-а-ман.

И обвел рукой остальных:

– Вер-ли-о-ки. Люди. (это почти что по-русски)

Так я познакомился с племенем Верлиоки.

– Значит, Верлиоки, – повторил я, пробуя слово на вкус. – А почему Верлиоки? Вернее, кто такие Верлиоки?

Старик Кирд (шаман, мать его, а не просто старик) понял вопрос по интонации. Он встал, отряхнул колени и принялся объяснять – жестами, отдельными словами и картинками на песке.

Верлиоки – люди. Настоящие люди, в отличие от других, которые живут там, – он махнул рукой в темноту, – и которые не люди, а чудовища. Верлиоки живут здесь, у Великой Воды, охотятся на ящеров, собирают светящиеся грибы и молятся духам. Духи – это те, кто живет наверху, – старик ткнул пальцем в черный потолок, – и иногда падает вниз. Как я.

– Так вы что, думаете, я дух? – уточнил я.

Кирд закивал с таким энтузиазмом, что его перья на шапке затряслись.

– А-на-ха-ра! – повторил он. – Дух с неба! Великий дух!

И тут до меня дошло, что я понимаю! И даже могу говорить на языке аборигенов, кстати, очень похожем на праславянский. Наверное, это действие амулета. Ну хоть что-то.

Я посмотрел на себя. Майка, трусы, носки, босые ноги в ссадинах. Дух с неба, мать его, в рваных трусах. Прямо Зевс Олимпийский, только без лаврового венка.

– Кирд, – сказал я осторожно. – А почему я – дух? Может, я просто человек, который упал?

Старик замотал головой так, что перья затряслись еще сильнее.

– Люди не падают с неба, – сказал он. – Люди живут внизу. С неба падают только духи. И боги. Ты – дух. Я вижу. В тебе сила.

Он подошел поближе, уставился мне в глаза своими огромными глазищами. Вблизи это было жутковато – глаза занимали пол-лица, как у инопланетянина из дешевого фильма.

– В тебе огонь, – прошептал Кирд. – Другой огонь. Не наш. Ты пахнешь грозой. Ты упал с неба, но не разбился. Ты живой. Ты – дух.

Я хотел возразить, что упал я в воду, поэтому и не разбился, но потом подумал: а зачем? Если они считают меня духом – тем лучше. Духов, наверное, не едят. Духам, наверное, приносят жертвы и кормят. А жрать очень хочется.

– Ладно, – сказал я. – Допустим, я дух. И что дальше?

Дальше началось самое интересное. Кирд залопотал что-то быстро, возбужденно, размахивая руками. Женщины в племени заохали, закачались, мужчины закивали. Потом двое молодых верлиоков подскочили ко мне, взяли под руки (осторожно, с почтением) и повели к скалам.

– Эй, – сказал я. – А куда мы? Мои вещи!

Какие вещи, Громов? У тебя только нож и амулет. Нож я сунул в карман (в кармане трусов – остроумно, да?), амулет висел на шее. Остальное – сгорело, сожрано или потеряно.

Меня привели в пещеру. Не просто пещеру, а целый грот, освещенный теми же светящимися грибами, только здесь их было много, они росли на стенах и на специальных подставках. В гроте было тепло, пахло дымом, жареным мясом и еще чем-то пряным. В центре горел костер, вокруг сидели люди – верлиоки, человек двадцать. Женщины с детьми, старики, несколько охотников.

Увидев меня, они все замерли, потом разом бухнулись на колени и затянули то же самое:

– А-на-ха-ра! А-на-ха-ра!

– Да встаньте вы, – поморщился я. – Неудобно же. Я, может, сам не свой. Я, может, в гости пришел, а вы тут лежите.

Кирд что-то крикнул, и они поднялись. Но смотрели на меня по-прежнему с благоговейным ужасом.

Меня усадили на самое почетное место – у костра, на шкуру какого-то зверя, мягкую и теплую. Женщина (молодая, кстати, симпатичная, если привыкнуть к большим глазам) подала мне деревянную миску с мясом. Жареное мясо, нарезанное кусками, дымилось и пахло так, что у меня слюни потекли рекой.

– Ешь, дух, – сказал Кирд. – Ешь, набирайся сил.

Я не заставил себя упрашивать. Схватил кусок, впился зубами. Мясо было жестковатым, но вкусным – похоже на кролика или что-то вроде. Я жрал, не обращая внимания на приличия, а верлиоки сидели вокруг и смотрели на меня, как дети на Деда Мороза.

Наевшись, я откинулся на шкуру и почувствовал, как по телу разливается блаженное тепло. Живот набит, в пещере тепло, рядом люди – пусть странные, пусть с глазами по пол-лица, но люди. Не ящеры, не монстры.

– Кирд, – сказал я, когда смог говорить. – Расскажи мне об этом мире. Где я? Что здесь? Как мне вернуться?

Шаман понимающе кивнул, подбросил в костер грибов – те зашипели, загорелись ярче. Сел напротив, уставился на меня своими глазищами.

– Мир большой, – начал он. – Очень большой. Мы живем у Великой Воды. Там, – он махнул в сторону моря, – вода до самого края. Там, – махнул в другую сторону, – скалы и леса. Светящиеся леса. Там живут ящеры, там мы охотимся.

– А люди? – спросил я. – Кроме вас, есть люди?

Кирд помрачнел. Нахмурился, почесал свой костлявый подбородок.

– Есть, – сказал он неохотно. – Другие племена. Но мы с ними не дружим. Они злые. Они крадут наших детей, убивают наших охотников. Они живут далеко, у Черной скалы. И у них есть железо.

Я насторожился:

– Железо? Откуда у них железо?

Кирд пожал плечами:

– Железо падает с неба. Иногда. Наши предки говорили, что когда-то его было много. Но теперь мало. А те, у Черной скалы, умеют его плавить. Они сильные. Мы их боимся.

Я задумался. Железо с неба – это метеориты. Значит, метеориты здесь падают. И местные умеют их плавить. Уже цивилизация, мать ее, не каменный век.

– А как вернуться наверх? – спросил я. – Туда, откуда я упал?

Кирд посмотрел на меня с удивлением:

– Зачем? Там нет жизни. Там только холод и тьма. Наши предки ушли оттуда давно, очень давно. Там живут только духи. И боги. А люди живут здесь.

– Боги? – переспросил я. – Какие боги?

Шаман понизил голос, оглянулся, будто боялся, что его подслушают.

– Слепые боги, – прошептал он. – Они живут в центре мира, там, где Черное солнце. Они не видят, но они всё чувствуют. Они спят, но иногда просыпаются. И тогда… – он зябко передернул плечами. – Лучше не будить слепых богов.

Черное солнце. Снова Черное солнце. Я машинально потрогал амулет на шее. Кирд увидел это – и его глаза расширились еще больше (хотя куда уж больше).

– Откуда у тебя это? – выдохнул он. – Это же знак богов! Знак Черного солнца!

Я снял амулет, протянул ему.

– Нашел на берегу. Когда выбрался из воды.

Кирд взял амулет дрожащими руками, повертел, протер пальцем. Потом вернул мне и поклонился.

– Ты не простой дух, – сказал он с благоговением. – Ты посланник богов. Само Черное солнце привело тебя к нам.

– Да не посланник я, – отмахнулся я. – Просто нашел…

Но Кирд уже не слушал. Он поднялся, раскинул руки и затянул песнопение. Верлиоки подхватили. В пещере поднялся такой галдеж, что заложило уши.

Я вздохнул и откинулся на шкуру.

– Ну вот, Громов, – сказал я себе. – Ты уже не просто дух. Ты посланник богов. Карьера растет. Через неделю, глядишь, в главные боги выбьешься. Если, конечно, эти слепые боги не обидятся, что ты их именем прикрываешься.

Костер потрескивал, верлиоки пели, и где-то вдалеке, за стенами пещеры, мерцало светящееся море. Я закрыл глаза и провалился в сон – первый нормальный сон за долгое время.

Мне снилось Черное солнце. Оно смотрело на меня и молчало. Но в его молчании чувствовалась угроза.

Или предупреждение.

Глава 4,

в которой Громов постигает местную философию, пробует местную кухню и узнает, куда ходить категорически не рекомендуется

Проснулся я от того, что кто-то трогал мою ногу.

Первая мысль – рапторы вернулись и сейчас начнут откусывать конечности. Я дернулся, вскочил, схватил первое, что попалось под руку (какой-то костяной нож) и приготовился дорого продать свою жизнь.

Но это были не рапторы. Это была местная детвора – трое мелких верлиоков с огромными глазищами, которые с благоговейным ужасом пялились на меня и тыкали пальцами в мои ноги. Вернее, в то, что от них осталось.

А осталось, скажу я вам, зрелище не для слабонервных. Ступни были стерты в кровь, распухли и покрылись волдырями. Ходить по местной гальке босиком – то еще удовольствие, я это уже прочувствовал на собственной шкуре.

– Чего уставились? – буркнул я по-русски. – Людей не видели?

Дети, конечно, не поняли ни слова, но отпрянули. Тут же подошла женщина – та самая, что кормила меня вчера. Молодая, миловидная, с длинными светлыми волосами и глазами, в которых можно было утонуть. Не в прямом смысле – в прямом они просто огромные, а в переносном – взгляд у нее был добрый, заботливый.

Она что-то сказала, показывая на мои ноги, потом на миску с какой-то зеленой кашицей.

– Лечить? – догадался я. – Давай, лечи. Хуже уже не будет.

Женщина улыбнулась (улыбка у нее была красивая, несмотря на нестандартную комплектацию глаз) и принялась мазать мои ступни этой кашицей. Зелень пахла травами, мятой и еще чем-то терпким. И, о чудо, боль стала утихать почти сразу. То ли реально помогало, то эффект плацебо, но через полчаса я уже мог шевелить пальцами без криков.

– Спасибо, – сказал я. – Как тебя зовут?

Она поняла вопрос, ткнула себя в грудь:

– Ли-а-на.

– Лиана? – переспросил я. – Красивое имя. Для подземного мира даже слишком цивильное.

Лиана снова улыбнулась и убежала по своим делам. А в пещеру вошел Кирд – величественный, в своей дурацкой шапке из перьев, с посохом, украшенном светящимися камушками.

– А-на-ха-ра проснулся, – констатировал он. – Хорошо. Будем говорить.

– Будем, – согласился я. – Только давай без этих "Анахара". Зови меня Алексей. Или Леха. Или Громов. Короче, имя у меня есть.

Кирд попробовал:

– Ак-сей? Лех-ха? Гро-мов?

– Леха пойдет, – махнул я рукой.

– Леха, – повторил шаман, смакуя слово. – Странное имя. Но ты дух, тебе можно.

– Кирд, – сказал я серьезно. – Я не дух. Я человек. Просто с поверхности.

– С поверхности, – эхом отозвался Кирд. – А что такое поверхность? Это там, где светит Большое Солнце? Наши предки говорили о нем. Они пришли отсюда, – он топнул ногой, – и ушли туда, – ткнул пальцем вверх. – А потом вернулись. Потому что там стало холодно и страшно.

Я присвистнул. Вот это новость! Верлиоки – потомки тех, кто ушел на поверхность, а потом вернулся? Да это же целая историческая драма! Надо будет расспросить подробнее, но позже. Сначала – основы выживания.

– Кирд, – сказал я. – Расскажи мне об этом мире. Что здесь есть? Чего нет? Где опасно? Где безопасно? Мне нужно знать, чтобы выжить.

Шаман кивнул, уселся напротив, подбросил в костер грибов – те зашипели, загорелись ярче, наполняя пещеру теплым светом.

– Слушай, Леха, – начал он. – Я расскажу. А ты запоминай.

О металлах

– Первое, что ты должен знать, – Кирд поднял костлявый палец. – Здесь почти нет металла. Совсем нет. Только то, что падает сверху.

Он порылся в своей сумке, висящей на поясе, и достал кусок темного, оплавленного металла размером с кулак.

– Это, – он протянул мне находку. – Упало с неба. Давно. Еще мой дед нашел. Мы называем это "небесный камень". Он твердый, тяжелый. Из него можно сделать наконечник для копья или нож. Но его мало. Очень мало.

Я взял метеорит, повертел. Обычный железный метеорит, с вкраплениями никеля. На Земле такие находят, но здесь это на вес золота.

– А плавить вы умеете? – спросил я.

– Плавить? – не понял Кирд.

– Ну, греть сильно, чтобы металл стал жидким, а потом лить в форму.

Шаман замахал руками:

– Нет, нет! Так нельзя! Металл нельзя греть сильно – он портится. Мы просто бьем камнем по "небесному камню", откалываем куски, затачиваем.

Я вздохнул. Технологии здесь, судя по всему, были на уровне позднего палеолита. Металл есть, но обрабатывать его не умеют, кроме как холодной ковкой. А плавить – боятся.

– Ладно, – сказал я. – Про металл понял. А что с остальным?

О свете

– Свет, – Кирд обвел рукой пещеру. – Свет везде. Но это не такой свет, как наверху, про который говорили предки. Это живой свет.

Он подошел к стене, сорвал светящийся гриб, поднес к моему лицу.

– Грибы. Они растут везде. Они едят камни и воду, а отдают свет. Их можно есть – некоторые, не все. Те, что мы едим, – он показал на грибы поменьше, с зеленоватым свечением, – они вкусные. А те, что большие и светятся синим, – ядовитые. Их нельзя трогать.

– А лишайники? – спросил я, вспомнив, как в школе проходил симбиоз грибов и водорослей.

– Лишайники? – Кирд задумался. – А, это те, что на скалах, как короста? Они тоже светятся. Но их едят только ящеры. Людям они не нравятся – горькие.