Сборник сказок

Дракон, который боялся огня

-–

Все в Долине Трёх Вершин знали: дракон Пых – самый страшный дракон в мире.

Об этом говорили пастухи, которые никогда его не видели. Об этом пели барды, которые видели его один раз и издалека. Об этом знали дети, которым рассказывали на ночь, чтобы те не капризничали за ужином. «Будешь баловаться – придёт Пых».

Пых жил на горе Серый Клык уже двести лет. Гора была высокая, мрачная, обвитая туманом почти круглый год. Никто туда не ходил. Это устраивало всех – и жителей долины, и особенно самого Пыха.

Потому что Пых боялся огня.

-–

Это случилось давно, когда он был ещё совсем молодым драконом – пятидесяти лет от роду, почти детёнышем по меркам его народа. Он сидел у себя в пещере, старательно дышал, пыхтел, надувал щёки и ничего не получалось. Все его братья и сёстры уже давно умели. Старший брат Громовик пускал такое пламя, что плавил камни. Сестра Зарница поджигала леса на другом конце горизонта просто для развлечения.

А Пых выдыхал тёплый воздух. Чуть теплее, чем обычный. Совсем чуть-чуть.

Однажды он всё же попробовал. Набрал в лёгкие воздуху, зажмурился, выдохнул изо всех сил – и что-то пошло не так. Пламя вышло не вперёд, а назад, внутрь, и обожгло его самого так, что он три недели лежал на холодных камнях и пил ледяную воду из горного ручья.

С тех пор он больше не пробовал.

Вместо этого Пых стал мастером репутации.

-–

Репутация – это, если вдуматься, вещь куда более практичная, чем огонь.

Огонь нужно поддерживать, расходовать, демонстрировать. Репутация работает сама. Достаточно было однажды – триста лет назад, ещё до Пыха – какому-то дракону сжечь пару деревень, и вот уже каждый дракон на каждой горе автоматически считается опасным. Несправедливо по отношению к мирным драконам, зато очень удобно для Пыха.

Он поддерживал миф тщательно и методично.

Раз в месяц спускался с горы на рассвете – медленно, с расправленными крыльями, – и пролетал над долиной. Не делал ничего. Просто летал. Этого было достаточно: люди разбегались, прятались по домам, закрывали ставни. Потом неделю обсуждали между собой, как страшно было смотреть.

На самом деле, если бы кто-нибудь присмотрелся по внимательнее, он заметил бы, что дракон летит немного боком, слегка нервно, и что пасть у него плотно закрыта – не потому что он сдерживает пламя, а потому что боится случайно кашлянуть.

Но никто не присматривался. Никто не хотел.

-–

Дома у Пыха было уютно.

Три смежные пещеры на северном склоне Серого Клыка. В первой он спал на куче мягкого мха, который собирал по ночам в нижней части горы. Во второй читал – у него была неплохая библиотека, собранная за двести лет: в основном история, немного поэзии, несколько трактатов по философии и один очень потрёпанный сборник кулинарных рецептов, который он нашёл когда-то у дороги и перечитывал чаще всего. В третьей пещере Пых хранил всякое разное: запасы холодного чая в глиняных горшках, шерстяные варежки (у него мёрзли лапы по ночам), коллекцию красивых камней и засушенные цветы.

Цветы его особенно радовали. Он не знал, как они называются. Просто когда видел красивый – срывал и нёс домой.

Жизнь была тихая и, в целом, хорошая.

Пока не явился рыцарь.

-–

Рыцаря звали Конрад, и он был совершенно неподходящим человеком для убийства дракона.

Во-первых, ему было шестьдесят три года – возраст, когда разумные рыцари давно уходили на покой и разводили кур. Во-вторых, его меч заржавел настолько, что, скорее всего, переломился бы при первом же ударе. В-третьих, поднимаясь на гору, он запыхался и несколько раз садился отдохнуть, что Пых наблюдал сверху с нарастающим беспокойством.

Он мог просто не выходить. Сидеть в пещере, пока рыцарь не уйдёт.

Но рыцарь не уходил. Он добрался до площадки перед входом в пещеру, снял шлем, вытер лоб и крикнул в темноту:

– Дракон! Я знаю, что ты там. Мне нужно поговорить.

Пых решил выйти и напугать его достаточно, чтобы тот ушёл сам.

Он вышел. Расправил крылья. Оскалился. Рыкнул – достаточно убедительно, как ему казалось.

Рыцарь посмотрел на него и сел на камень.

– Хорошо, – сказал рыцарь. – Ты закончил? У меня больные колени, стоять тяжело.

Пых растерялся. Такого не было в сценарии.

Он рыкнул ещё раз, на всякий случай.

– Слышал уже, – сказал Конрад. – Садись, поговорим.

-–

Рыцарь пришёл не убивать его. Он пришёл с просьбой.

В долине объявился другой дракон – молодой, наглый, с безупречным огнём и полным отсутствием манер. За последний месяц он сжёг три фермы, разогнал рыночную ярмарку и уничтожил единственный мост через реку Сива просто потому, что тот ему не понравился.

– Нам нужен Пых, – сказал Конрад просто. – Ты здесь живёшь двести лет. Ты наш дракон. Ты должен его прогнать.

– Почему я? – спросил Пых и сам удивился, что ответил словами, а не рычанием.

– Потому что ты страшнее, – сказал Конрад.

Долгая пауза.

– Ты в этом уверен? – спросил Пых осторожно.

– Ты живёшь здесь двести лет, – повторил рыцарь. – И за двести лет не тронул ни одного человека. Ни одной фермы. Ни одной курицы, если уж на то пошло. Значит, либо ты очень страшный и тебе всё равно, либо ты очень умный и тебе незачем. В любом случае – ты тот, кто нам нужен.

Пых смотрел на старого рыцаря. Рыцарь смотрел на Пыха. Где-то внизу в долине поднимался дымок – снова что-то горело.

– Я подумаю, – сказал Пых.

– Думай быстро, – сказал Конрад. – У нас скоро не останется строении и мостов.

-–

Всю ночь Пых лежал на своём мху и думал.

Дракона звали Форх, и Пых видел его несколько раз – тот летал низко, с вызовом, и однажды пролетел совсем близко от Серого Клыка, будто проверяя границы. Форх был вдвое моложе, в полтора раза крупнее и умел делать то, что Пых не умел: выдыхать огонь длинными ровными струями, как из кузнечного меха.

Сражаться с ним не имело смысла. Пых бы проиграл.

Но ведь рыцарь сказал не «убей» – рыцарь сказал «прогони».

А это совсем другая задача.

-–

Пых прилетел к Форху на рассвете.

Форх сидел на развалинах чужого амбара и завтракал – методично, с аппетитом, не обращая внимания на воющих где-то вдали собак.

– Форх, – сказал Пых.

Молодой дракон поднял голову. Посмотрел. И явно не был впечатлён.

– Это моя долина, – сказал Пых.

– Теперь моя, – ответил Форх.

– Нет, – сказал Пых. – Послушай меня внимательно. Я живу здесь двести лет. За двести лет я не тронул ни одного человека. Ты знаешь, почему?

Форх пожал крыльями.

– Потому что мне не нужно, – сказал Пых. – Я достаточно страшен без этого. Тебе приходится жечь, потому что иначе тебя не боятся. Мне не приходится. Это и есть разница между нами.

Форх смотрел на него с нескрываемым скептицизмом.

– Докажи, – сказал он.

И вот тут Пых понял, что зашёл в тупик.

-–

Он стоял перед молодым драконом – без огня, без реального оружия, и думал очень быстро.

Потом вспомнил кое-что.

– Хорошо, – сказал Пых. – Я покажу тебе кое-что. Только один раз. Смотри внимательно.

Он набрал воздух – много воздуха, больше чем когда-либо. Почувствовал знакомый страх, жжение изнутри, панику. Зажмурился.

И выдохнул не вперёд.

Он выдохнул вниз, в камень под собой.

Ничего зрелищного не произошло. Не было огненного столба, не было взрыва. Просто камень под лапами Пыха начал медленно краснеть, потом светлеть, потом – расплавился. Пых стоял посреди небольшого озерца жидкого камня и смотрел на Форха совершенно спокойно.

– Я не жгу деревни, – сказал он тихо, – потому что мне незачем. Но могу.

Это была правда. Он обнаружил это только что – прямо сейчас, в эту минуту. Двести лет он думал, что сломан. Оказалось – просто устроен иначе.

Форх смотрел на расплавленный камень под чужими лапами.

Потом молча расправил крылья.

И улетел.

-–

В долине Пыха встречали странно.

Люди выходили из домов – осторожно, шли вдоль стен, с детьми за спиной. Смотрели на него так, как всегда смотрели: со страхом, который казался им уважением. Конрад стоял впереди и тихонько кивнул – мол, спасибо.

Пых кивнул в ответ.

Он уже собирался улетать обратно на гору, когда с края толпы выбежал маленький мальчик – лет семи, не больше, с рыжими вихрами и полным отсутствием инстинкта самосохранения.

– Подожди! – крикнул мальчик. – Ты, правда, самый страшный дракон?

Пых остановился.

– Правда, – сказал он.

– А почему ты ничего не жжёшь?

Долгая пауза.

– Потому что мне нравится долина, – сказал Пых.

Мальчик подумал секунду.

– А тебе не одиноко там, наверху?

Пых открыл пасть, чтобы сказать «нет». И закрыл её обратно.

– Иногда, – сказал он.

– Я могу приходить, – предложил мальчик серьёзно, как будто это было самое обычное дело. – Если хочешь. Я умею молчать. Мама говорит, что нет, но она ошибается.

За спиной мальчика толпа замерла. Конрад прикрыл глаза рукой – не то от солнца, а чтобы не смотреть на то, что будет дальше.

– Хорошо, – сказал Пых.

-–

Мальчика звали Том, и он действительно умел молчать.

По крайней мере, первые десять минут каждого визита. Потом начинал говорить – про козла, который сбежал с фермы, про то, что в реке появилась большая рыба, про то, справедливо ли, что старшим братьям достаётся больше пирога.

Пых слушал. Изредка отвечал.

Том никогда не спрашивал про огонь. Пых не знал, может мальчику было неинтересно, или потому что мальчик догадался. Но как-то раз, когда они сидели рядом на площадке перед пещерой и смотрели на долину внизу, Том сказал вдруг:

– Знаешь, мой папа боится высоты. Очень боится. Но он починил крышу на нашем доме, когда больше некому было.

– И что? – спросил Пых.

– Ничего, – сказал Том. – Просто рассказал.

Пых посмотрел на долину. На три вершины вокруг. На дымок из труб внизу – мирный, очажный.

– Понятно, – сказал он.

-–

Прошло время.

В долине говорили разное. Одни говорили, что Пых прогнал чужого дракона огнём такой силы, что земля расплавилась. Другие говорили, что он просто посмотрел – и того дракона как ветром сдуло. Третьи говорили, что видели, как дракон разговаривал с мальчиком Томом, и это страшнее всего остального, потому что непонятно.

Пых знал обо всех этих версиях. Он не опровергал ни одну.

Репутация – это, в конце концов, история, которую рассказывают другие. А истории живут своей жизнью.

Главное – знать, какая из них, правда.

-–

Той ночью Пых долго не мог заснуть.

Он лежал в пещере, смотрел в каменный потолок и думал – не о Форхе, не о расплавленном камне, не о репутации. Он думал о том, что двести лет боялся быть собой. Прятал варежки. Пил холодный чай. Держал пасть закрытой. И всё равно – вот странность – остался именно собой. Страх не помешал. Страх просто шёл рядом, как старый пёс, которого никто не просил, но и не прогонял.

Он осторожно выдохнул на глиняный горшок с водой.

Вода нагрелась. Не закипела – просто стала тёплой. Правильной температуры.

Пых попробовал чай. Закрыл книгу. И впервые за двести лет не проверил, надёжно ли заперта пещера.

Снаружи шёл снег. Внизу, в долине, в одном из домов не спал мальчик с рыжими вихрами. Он смотрел в окно на гору Серый Клык – туда, где не было ни огня, ни грохота, только тёмный силуэт на фоне звёзд. Том не знал, почему это успокаивает. Просто знал, что там кто-то есть.

Он закрыл глаза и уснул.

Много лет спустя Том будет рассказывать своим детям про дракона с горы Серый Клык. Не про огонь – про то, что тот умел слушать. Дети будут немного разочарованы. А он – нет.

-–

*Мораль этой сказки, если вам очень нужна мораль:*

*Иногда то, чего мы боимся, – не сломано. Просто устроено иначе.*

*А иногда достаточно просто знать, что там, в темноте, кто-то есть.*

-–

Золотая рыбка уволилась

-–

Всё началось с того, что Рыбка написала заявление.

Не на бумаге – бумага в воде расползается. Она написала его на песке, на самом дне, аккуратными круглыми буквами, придерживая плавником ракушку вместо ручки. Потом перечитала. Исправила одно слово. Перечитала ещё раз.

Осталась довольна.

Заявление гласило:

*«Я, Золотая Рыбка, проработавшая в должности исполнительницы желаний триста лет без выходных и отпуска, настоящим уведомляю о своём уходе по собственному желанию. Причина: собственное желание. Срок отработки: ноль дней. С уважением, Рыбка.»*

Она свернула его в трубочку – мысленно, потому что плавниками это неудобно – и отправила наверх пузырьком воздуха.

Пузырёк лопнул на поверхности.

Никто не ответил.

Рыбка подождала три дня. Потом решила, что молчание – знак согласия, и официально считает себя свободной.

-–

Триста лет – это очень долго, если вдуматься.

За триста лет Рыбка исполнила две тысячи четыреста семьдесят три желания. Она считала. У неё было много времени на счёт – пока плыла обратно на дно после очередного вызова, пока ждала следующего рыбака, пока смотрела, как очередной человек уходит с берега довольный, даже не обернувшись.

Первую тысячу лет – то есть примерно первые тысячу лет до неё, потому что она сама начала позже, – люди просили в основном простое: еды, крова, здоровья. Рыбка не жаловалась. Это было понятно и даже трогало.

Потом пришли деньги. Потом власть. Потом «хочу, чтобы сосед Митрофан споткнулся». Рыбка исполняла. Работа есть работа.

Но последние лет сто стало совсем невыносимо.

Люди приходили и просили вещи, которые уже имели. Любви – у тех, кого дома ждала семья. Смысла – у тех, кто просто не смотрел по сторонам. Счастья – формулируя его так расплывчато, что Рыбка каждый раз гадала, что именно подсыпать в реальность, чтобы не ошибиться.

Один мужчина попросил «чтобы всё было хорошо». Рыбка честно потратила на это три дня и пришла к выводу, что у него и так всё было хорошо. Она добавила ему солнечный день и ушла, чувствуя профессиональную неудовлетворённость.

Последней каплей стала женщина, которая попросила желание на «потом, на всякий случай, вдруг пригодится».

Рыбка вернулась на дно и написала заявление.

-–

Первые дни свободы были странными.

Рыбка плавала. Просто плавала – без цели, без маршрута, без ощущения, что где-то на берегу её ждут. Это оказалось на удивление сложно. Триста лет она двигалась от вызова к вызову, и теперь, когда вызовов не было, она всё время оглядывалась – не машет ли кто-нибудь с берега, не тянет ли сеть.

Никто не махал. Никто не тянул.

На пятый день она обнаружила грот, который раньше проплывала мимо. Внутри было тихо, темновато и очень красиво – стены поросли розовыми водорослями, на дне лежали камни, которые светились слабым голубым светом по ночам.

Рыбка осталась там на день. Потом на два. Потом поняла, что никуда не торопится, и осталась на совсем.

Она смотрела на голубые камни и думала о том, что никогда раньше не останавливалась достаточно надолго, чтобы что-то заметить.

-–

На двенадцатый день её нашёл рыбак.

Не тот старик, не его жена – те давно умерли, как и следующие сорок поколений после них. Этого рыбака звали Алёша, ему было двадцать шесть лет, и он закинул сеть совершенно случайно именно в то место, где жила Рыбка – потому что отвлёкся на чаек и промахнулся мимо обычного места.

Рыбка попалась.

Алёша вытащил её, посмотрел, охнул – такой рыбы он никогда не видел, золотая, светится прямо в руках – и уже открыл рот, чтобы загадать желание. Это знали все: поймаешь золотую рыбку – загадывай.

– Подожди, – сказала Рыбка.

Алёша подавился воздухом.

– Я уволилась, – сказала Рыбка. – Официально. Три недели назад.

Алёша смотрел на неё. Рыбка смотрела на него. Волны плескались о борт лодки.

– Уволилась, – повторил он. – А так можно?

– Уже можно, – сказала Рыбка. – Отпусти меня, пожалуйста.

Алёша помолчал секунду. Потом спросил – не потому что хотел поймать её на слове, а просто потому, что стало интересно:

– А если я всё равно загадаю?

– Тогда я уплыву и ничего не произойдёт, – сказала Рыбка. – Я больше не исполняю. Механизм отключён.

– Понятно, – сказал Алёша. – А что ты теперь делаешь?

Рыбка немного помолчала. Это был хороший вопрос – первый хороший вопрос за триста лет, если не считать нескольких детей, которые иногда спрашивали «а ты сама чего хочешь?» и которым взрослые тут же говорили «не мешай, не видишь – рыбак занят».

– Живу, – сказала она.

– Это хорошо, – сказал Алёша и опустил ладони в воду.

Рыбка уплыла.

-–

Потом она думала об этом разговоре долго – на дне, в своём гроте, глядя на голубые камни.

Триста лет её спрашивали только об одном: *что ты можешь дать мне?* Даже те, кто был добр – а добрые попадались, она помнила каждого, – всё равно, в конце концов, формулировали желание и уходили. Никто не спрашивал, как она. Никто не смотрел на неё как на кого-то, у кого может быть своя жизнь.

Кроме детей. И вот этого Алёши, которому просто стало интересно.

Она не обижалась. Это была работа, и она делала её хорошо. Но теперь, когда работа закончилась, Рыбка с удивлением обнаружила, что внутри – там, где триста лет было только «следующее желание» – оказалось довольно много места.

И она понятия не имела, чем его заполнить.

Это было страшно. И одновременно – это было лучшее, что с ней случалось за триста лет.

-–

Она начала с малого.

Выучила имена всех рыб в своей части реки. Раньше она их не замечала – проплывала мимо, сосредоточенная на береге. Оказалось, рыбы интересные: у каждой была своя история, своя территория, свои странности. Старый сом по имени Борода жил под корягой и делал вид, что спит, хотя не спал никогда. Две форели-сестры всегда плавали синхронно и, кажется, обижались, если их замечали по отдельности. Маленький ёрш, которого все звали просто Ёрш, задавал вопросы без остановки и напоминал Рыбке тех самых детей с берега.

Она подружилась с Ершом. Он её раздражал и одновременно очень нравился.

Потом она открыла, что умеет петь. Не знала раньше – не было повода пробовать. Пела она негромко, без слов, и голубые камни в гроте начинали светиться чуть ярче, когда она пела. Может, совпадение. Может, нет.

Потом научилась читать течение – предсказывать, откуда придёт холодная вода, где завтра будет тихо, а где поднимется муть со дна. Это было абсолютно бесполезное умение. Именно поэтому оно ей нравилось.

-–

Алёша пришёл снова через месяц.

Не с сетью – просто на лодке, без снастей, в неурочный час. Сел, опустил руку в воду и сказал:

– Рыбка, ты здесь?

Она подплыла. Не потому что должна была – просто захотела.

– Здесь, – сказала она.

– Я просто проверить, – сказал Алёша. – Всё нормально?

– Всё нормально, – сказала Рыбка и подумала, что это чистая правда. – А у тебя?

– Да в целом, – сказал он. – Лодку починил. Мама болела – теперь лучше.

– Это хорошо, – сказала Рыбка.

Они помолчали. Солнце двигалось по воде рябью. Где-то в глубине Ёрш гонялся за мальком и, кажется, комментировал это вслух.

– Ты не жалеешь? – спросил Алёша. – Что уволилась?

Рыбка подумала.

– Нет, – сказала она. – Но иногда думаю о тех, кто приходил. Некоторых жалко.

– Почему?

– Потому что они так и не поняли, чего хотят, – сказала Рыбка. – Приходили ко мне, но это же не решение. Это просто… пауза.

Алёша кивнул медленно, как будто это касалось и его тоже.

– Ну и ладно, – сказал он. – Может, разберутся.

– Может, – согласилась Рыбка.

Он приходил ещё. Не каждый день – у него была своя жизнь, своя лодка, своя река. Но иногда. И каждый раз они разговаривали – не о желаниях, не о чудесах, а о том, что происходит: у него на берегу, у неё под водой.

Это было, если честно, лучше, чем исполнять желания.

Намного лучше.

-–

Однажды осенью, когда вода стала холодной и прозрачной, Рыбка лежала на дне своего грота и смотрела, как голубые камни светятся в темноте.

Она думала о том, что триста лет провела, исполняя чужие желания – и ни разу не спросила себя, чего хочет сама. Не потому что боялась ответа. Просто не догадалась, что можно спросить.

Оказалось, что она хочет совсем немного.

Грот с голубыми камнями. Ёрш, который задаёт глупые вопросы. Умение читать течение. Голос, который заставляет камни светиться ярче.

И человека на лодке, который иногда опускает руку в воду и спрашивает: ты здесь?

Она закрыла глаза.

*Здесь,* – подумала она. – *Я здесь.*

-–

*Мораль этой сказки, если вам очень нужна мораль:*

*Иногда самое смелое желание – это перестать исполнять чужие.*

*А иногда достаточно одного человека, который спрашивает «как ты?» – и не уходит, не ждёт чуда.*

-–

Баба-Яга открывает турагенство

-–

Идея пришла в голову в четверг.

Яга сидела на крыльце избушки, пила чай и смотрела, как очередной герой уходит в лес – бодрый, накормленный, с подробными инструкциями, как найти Кощея, обойти болото и не потревожить лесного духа на третьей развилке.

Уходил бесплатно. Как всегда.

Яга проводила его взглядом, допила чай и сказала вслух – не то избушке, не то лесу, не то себе:

– Я дура.

Избушка скрипнула. Она была согласна.

-–

Если вдуматься, у Яги было всё необходимое для бизнеса.

Транспорт – ступа, ковёр-самолёт, метла для коротких маршрутов. Логистика – она знала каждую тропу в трёх королевствах, все тайные броды, все обходные пути, все места, где можно переночевать и не пожалеть об этом. Экспертиза – триста лет принимала путешественников, кормила, поила, давала разведданные о местности. Клиентская база – герои, купцы, заблудившиеся царевичи шли к ней стабильно, из поколения в поколение.

Не хватало только одного: денег за всё это.

Яга достала берёзовую кору, угольный карандаш и написала сверху: «БИЗНЕС-ПЛАН». Подчеркнула дважды. Почувствовала себя современно.

Потом написала ниже: «Название».

Думала недолго.

*«ЯГА-ТУР. Доставим куда надо. Живым – по договорённости.»*

Последнюю часть потом вычеркнула. Маркетолог из лесного духа, которого она привлекла как консультанта, сказал, что это отпугивает клиентов.

– Это честность, – возразила Яга.

– Это юридический риск, – сказал лесной дух и растворился в тумане, как обычно делал, когда не хотел продолжать разговор.

-–

Открылись в понедельник.

Яга вывесила на воротах табличку, избушка – по специальной просьбе – повернулась к лесу задом, к дороге передом и застыла в таком положении, всем видом выражая профессиональную готовность. Это давалось ей нелегко, потому что избушка была существом привычки, но Яга пообещала ей новый мох на крышу, и та согласилась.

Первый клиент пришёл к полудню.

Звали его Фёдор, он был купеческим сыном, и ему нужно было попасть в Тридевятое царство по торговым делам.

– Маршрут? – спросила Яга деловито, усаживаясь за стол и раскладывая карты.

– Ну… через лес, наверное, – сказал Фёдор.

– Через какой лес? – уточнила Яга. – Их тут четыре. Берёзовый – безопасно, долго. Еловый – быстро, но там Леший сейчас не в настроении, лучше не соваться. Дубовый – закрыт на технические работы, там русалки переезжают. Смешанный – оптимально, если есть оберег.

Фёдор хлопал глазами.

– Есть оберег? – спросила Яга.

– Нет…

– Продам, – сказала Яга. – Двести монет. Комплект: оберег, карта, пропуск через болото, записка для Кикиморы на развилке – она пропустит, если знать правильные слова, а если не знать, то лучше не встречаться.

– А без записки нельзя? – попробовал Фёдор.

– Можно, – сказала Яга любезно. – Тогда триста монет на лечение, если доберёшься.

Фёдор взял полный комплект.

-–

К концу первой недели у Яги было восемь клиентов, небольшая очередь и репутационная проблема.

Проблема заключалась в том, что три поколения сказителей описывали её исключительно как «костяная нога, нос в потолок врос, сама страшная, избушка кривая». Это влияло на первое впечатление. Клиенты приходили напряжённые, на стул садились на краешек, чай пить отказывались из принципа.

Яга попробовала надеть приличный платок. Не помогло.

Тогда она наняла помощника. Им стал молодой домовой по имени Кузя, который был общительным, симпатичным и умел улыбаться так, что люди сразу расслаблялись. Кузя встречал клиентов, предлагал чай – теперь в красивых кружках с орнаментом – и непринуждённо выяснял, что им нужно, пока Яга готовила маршрут в соседней комнате.

Это сработало.

– Ты у меня администратор, – сказала Яга Кузе.

– А платить будете? – спросил Кузя.

– Мох, пироги, отдельная полка, – перечислила Яга.

– Идёт, – согласился Кузя, потому что полка была хорошая.

-–

На третьей неделе пришёл Иван.

Таких Яга видела много – молодой, красивый, немного растерянный, с видом человека, которому судьба дала задание, но забыла приложить инструкцию. Классический герой на распутье.

– Мне нужно спасти принцессу, – сказал Иван.

– Какую? – спросила Яга.

Иван завис.

– Ну… принцессу, – повторил он. – Её похитил Кощей.

– Кощей в этом месяце занят, – сказала Яга, сверяясь с записями. – У него там конфликт с тремя витязями и плановая инвентаризация бессмертия. Похищений не проводил. Вы уверены насчёт Кощея?

– Мне так сказали, – растерялся Иван.

– Кто?

– Отец.

Яга посмотрела на него поверх карт.

– Иван, – сказала она медленно. – А принцесса сама знает, что её нужно спасать?

Долгая пауза.

– Я не спрашивал, – признался Иван.

– Конечно не спрашивал, – вздохнула Яга. – Никто не спрашивает. Садись, пей чай. Будем разбираться.

Они разбирались два часа. Выяснилось, что принцесса – дочь соседнего короля, они виделись один раз на балу, она произвела впечатление, и отец Ивана решил, что это повод для квеста. Принцесса при этом жила дома, ни кто её не похищал, и судя по доходящим слухам, изучала астрономию и была вполне довольна жизнью.

– Тебе нужен не маршрут к Кощею, – сказала Яга. – Тебе нужен маршрут к ней. Напрямую. С цветами. И с вопросом, а не с мечом.

– Это же не героически, – сказал Иван.

– Зато эффективно, – сказала Яга. – И дешевле. Квест к Кощею – пятьсот монет, три недели, без гарантий. Дорога к соседнему королевству – восемьдесят монет, два дня, и карту я нарисую хорошую.

Иван думал долго.

– А цветы – это обязательно?

– Это бесплатно, – сказала Яга. – Сорвёшь по дороге. Там на опушке хорошие растут, я скажу где.

-–

Иван ушёл с картой, цветами и выражением человека, которому только что объяснили что-то очевидное, но о чём он сам почему-то не догадался.

Яга смотрела ему вслед и думала, что за триста лет она отправила в сторону Кощея примерно двести таких Иванов. Все они хотели приключений, подвигов, истории, которую потом можно рассказывать. Никто не хотел просто – поговорить с человеком, который понравился.

Жизнь была бы длиннее. И намного лучше.

– Яга Ивановна, – позвал Кузя из приёмной. – Там следующий.

– Иду, – сказала Яга и пошла работать.

-–

К осени «Яга-тур» стал известен на три королевства вокруг.

Слава была специфическая – не та, которую Яга имела раньше. Раньше о ней говорили с содроганием и в основном перед сном, чтобы дети не шалили. Теперь говорили с уважением и иногда с юмором: *слыхал, Баба-яга турагентство открыла? Говорят, лучше любого проводника, только характер – не сахар.*

С характером и правда, не сахар. Яга не притворялась мягкой, не улыбалась клиентам, которые были неправы, и один раз выставила за дверь купца, который хотел маршрут через деревню мирных леших – «просто посмотреть» – и не понимал, почему это проблема.

Зато маршруты давала точные. Предупреждала обо всём. Не отправляла туда, куда не нужно. И иногда – совершенно бесплатно – говорила то, что человек не хотел слышать, но должен был.

Это ценили. Не сразу. Но ценили.

-–

Однажды вечером, когда Кузя ушёл, клиентов не было, и лес затих так, как умеет только осенью, Яга сидела на том же крыльце с той же кружкой чая.

Смотрела на ступу у забора. На ковёр-самолёт, свёрнутый в рулон под навесом. На метлу у двери – она теперь использовалась в основном, по прямому назначению, и, кажется, была этим вполне довольна.

Триста лет она отправляла других. Знала каждую дорогу в трёх королевствах – и ни разу никуда не поехала просто так. Всегда с целью, всегда по делу, всегда чтобы кому-то помочь или кому-то навредить, в зависимости от настроения и фазы луны.

А куда поехала бы она сама?

Яга подумала. Отпила чай. Подумала ещё.

Потом встала, подошла к ступе, смахнула с неё листья и залезла внутрь. Без карты, без клиента, без цели. Просто чтобы посмотреть, куда вынесет.

Избушка проводила её скрипом – удивлённым и немного завистливым.

– Вернусь к утру, – сказала Яга.

И улетела в темноту – туда, где над лесом стояла большая круглая луна, и всё внизу было тихим, серебряным, и совершенно незнакомым, хотя она знала здесь каждое дерево.

Оказывается, смотреть на знакомое сверху – это совсем другое.

Она летела и смеялась – не страшно, не как в сказках, а просто так, потому что было хорошо.

-–

*Мораль этой сказки, если вам очень нужна мораль:*

*Если триста лет отправляешь других – однажды стоит полететь самой.*

*А ещё: лучший проводник – тот, кто иногда говорит «тебе не туда».*

-–

Принц на белом коне опоздал

-–

Принц Себастьян ехал к принцессе двадцать лет.

Это был не рекорд – его дядя ехал двадцать три года, правда, он ещё и заблудился дважды и один раз зимовал у троллей. Но двадцать лет – это тоже серьёзно. Особенно если учесть, что принцесса жила в четырёх днях пути.

Просто по дороге было столько всего.

Дракон в Северных горах – пришлось разобраться. Заколдованный лес – пришлось пройти. Турнир в Голубом королевстве – ну нельзя же мимо турнира, это неприлично. Потом нога. Потом конь захромал. Потом снова дракон – другой, но принципиально похожий. Потом Себастьян набрёл на заброшенный замок с библиотекой и задержался на полгода, потому что там была очень интересная книга по стратегии осад, и он решил, что она пригодится.

Она не пригодилась.

Зато за двадцать лет он придумал речь.

Речь была хорошая – торжественная, с тремя метафорами, двумя риторическими вопросами и финальной фразой, от которой, по его расчётам, принцесса должна была растрогаться до слёз. Он репетировал её по вечерам у костра. Конь Буян слушал, не перебивал, но иногда смотрел таким взглядом, что Себастьян на всякий случай менял формулировки.

– Ну что, плохо? – спрашивал принц.

Буян отворачивался.

– Ты вообще не разбираешься в риторике, – говорил Себастьян.

Буян ел траву.

-–

В четырёх днях пути от замка принцессы они остановились у деревни, и Себастьян спросил у местного пастуха, как дела у принцессы Анастасии.

Пастух почесал затылок.

– У Анастасии Витольдовны? – уточнил он.

– Да. Принцесса. Длинные волосы, – Себастьян сделал неопределённый жест рукой, – ну, принцесса.

– А, – сказал пастух. – Так она теперь не принцесса.

Себастьян похолодел.

– Что значит не принцесса?

– Ну, – пастух пожал плечами, – батюшка-король помер лет десять назад. Она теперь сама по себе. Выучилась на кого-то, пекарню открыла. Хорошие пироги, кстати, особенно с черникой.

Себастьян долго смотрел на пастуха.

– Пекарню, – повторил он.

– Угу. «Королевская корочка» называется. Каламбур, – пояснил пастух с уважением. – Она грамотная.

-–

Последние четыре дня Себастьян ехал в задумчивости.

Речь, которую он готовил двадцать лет, начиналась словами: *«Прекраснейшая из принцесс, я преодолел тысячи вёрст, сразился с драконами и вынес все испытания, дабы пасть к твоим ногам…»*

При слове «пекарня» эти слова приобретали какой-то новый оттенок.

Он попробовал адаптировать.

*«Прекраснейшая из владелиц пекарен…»*

Нет.

*«Я преодолел тысячи вёрст, чтобы отведать твои пироги…»*

Определённо нет.

Буян, который слышал все варианты, на четвёртый день пути стал спотыкаться чаще обычного – Себастьян подозревал, что намеренно.

– Ты смеёшься, – сказал принц.

Буян споткнулся ещё раз.

-–

Пекарня «Королевская корочка» располагалась в центре небольшого города, и пахла так, что Буян остановился сам, без команды, и отказывался идти дальше, пока ему не дадут что-нибудь с лотка у входа.

Себастьян купил коню булочку с маком. Себе – тоже. Немного успокоился.

Потом зашёл внутрь.

За прилавком стояла женщина лет сорока – уверенная, с мукой на щеке и карандашом, заткнутым за ухо. Длинные волосы были убраны под рабочую косынку. В углу спал большой рыжий кот с видом существа, которое давно решило все мировые проблемы и теперь отдыхает.

Анастасия посмотрела на Себастьяна.

Себастьян посмотрел на Анастасию.

Кот приоткрыл один глаз, оценил ситуацию и закрыл обратно.

– Вам что-нибудь? – спросила Анастасия.

Себастьян открыл рот. Речь улетела куда-то вместе с тремя метафорами и двумя риторическими вопросами.

– Я принц Себастьян, – сказал он.

Пауза.

– Себастьян, – повторила она медленно, как человек, который роется в памяти. – Это не тот Себастьян, который должен был…

– Приехать. Да. Я.

Молчание.

– Двадцать лет назад, – уточнила она.

– Да.

Анастасия посмотрела на него. Потом на его белого коня за окном, который доедал булочку и явно просил глазами ещё. Потом снова на Себастьяна.

– Хотите чаю? – спросила она.

-–

Они пили чай в подсобке, среди мешков с мукой и запаха корицы.

Кот перебрался с прилавка на колени к Себастьяну – не спросив разрешения, просто запрыгнул и устроился с таким видом, что не намерен его пересматривать. Себастьян осторожно его гладил и не знал, хорошо это или плохо – говорят, коты плохих людей не любят. Хотя этот кот, кажется, любил всех, у кого были тёплые колени.

– Расскажи, – сказала Анастасия. – Что случилось?

– Дракон, – начал Себастьян.

– Сколько?

– Два. Нет, три. Один был маленький, не совсем дракон, скорее —

– Дальше.

– Заколдованный лес. Турнир в Голубом королевстве. Потом нога.

– Нога.

– Я упал с лошади. Не с этой, с предыдущей. Буяна я завёл на восьмом году.

Анастасия кивала. Лицо у неё было совершенно непроницаемое, но в уголках глаз что-то подозрительно блестело.

– И ещё библиотека, – добавил Себастьян честно.

– Библиотека?

– Там была очень интересная книга по осадам.

– По осадам, – повторила Анастасия. И всё-таки засмеялась – сначала тихо, потом громче, потом уже не сдерживаясь.

Себастьян сидел с котом на коленях и ждал, когда она перестанет. Потом понял, что улыбается сам.

– Я готовил речь, – сказал он.

– Расскажи.

– Нет.

– Почему?

– Она начиналась со слов «прекраснейшая из принцесс», а ты теперь владелица пекарни.

Анастасия вытерла слёзы от смеха и посмотрела на него.

– Ты мог бы адаптировать.

– Я пробовал, – сказал Себастьян. – Не вышло.

-–

Они проговорили до вечера.

Себастьян рассказывал про двадцать лет – не парадную версию с подвигами, а настоящую: как боялся перед турниром, как скучал по дому, как разговаривал с Буяном по вечерам, потому что больше не с кем. Как речь становилась длиннее с каждым годом, потому что казалось – чем красивее слова, тем легче будет при встрече.

Анастасия рассказывала про десять лет после отца. Как взяла себя в руки. Как открыла сначала маленькую лавку, потом пекарню. Как поначалу было одиноко, а потом появились постоянные покупатели, помощница Варвара, кот Пётр Великий – в честь характера, не в честь роста.

– Ты не ждала? – спросил Себастьян.

Анастасия подумала.

– Первые три года ждала, – сказала она честно. – Потом перестала. Потом забыла, что ждала. Потом открыла пекарню.

– Логично, – сказал Себастьян.

– Да, – согласилась она.

Кот Пётр Великий перебрался с коленей принца обратно на прилавок – его рабочий день был закончен.

-–

Себастьян остался в городе на три дня.

На второй день он помог перетащить мешки с мукой, потому что помощница Варвара заболела. На третий день Анастасия научила его делать пироги – он был бездарен, но старался, и в итоге получилось что-то съедобное. Буян съел это что-то первым, и все сочли это хорошим знаком.

Когда настало время уезжать, Себастьян стоял у порога и думал, что речь – та, настоящая, с метафорами – так и не пригодилась. И хорошо.

– Я могу вернуться? – спросил он.

– Можешь, – сказала Анастасия. – Только в следующий раз – не через двадцать лет.

– Три месяца, – пообещал Себастьян.

– Два, – сказала она.

– Хорошо, – согласился он.

Пётр Великий сидел на подоконнике и смотрел, как принц садится на коня. Взгляд у кота был такой, что Себастьян невольно выпрямился в седле.

– Не смотри на меня так, – сказал он коту.

Кот смотрел.

– Я вернусь, – сказал Себастьян. – Через два месяца.

Кот перевёл взгляд куда-то в сторону горизонта – с видом существа, которое слышало подобные обещания и имеет своё мнение на этот счёт.

Буян тихонько заржал.