Кровь на алтаре

Пролог

В раскалённых, словно вулканическая лава, облаках медленно догорал закат. Лес в гладком зелёном свете стоял чистый и неподвижный, как на старинном гобелене. Оранжевый цвет пламенеющего солнечного диска "плавился" в игривой реке. По земле на мягких лапах тихо крался туман, укрывая белым саваном всё, что встречал на своём пути. Вскоре выпала вечерняя роса. Настоявшиеся травы, испуская терпкий душистый аромат, смотрели, как по дороге к интернату для инвалидов и престарелых, прихрамывая на левую ногу, медленно шёл старый человек. Удочка на плече, увесистая связка карасей в руке выдавали в нём заядлого рыбака, удачно отсидевшего вечернюю зорьку.

Вдруг из леса выскочили какие-то люди в масках, напоминающих чудовищ из фильма ужасов. Настигнув деда, они повалили его, натянули на голову мешок и потащили в лес. Все остановились у заброшенного сарая, в котором в сенокосную страду ночевали косари. Сейчас сарай было не узнать: стены внутри разрисованы пентаграммами и жуткими рожами. В углу – рогатая голова козла. Рядом стоял высокий, в человеческий рост, перевёрнутый крест. У его подножия – множество костей. Стол был накрыт красной скатертью. Лишь несколько свечей освещали всё это, бросая зловещий свет на людей, чьи лица скрывались за страшными масками.

Человек в красной маске приказал бросить связанного деда в угол и призывно поднял руку. Все притихли и повернулись к своему главарю. Жуткий сарай наполнил высокий и звенящий голос: «Я не само Зло, я часть его. Для того чтобы впасть в грех Зла, достаточно протянуть руку. Вам будет рад служить демон гордыни Люцифер, демон чревоугодия Вельзевул, демон прелюбодеяния Асмодей, демон зависти Левиафан, демон лености Бельфегор, демон алчности Мамона и сам Сатана – демон гнева. Сегодня наша ненависть свежей волной вольётся в огонь Князя Тьмы. Его алтарь давно не получал кровавой жертвы и жаждет её».

Связанного старика постепенно стал охватывать леденящий ужас от страшного предчувствия. Он понял, что находится на шабаше сатанистов. Близилась полночь. Одноглазая луна испуганно спряталась за обрывками косматых туч, которые наползали и наползали, словно злые, голодные змеи. Неожиданно инвалиду приказали: "Раздевайся!" Этого он никак не ожидал. Опешил. Тогда с него стали срывать одежду. Вскоре дед оказался лежащим на спине и привязанным к столу. Зажгли ещё свечи – по числу собравшихся.

Главарь достал странной формы клинок. Жёстко сказал, как пролаял: "Ты должен отречься от Бога!" Инвалид молчал. Участники тайного шабаша стали "заводиться". Кричали: "Отрекись! Отрекись от Распятого! Твой Бог умер. Ты хочешь умереть вслед за Ним?" Сатанисты выбрали деда не случайно. Знали, что он верующий. Вновь перед его лицом замелькал нож. Тело задрожало от ударов кулаков. Инвалид молчал. Он понял всё и готов был погибнуть за Христа. Мучители, озверев вконец, исступлённо орали: "Отрекись! Отрекись!" Старик шептал в ответ: "Ни за что!" Его ударили молотком по голове. Над обмякшим телом издевались долго…

Очнувшись, инвалид услышал, как человек в красной маске, подняв руки вверх, говорит что-то о жертве, о том, как сам Сатана отблагодарит присутствующих. Словно раскалённые камни, падали на распятого старика тяжёлые и странные слова: "Ужас жертвы вечен! Твой ужас питает Великого Господина! Кровь Великого Господина вечна!"

Христианин не просил пощады. Ему казалось, что у него переломаны рёбра, выбиты коленные чашечки, что он лишился последних зубов. Кровь и пот заливали глаза.

Старик тихо застонал от боли, но потом, устремив глаза к небу, начал горячо молиться: "Господи, воззри на Раба своего! Боже милосердный, Ты, что пролил Свою кровь за грехи наши, ради смерти Твоей и воскресения, отпусти мне грехи мои и прости мучителей моих…"

Мужество беспомощного инвалида, его жертвенная готовность умереть за веру православную только возбуждала ярость сатанистов. Они вновь продолжили глумиться над распятым. Вдруг главный резко вскинул руки. Все остановились, словно окаменев.

Старик услышал: «Мы избранные. А ты… ты плата за могущество. Светлая, невинная душа – лучший вариант для обмена». Затем начались странные, гортанные песнопения.

Пел ритмичный текст один человек. Во всём его облике присутствовала только холодная, хищная жажда. Остальные подхватывали последние слова и они тяжёлыми волнами прокатывались над распятым дедом. Вскоре человек в красной маске стал бормотать зловещие заклинания. Казалось, что воздух в сарае сгустился, запахло чем-то жжёным. Сквозь затуманенное болью сознание до деда донеслись слова: "…Трижды прокляты те слабые, чья незащищённость делает их низкими и подлыми, ибо они вызывают отвращение".

Теряя сознание от боли, инвалид успел произнести: "Кого убоюсь, когда Господь со мной?" – и получил удар острым клинком. Нож пошёл по кругу. Свой удар нанёс каждый. Ран было много, но они были не смертельны. Главный, продолжая бормотать жуткие заклинания, тщательно собирал в чашу стекающую кровь. И тут произошло нечто: старик резко поднял голову. Лицо его осветила улыбка, а вокруг головы, словно бы, воссиял свет. Глаза умирающего были устремлены к небу…

Среди сатанистов возникло замешательство, появилась растерянность, медлительность в движениях. Но человек в красной маске, гортанно крикнув что-то, поднёс чашу к своему рту. По глотку сделал каждый участник ужасного ритуала. Голос старшего, после столь специфического напитка, зазвучал очень низко: «Человеческая гордыня неистребима, смертные грехи бессмертны. Тёмные повелители питаются энергией, связанной с кровью, страданиями, тайными желаниями и пороками людей. Пришло время собирать урожай…»

Затем старший начертил кровью на теле умершего инвалида перевёрнутый крест. Плеснув кровь к подножию жуткого алтаря, чашу вновь пустили по кругу. Ещё сделали по глотку. Затем участники ритуального жертвоприношения взялись за руки и начали водить хоровод – страшная пляска смерти вокруг покойника. При этом делались какие-то магические жесты. По кругу пошла другая чаша с дымящимся, резко пахнущим варевом. Возбуждение нарастало, движения ускорялись и ускорялись…

Мрачные тени, двигаясь по стенам, вступали в мерзкий хоровод. Казалось, что старый сарай наполнился жуткими демонами, которые, почувствовав свежую кровь, обращённые к ним заклинания, упивались энергией, исходящей от мучимой жертвы. И над всем этим грохотал голос человека в красной маске: «Это начальный акт жертвоприношения великому Князю Тьмы. Когда планеты займут нужное положение, совершится главная часть ритуала. Сам Люцифер укажет нам следующую жертву – это будет непорочная дева. Предназначение да свершится!»

Ночь от увиденного кошмара в ужасе отвернулась. И только луна чистой слезой скатилась по сжавшимся в кучу тучам. Затихшие в немом оцепенении деревья видели, как сатанисты облили сарай бензином и подожгли. Затем молча, как призраки, растаяли в молочном вареве тумана. Старый, сухой сарай догорал быстро. Вскоре обвалилась крыша, затем стены. Яркий сноп искр взметнулся в небо – туда, куда возносилась душа замученного за Христа деда.

Приезд журналиста

Иван, журналист областной газеты, устроился в гостинице и поехал знакомиться с интернатом, который располагался в четырёх километрах от города. Старенький, облупленный автобус тяжело подкатил к остановке. С шипением растворились складные двери. Посадочная чехарда на автобусной остановке напоминает штурм вражеской крепости.

Вот какая-то девчушка со смешным бантиком радостно вертит в руках эскимо на палочке. Примеряется, с какой стороны откусить первый, а значит, самый лакомый кусочек. Вдруг она дёргает за рукав рядом стоящую женщину:

– Мамочка, а почему у дедушки глаза плачут? – показывает она на одиноко стоящего в стороне пожилого инвалида.

Женщина вздыхает:

– Наверное, к нему никто не приехал… вот и мается, сердечный.

Перекрестившись, она шепчет: "Миленькие мои, миленькие мои…"

Девчушка не унимается:

– Мамочка, а можно я дедушке мороженое подарю? Смотри, я ещё ни разу не откусила. Можно, мамочка… пусть ему тоже будет хорошо?

– Конечно, милая, конечно, подари, – радостно улыбается мамаша. – Подари и возвращайся, а то скоро автобус поедет.

Девочка, смешно вскидывая ноги, бежит к старику и протягивает ему мороженое. Тот счастливо улыбается и говорит, говорит ей что-то. Но та, словно резвая козочка, боднув дедушку своим бантом, довольная уже бежит к матери.

…Давно отъехал автобус, оставив после себя приезжих и небольшую группу встречавших. Ветер давно разогнал едкий запах дыма и железа, оставленный старым автобусом на остановке. Уже и мороженое, растаяв, упало в придорожную пыль. Только дед ничего этого не видит. Он стоит и, умиротворённо улыбаясь, продолжает держать палочку от эскимо в руках. И кажется, что не он держит палочку, а она, маленькая палочка, держит его…

В стороне какая-то женщина, попрощавшись, робко обнялась с пожилым человеком. Затем медленно пошла к чёрному "Мерседесу", где её с нетерпением ждал мужчина. Вдруг она резко повернулась и бросилась назад к старику. Мужчина сплюнул ей вслед.

– Не могу я его здесь больше оставлять, не могу. Отец он мне, понимаешь – отец, – плачет женщина.

– Вернись в машину, – зло зашипел мужчина. – Мне из-за тебя перед людьми стыдно…

– А перед моим отцом не стыдно? Он ведь тебя любил, сыном называл. Свой бизнес продал, чтобы помочь нам крепко встать на ноги. А теперь мы его…

– Иди в машину, поговорим дома, – нервно сжал кулаки мужчина.

– Нет, не могу я так… жить стыдно. Неужели и нас дети… по старости… вот так. —Он нам не будет обузой, – стала успокаивать она мужа. – Снимем ему комнатку, наймём сиделку. Пусть доживает свой век в тепле и заботе. Я сама буду его навещать.

– А-а-а, делай как хочешь. Бабу не переубедишь… да и надоели мне твои спектакли, – махнул рукой муж и пошёл к машине. Открывая дверь лакированного «Мерседеса», оглянулся и подумал: «А может, она права?..»

Обрадованная решением мужа, жена бросилась к старенькому отцу:

– Папочка, собирайся, пойдём оформлять документы на выписку.

Дед стал прощаться, тут же раздавая привезённые угощения. Дочь глядела на отца и радостно плакала. Вот дед подошёл к своему лучшему другу. Они тихо и долго смотрят друг другу в глаза.

– Если обидел чем, извини, – на всякий случай предупредил отъезжающий.

– И ты меня… тоже.

– А как же быть со всем, что мы с тобой пережили в интернате? Я ведь всё помню. Эту атмосферу подозрения, грязных слухов, унижения тех, кто и так унижен.

– Зачем ворошить прошлое? – тяжело вздохнул инвалид, засовывая пустой рукав рубашки за пояс.

– Нахлебались дерьма, – продолжает говорить отъезжающий. – Всё это вижу, и мне больно, как бывало больно оттого, что видел на войне.

– Мы забудем всё.

– Перекипели в аду… Всё стоит перед моими глазами.

– Ты закрой.

– А те глаза, что внутри? Те, что выглядывают из памяти?

– Закрой и их, мой друг. Закрой ради меня, а всю горечь оставь здесь. Оставь мне…

Их голоса растворились в горестных рыданиях.

– Я всегда радовался, что ты был со мной, – прошептал отъезжающий. – Заботился обо мне. Да… в моей тумбочке возьми таблетки, одноразовые шприцы.

– Спасибо, друг, – инвалид стиснул кулак так, что весь задрожал. – Очень болит сердце…

– Неудивительно. Мы слишком долго прожили здесь. Поэтому радостно понимать, что эта моя жизнь в прошлом.

– Да, – шмыгая носом, шепчет провожающий. – Ты сам знаешь, как тяжело здесь. Проклятый дом чересчур велик для нас. Слишком пусто, слишком одиноко, слишком страшно. Может, и я когда-нибудь отсюда выберусь. А ты иди… иди и не оглядывайся.

– Почему?

– Орфей оглянулся, и Эвридика осталась в аду…

Чёртово место

Наблюдая за старичками, Иван вспомнил, как, получив командировочные, зашёл в кабинет редактора. Выслушав последний инструктаж, спросил:

– Но как я попаду на охраняемую территорию интерната? Уверен, руководство сделает всё, чтобы не выносить сор из избы.

Редактор внимательно посмотрел на молодого коллегу, который, несмотря на жару, был свеж, благоухал «Кензо» и был одет не в джинсы, а в брюки и светлую рубашку.

– Вы – журналист! Вы пробьётесь! – улыбнулся он. – Говорят, что о нравственном здоровье нации можно судить по отношению к старикам и детям. Уверен: факты отвратительного отношения к проживающим в интернате инвалидам, изложенные в жалобе, пришедшей в газету, подтвердятся. Мы дадим развёрнутую статью по социальному вопросу. У меня даже подобрана кое-какая статистика.

Уверен и в том, что, познакомившись с историей графской усадьбы, где в настоящее время находится интернат, вы найдёте немало интересных, а может даже и загадочных фактов. Я хорошо знаю вас и специально отправляю в эту командировку. Перед поездкой советую покопаться в областном архиве. Жду сенсационный материал…

В местном архиве Иван «перелопатил» массу материала по бывшей усадьбе графа Ромишевского и обнаружил, что кое-где в папках не хватало нескольких документов. «Несомненно, их кто-то изъял», – подумал журналист. На оставленных сопроводительных листах он, к своему удивлению, увидел странные печати, пометки и штампы. Документы, несомненно, изучались работниками НКВД. Это подтвердил, и старичок архивариус. А на следующий день кто-то внимательно глянул в лицо журналиста и скрылся за стеллажами документов.

Иван не придал этому значения, но тщательно изучив то, что было в папках, понял, что окунулся в какую-то тайну. А тут ещё странная записка, спешно переданная ему незнакомым мальчишкой на улице. Прочитав: «Есть тайны, которые убивают», он пошатнулся, как будто в живот всадили ледяной кулак. Мальчишка убежал. Что за странная записка, от кого? Журналист выяснить не мог. Тем не менее, он решил провести своё расследование, не забывая о главном задании редактора.

Приехав на место, Иван пошёл знакомиться с интернатом для инвалидов и людей престарелого возраста. Увидев мрачное здание интерната, журналист замер. Особняк графа представлял собой приземистое сооружение. Здание было каким-то массивным, подавляло суровой тяжеловесностью и совершенно необычной архитектурой.

Деревянные стены стояли на каменном, морщинистом цоколе, за которым прятались подвальные помещения. Фасад был украшен каменной лестницей и четырьмя колоннами. Узкие высокие окна напоминали тёмные глаза, пристально изучавшие всё, что делалось вокруг них. Сводчатые арки дверей дома были похожи на враждебно сжатый тонкий рот. Несколько водосточных труб, как огромные змеи, бесшумно скользя по стенам, словно пытались заглянуть внутрь здания. Верхний витраж башенки в лучах заката пылал, словно красный глаз циклопа.

От всего дома веяло холодом, суровой мощностью и таинственностью, что всё вместе взятое производило жуткое впечатление. Выщербленная временем готическая арка вела в огромный парк. Расщеплённые временем, с уродливыми наростами на кривых стволах, липы вонзали в небо огромные ветви. Казалось, что старые деревья всё ещё стоят лишь потому, что цепко держатся за него. В непогоду парк скрипел и стонал, а огромные деревья словно грозили всему миру безжизненными скелетами засохших ветвей.

Многие называли усадьбу графа "чёртовым местом".

"Нечисто… нечисто", – уверяли местные жители. Старики со страхом шептались о том, что в своей алхимической лаборатории граф-чернокнижник Ромишевский занимался какими-то опытами и каких ужасных монстров выращивал в своих огромных колбах. "Тут много чего в таком духе… чудного творится", – вторили те, кто жил и работал в интернате. Вспоминали старики, как перед самой войной кто-то ночью напал на стадо коров и отъел у всех бурëнок вымя. Волки этого сделать не могли – они бы разодрали животных целиком. Человек – тем более. Значит, неизвестное существо?

По вечерам особняк выглядел ещё мрачнее, а чёрные вороны, прячась в сплетении веток, каркали и хрипели, словно в предсмертной тоске. Жители окружных сёл уверяли, что в полнолуние весь старый дом принимает какой-то сверхъестественный вид. На здании там и здесь раскрываются пасти и глаза, слышно рычание каменных псов и визг каменных химер. Кое-кто даже божился, что видел, как ночью над башенкой крыши нередко вспыхивает мощный свет.

Уже позже, при проверке, выяснилось, что местами радиоактивный фон вокруг усадьбы сильно превышает норму. Неудивительно, что жильцы часто жаловались на головную боль, странный дискомфорт. Говорили и о том, что особняк графа занимает почти столько же места под землёй, сколько и над землёй. То есть существует как бы ещё другой, скрытый мир – низкий, сумрачный, таинственный. Что этот мир тайных тоннелей и помещений обладает памятью. А это означает, что в жутком подземелье можно встретиться с чем угодно и с кем угодно, даже с тенью старого хозяина-чернокнижника.

«Зачем граф построил себе дом в таком странном месте, а теперь вот в нём поместили интернат для престарелых и инвалидов?» – судачили между собой селяне, что жили в деревне около интерната. Зато прекрасно помнили, что в период войны ни одна фашистская бомба не упала на усадьбу, хотя здание использовалось под склад для боеприпасов. А в период фашистской оккупации дом был приведён в порядок и круглосуточно охранялся подразделением элитной воинской части СС «Великая Германия».

Помнили местные старожилы и то, что в усадьбу часто приезжали тяжело нагруженные грузовики, а уезжали порожними. Что несколько раз легковые машины доставляли в усадьбу генералов и каких-то солидных людей в штатском. В такие дни никто не смел приблизиться к усадьбе даже на километр. Рассказывали, что после войны в один из заброшенных подвалов провалилась собака. Две ночи истошно выла. Вернулась домой вся опалённая и чуть не загрызла хозяина. Пришлось пристрелить.

Именно здесь, в мрачных лабиринтах старого графского подземелья, произошли те, полные тайны и мистического ужаса события, невольным участником которых стал журналист, приехавший в интернат по жалобе инвалидов.

Первые знакомства

Обойдя высокий забор по периметру, Иван решил пройти на территорию интерната. На металлических воротах висела табличка: «Внимание! Ночью территория охраняется животными». Прочитав её, он усмехнулся. В небольшой проходной никого не было, но в смежной комнате кто-то азартно царапал ложкой миску. Всё стало ясно – охрана обедает. Иван спокойно прошёл через проходную. В вестибюле главного здания интерната также никого не было. «Наверно, все обедают, а может быть, начался тихий час», – подумал журналист.

Он медленно пошёл по длинному коридору. Справа и слева на дверях мелькали безликие таблички с номерами палат. Вдруг из ближайшей двери выскочил старик и, придерживая спадающие штаны, бросился бежать. Мосластые, голые ступни звонко зашлёпали по кафельному полу. Вслед за ним выскочила женщина в халате. Чуть не сбив журналиста, она бросилась за дедом. «Стой, дурак старый! – словно лавина, покатился по коридору зычный голос санитарки. – Всё равно не уйдёшь. Ты у меня будешь догнивать на пустыре, лишенец…»

Ошарашенный увиденным, Иван еле перевёл дух. Справа был небольшой холл. На столике стоял старенький телевизор с приклеенной табличкой: «Телевизор включает дежурная сестра». На стене висел стенд с фотографиями из жизни интерната. Разглядывая их, журналист обратил внимание, что заголовок «Мы вас жалеем» кто-то изменил. Дрожащей рукой было зачёркнуто слово «жалеем», а сверху дописано «имеем».

Невесело усмехнувшись, Иван пошёл по коридору дальше. Всё вокруг дышало затхлостью и запустением. Перила лестницы давно не полировали. Под ногами потрескивал старый, высохший линолеум, заставляя журналиста то и дело спотыкаться. Невольно Ивану вспомнились годы, проведённые в Шаровичском детском доме на Брянщине. Вспомнились воспитатели, которые отдавали детдомовским пацанам не только знания, житейский опыт, но и тепло своих душ…

Услышав мужские голоса из палаты, он постучался и приоткрыл дверь. В нос сразу ударил застоявшийся запах пота, мочи, лекарств. А ещё… журналисту показалось, что под треснутым потолком витает тонкий вой безысходности, ужаса и тоски. На облупленных кроватях сидели старики. Всюду – морщинистые, востроносые лица. Постояльцы, как марионетки на верёвочках, повернули головы к двери и уставились на вошедшего. Иван подумал, что сейчас сойдёт с ума от бормотания, от хриплого дыхания, от немых криков боли…

– Здр… – выдохнул ошеломлённый журналист. Он почти физически чувствовал, как молчавшие, закостеневшие обитатели интерната молили его о помощи. Другие, наоборот, о помощи не взывали, но разглядывали с недоверием и презрением. Вдруг из угла кто-то с надрывом закричал:

– Поменяйте бельё. Дайте хоть умереть на чистых простынях…

На вопрос журналиста: «Как мне найти заведующего интернатом?» – сидящий на стуле дед с задымлёнными глазами ответил:

– Директор уехал. Его заменяет главврач. Вы что, за кем-то приехали? – искра отчаянной надежды блеснула в старых, воспалённых глазах.

– Нет, я по другому вопросу.

– А-а, по друго-о-ому… – закивал старик, сникшей головой. Журналист увидел, как улыбка говорящего вянет, провисает по краям, а грудь поднялась и медленно опустилась, словно проколотая шина.

– Я устал… Боже мой. Лучше бы я родился мёртвый… – монотонно раскачивается на кровати какой-то инвалид с серой паутиной на жёлтом черепе. – Не кровь, а боль течёт по моим венам. Увезите меня отсюда. Мне здесь страшно.

– Меня сюда жена сдала. Самой ей ухаживать за мною тяжело, дети заняты, – жалуется кто-то со слезящимися, водянистыми глазами. Говорящий попытался улыбнуться, но лишь выдохнул – хрипло и протяжно. Его долгий выдох больше напоминает вой. Вот он медленно разжимает кулак, в руке у него таблетка. Горько усмехнувшись, он резко швырнул её в обшарпанную стену.

Какой-то трясущийся всем телом инвалид приподнялся с постели и потянулся к журналисту лицом, словно нищий. Иван встретил его взгляд и… резко зажмурился. На миг ему показалось, что на него, с выражением почти нечеловеческой боли, смотрят десятки глаз. Старик пытается открыть рот, но журналисту кажется, что это уже не человек, а ожившая мумия…

– Не лезьте ко мне в карман, он и так дырявый, – вновь со злостью выкрикнули из дальнего угла.

По лежащим людям в палате пробежал шелест молчаливого страха.

– Как мне найти кабинет главврача? – обратился Иван к сидящему на кровати старику в очках.

– Прямо… крайняя дверь, – махнул дед скрюченными артритом пальцами, словно отмахиваясь от назойливой мухи.

Тихо прикрыв дверь палаты, журналист быстро направился вглубь коридора. Большой плакат с сочной мулаткой: "Посетите Гавайи!" – висел, словно яркая заплатка. "Непременно посетим", – пробормотал журналист и увидел: плакат прикрывал сквозную дыру в стене. На последней двери он заметил табличку: "Главврач". Из кабинета слышался женский хохот, весёлая музыка. Чей-то ехидный голос уточнял: "С этими старыми ссыкунами одно только можно – кинуть им пару гранат в палату. Всё равно от них уже никакой пользы…"

Иван осторожно постучал в дверь.

– Кого ещё там черти несут? – недовольный голос, словно жгучим бичом, ударил по ушам.

– Черти несут, а я сам пришёл, – ответил журналист и, услышав звук убираемых стаканов, распахнул дверь кабинета.

Половину большой, светлой комнаты занимала хорошая мягкая мебель. За столиком сидели две женщины и изумлённо смотрели на вошедшего. В кабинете витал лёгкий аромат вина. «Кто вы такой? Как сюда попали? Кто разрешил?..» – вопросы сыпались на Ивана один за другим, как картошка из дырявого лукошка. Красно-оранжевые ногти, казалось, прожигали женщинам сжатые кулаки, а глаза – так и буравили насквозь. Ивану показалось, что если он сделает ещё полшага, то этим взглядом дамочки превратят его в кучку пепла. Иван молча предъявил своё удостоверение, коротко объяснил цель визита.

Это на них подействовало сильнее, чем будёновский пулемёт на махновцев. У дородной дамы вид, как будто её внезапно ударили промеж глаз. Отвалившаяся челюсть медленно подтягивается на место, но руки продолжают предательски дрожать. Лицо у другой женщины раздутое, красное – прямо шарик с нарисованным лицом. Глаза и так вытаращены, но оттого, что она сейчас услышала, лучше с ними не стало. "О-па-а…" – начинает медленно сдуваться женщина-шарик.

– А у вас тут весело, – улыбнулся журналист.

– Да уж… стараемся. Сами понимаете, контингент не простой. Вы, когда шли сюда, кого-нибудь встретили? – приходит одна женщина в себя. Её улыбка, напоминающая больше оскал, лишена всякого тепла.

– Да нет, – пожал плечами Иван и добавил: – У вас, наверное, сейчас тихий час.

– Да-да, режим – основа жизни нашего интерната, – заторопилась дородная женщина. Затем то ли спросила, то ли утвердила:

– Даю сто процентов – вы ещё не обедали.

– В самую точку, – подтвердил журналист.

– Вот и пообедаем вместе. Галя, – обратилась она к толстушке, – иди, дай команду, чтобы с сестринской кухни принесли мой обед на двух персон. Передай всем, что у нас гость.

– А вы что, не с общей кухни обедаете? – спросил журналист.

Женщина на секунду замешкалась, но, сумев быстро выйти из щекотливой ситуации, ответила:

– К сожалению, вовремя не успела. А в общей кухне сейчас проводится кварцевание.

Другая женщина быстро встала и покорно направилась к двери. Затылок у неё красный и набухший, словно вот-вот взорвётся. Обернувшись, она попыталась улыбнуться, но в глазах продолжала биться растерянность. Наконец женщина-шарик, жалобно выдохнув весь воздух, уцокала прочь из кабинета. Другая дама величаво повернулась к журналисту и гордо вскинула квадратный подбородок:

– Разрешите представиться. Тамара Львовна, главврач данного интерната. Тридцать лет безупречной работы.

Она, словно сабли, скрестила руки на животе. Её красные ногти – капли крови на восковых ладонях. Седые волосы закручены в тугие спиральки, медицинский халат, словно мундир.

– Я рад, что наша беседа пройдёт в столь представительном варианте, – не менее величаво, но любезно ответил журналист, профессионально отметив на лице главврача натянутую, но уверенно отштампованную улыбку.

– К сожалению, вы не сможете поговорить с директором. Он уехал на курсы повышения квалификации, – горестно вздохнула главврач, но через секунду снова сахарно улыбнулась. «Улыбается жалостливо, терпеливо и в то же время с отвращением – ещё одна заученная и отштампованная мина», – подумал про себя Иван.

Не дождавшись, пока журналист включит диктофон, из неё полилось:

– Я его замещаю, но скажу честно: наш директор – это ангел во плоти. Специалист с высокой репутацией и большим опытом работы. Всё, что он делает, – это только для блага проживающих здесь инвалидов. Могу добавить, что они у нас окружены материнской заботой, вниманием. Но главное, я обращаю ваше внимание, главное – пониманием. К сожалению, всего этого сейчас так не хватает в нашем сумасшедшем мире. Но главное…

Журналисту был противен этот лицемерный «словесный понос». В его ушах эхом отдавался отчаянный крик: «Дайте хоть умереть на чистых простынях». Перед глазами стоял старческий рот, распяленный в вечном, немом крике, застывшее, обмяклое тело, движущиеся только глаза. Иван, сделав внимательное лицо, кивал главврачу: «Я так рад за вас, но особенно за тех, кто живёт под вашим тёплым крылом».

Пообедав, они ходили по коридорам интерната. Из дверей комнат для дежурных сестёр, как чёртики из табакерки, появлялись накрахмаленные чучела. Словно старшины на строевом смотру, они громко докладывали: «У нас всё в порядке. Пациенты пообедали и сейчас спят… как дети».

– Если вы хотите побеседовать с нашими жильцами, то вечером мы сможем встретиться с ними за чашечкой кофе в моём кабинете, – заметила главврач.

– Увы, у меня не так много времени, как хотелось бы, – улыбнулся журналист. – Но при первой же возможности я постараюсь воспользоваться вашим предложением.

А про себя подумал: «С меня хватит одного спектакля. Я сам найду время поговорить со старичками, тем более это можно сделать и вне стен интерната».

На выходе из интерната журналиста схватил за рукав какой-то инвалид. Испуганно озираясь, забормотал:

– Это место – проклятое. Здание – энергетический вампир, высасывающий из нас последние силы. В этом аду нельзя жить, здесь можно только умирать. Ты не верь здесь никому…

– Нельзя так жить, никому не веря, – возразил Иван.

– По нашей жизни… научишься, – тихо выдохнул незнакомец и быстро исчез за деревьями.

Задумавшись, журналист поехал в гостиницу, чтобы в спокойной обстановке систематизировать собранные за первый день материалы.

Ведунья

Сначала журналист решил познакомиться с теми, кто уже давно живёт в интернате. Он встретился с Анной Петровной, которая была одним из ветеранов интерната. Это была маленькая, седая и сухонькая старушка с добрым морщинистым лицом, с голубоватыми, ничуть не выцветшими молодыми глазами. Про таких бабушек говорят: «божий одуванчик», и определить их возраст подчас очень трудно.

Анна Петровна рассказала журналисту, что принадлежит к старинному дворянскому роду, что дар ведуньи проявился у неё с детства, но до определённой поры жизнь её была обычной. И вот однажды судьба сделала неожиданный поворот. С одной из экспедиций она провела несколько месяцев в африканской деревне. Как-то вечером к ней подошёл местный колдун. Через переводчика объяснил, что чувствует в ней силу её предков и предложил поучиться у него. В свободное от работы время Анна Петровна стала приобщаться к тайнам древней магии. Природный дар, помноженный на знания, полученные от африканского колдуна, дал удивительный результат.

С ней в комнате жила Светлана Сергеевна – болезненная старушка с печальными глазами. Горе совершенно сломило её. Лицо осунулось, почти прозрачной стала кожа. Синие тени залегли под глазами, а провалы на увядших щеках указывали на то, что она беззубая. Как-то вечером Светлана Сергеевна, извинившись, спросила:

– Уважаемая Анна Петровна, вас всегда приглашают на проводимые в клубе семинары экстрасенсов и врачевателей. Но скажите – магия существует или это бред шарлатанов?

– Однозначно утверждать, что магия не существует, нельзя, – ответила Анна Петровна. – Невозможно предсказать человеку, что он погибнет в конкретный день. Можно лишь узнать, что в определённое время его жизни будет угрожать какая-то опасность. Категорично заявлять человеку о точной дате смерти – значит создавать угрозу для его жизни. Ведь, поверив предсказанию, он бессознательно будет готов умереть именно в этот день…

– Я не верю никаким предсказателям, – замахала руками соседка.

– Да, вы правы. Больше всего склонны верить экстрасенсам люди, которые боятся перемен и стремятся всё держать под контролем. Ещё одна причина обращения к колдунам – привычка человека считать себя центром событий. Такой индивид склонен верить в порчу, сглаз и прочие напасти. Ну, разве могут другие люди думать о чём-то, кроме как о том, чтобы насолить ему?

– Всему этому есть какое-то научное объяснение? —

– Да. Есть компьютерный термин – "банк данных", – стала объяснять Анна Петровна. – Это весь объём информации, который хранится в памяти машины, – всё, что она, условно говоря, "знает". Точно такой же банк данных, только энергетический, был обнаружен у нашей планеты учёными-парапсихологами ещё в 1960-х годах. Академик Вернадский назвал это ноосферой. Она, словно коконом, окутывает Землю. Объём информации, которую содержит ноосфера, неисчерпаем. В ней хранятся все сведения о землянах, включая давно умерших, а также прошлое, настоящее и будущее планеты. Истинный ясновидящий считывает эти данные. Однако для многих попытка узнать судьбу может стать роковой.

– Почему? Это ведь так интересно.

– Дело в том, что информация о будущности человека постоянно меняется, а ясновидящий из множества вариантов будущего может воспринять только один. А это значит, что экстрасенс, как говорят парапсихологи, "заклиширует" его.

– Что такое? – глаза у слушательницы округлились.

– Это означает, что человек будет жить по "написанному" сценарию, не подозревая, что в ноосфере есть ещё варианты развития его жизни. Варианты, которые могут реализоваться, если он изменит своё поведение. Всем нам очень важно помнить: человек не только отвечает за всё живое и всё мёртвое. Он морально обязан за них говорить, защищать их права, интересы. А где неприличия, непотребство, жестокость – там погибель для всех.

– Почему?

– Срабатывает механизм воздаяния.

– Механизм воздаяния?

– Да! Поэтому так важно не копить обиды, злость, зависть. Они оставляют внутри организма некое чёрное облачко, которое влияет на клетки, заставляет их перерождаться и быть неуправляемыми. Надо больше прощать.

– А как вы относитесь к объявлениям: «Приворожить, отворотить, наколдовать счастье и деньги»? – не унималась соседка.

– Да, были случаи, что подходили ко мне с просьбой приворожить или навести порчу. На всё это я всегда твёрдо отвечаю: «Вы что? Это же грех великий. За это могу пострадать не только я. Не только на моих детях и внуках может этот грех отозваться, но и на самом заказчике. Дать одному – это значит отобрать у другого! При этом следует "Обратный удар", то есть порча возвращается к тому, кто её наслал, причём гораздо более сильная. Ясно?»

– Куда уж яснее. Ну а всё-таки, что такое магия? – настаивает старушка. – Кругом полно шарлатанов, аферистов, психически больных людей.

– К сожалению, это правда. На каждого из живущих на земле действуют колдовство, чары. Человек – очень тонкая энергетическая структура, гораздо тоньше, чем можно себе представить. И каждое грубое слово, косой взгляд, недобрая мысль со стороны влияет на него. Здесь важно помнить главную закономерность – зло всегда возвращается в изначальную точку, впрочем, как и добро.

– Даже так? – удивилась соседка.

– Да. То, как человек мыслит, сплетает вокруг него особый энергетический ореол. Этот ореол отталкивает зло и притягивает добро, если человек мыслит позитивно. И наоборот, отрицательное мышление, как воронка, засасывает в себя окружающее зло, ввергая человека в пучину несчастий. А потом человек удивляется: откуда беды, почему дети ведут себя неадекватно? Знала я одну семью: тёща много плохого сделала своему зятю, семью их разбила, а потом мужа её сбила машина. Пролежал её муж почти шесть лет в кровати, мучился и она рядом с ним: убирала за ним, кормила, обмывала.

– Но как защитить себя от зла?

– Замыканием биокаркаса. Перекрестите ноги и точно так же – руки. Другой способ – кольцо. Большой и указательный пальцы одной руки соедините, соответственно, с большим и указательным пальцами другой, образуя кольцо. Остальные пальцы рук при этом накладываются друг на друга.

– Церковь учит защищаться крестом, молитвой, святой водой, причащением…

– Защита крестом эффективна, – продолжила Анна Петровна, – но в любом случае прежде всего пострадавший от колдовства должен найти свой грех, признать его, покаяться в храме.

– Родимые пятна… говорят, что это метка дьявола? – то ли спросила, то ли уточнила соседка.

– Считается, что родимые пятна – отголосок серьёзных негативных наработок в прошлом воплощении человека: кровавые культы, садистские извращения, занятие магией и тому подобное. Такие «метки» встречаются редко, и очень важно не путать их с родинками.

– Почему?

– Родинки – это другое дело. Может, не беспочвенно народное поверье: много родинок на спине – человек счастливый?

– А как это связано со знаками зодиака?

– У каждого знака зодиака существуют свои признаки переизбытка отрицательной энергии. У Овнов (впрочем, и у других знаков) рыжий цвет волос служит показателем избыточной агрессивности. У Тельцов – полнота, у Близнецов – дефекты речи. У Раков – хромота, у Львов – ранняя лысина. У Дев – дефекты зрения, у Весов – асимметричность фигуры. У Скорпионов – повышенная волосатость на руках и ногах, красные родинки на половых органах. У Стрельцов – чёрные родинки на бёдрах, у Козерогов – сколиоз и другие проблемы с позвоночником. У Водолея – резкая асимметричность черт, у Рыб – родинка на ступнях (у мужчин – слева, у женщин – справа).

Можно не сомневаться, что перечисленные кармические знаки у себя найдёт почти каждый. И почти у каждого возникнет вопрос: что же делать?

– А, действительно, – охнула соседка, – что делать?

– Жить! – улыбнулась Анна Петровна. – Если вы осознаёте в себе избыток отрицательной энергии, направляйте её в нужное русло. Старайтесь думать не только о своих планах, сколько о людях, которые вам дороги. Ваша сила сама справится с проблемой.

– Спасибо, ну а как же судьба?

– Можно сказать, что знать свою судьбу надо, чтобы в нужный момент отвести от себя какую-нибудь неприятность. Вот вы, во сколько лет думаете умереть? – огорошила она соседку.

– Да я как-то и не думала, – прошептала та неуверенно.

– И правильно делаете, – одобрила её Анна Петровна. – Вот когда вы сто раз в день будете думать о своей кончине, тогда вам понадобится помощь. Для того чтобы заглянуть в глаза смерти, нужны очень серьёзные причины. Хотя… один философ хорошо сказал: "На солнце и на смерть в упор смотреть нельзя".

– Неужели у каждого человека в мозгу заложена дата его смерти? – засомневалась старушка.

– Конечно. Мы сами программируем свою судьбу на определённый срок. Одни считают, что выполнили жизненную задачу и могут спокойно умереть. Особенно этому подвержены люди творческого плана, достигшие определённых высот и не способные реализовать себя дальше. Потом о таких говорят, что они запили или стал наркоманами. А они сами включили свою "программу смерти".

– Вам подвластны такие тайны! – восхитилась соседка.

– Таинством может быть всё. Достаточно только забыть про суету, дождаться тёмной ночи и зажечь свечу. Важно помнить, что нас окружает белый свет, мы в нём живём. И сам человек – это универсальная энергия, которая пронизывает весь мир. Но человек перестаёт светить, быть любовью и жить из сердца. Зато приобретает спектр проблем – болезни, несчастья, распад семьи…

– И всё-таки, как распознать людей, которые несут свет и могут жить долго? – взглянула в глаза Анне Петровне соседка. Та мило улыбнулась.

– Они ведут себя, как дети, радуются самому факту жизни и щедро дарят эту радость другим людям. Они увлечены, непосредственны, добры ко всему живому на земле.

– Неужели всё так просто? – удивилась Светлана Сергеевна.

– Да! Вечером, ложась спать, подумайте: «Ну почему всё так хорошо?» А оказывается, вы всего лишь стерпели. Раздражение своё чуть-чуть притушили, носик не задрали. Помните: крик, ругань, суетливость – почерк бесов. И ещё: каждый спасается даром, данным нам от Бога.

– Каким даром?

– Даром молитвы, даром незлобия, неосуждения. Кто-то строит храмы, кто-то пишет полезные для души книги или сочиняет светлую музыку. Но самое главное – для Христа нет человеческих отходов.

– И всё-таки, есть универсальный рецепт долголетия?

– Есть! – кивнула Анна Петровна.

– Какой? – встрепенулась соседка.

– Возьмите чашу терпения. Налейте туда полное чувство любви. Бросьте две пригоршни искренности. Щедро посыпьте добротой. Добавьте как можно больше веры и всё хорошо перемешайте. Потом намажьте на кусок отпущенной вам жизни и предлагайте всем, кого встретите на своём пути.

Широкоротая

Журналист шёл по территории интерната и вдруг увидел её. Он сразу понял – это и есть та самая Широкоротая, о которой он слышал в разговорах с инвалидами. У неё была фамилия, которая звучала не лучше, чем прозвище, но зато очень точно характеризовала её сущность – Говнова. Увидев журналиста, Говнова метнулась к нему навстречу, но Иван успел юркнуть в соседний подъезд, где располагалась амбулатория.

…Представьте себе ничтожное, совершенно бесполезное, но гаденькое и самолюбивое существо – это Говнова. Ей лет за семьдесят. Она бесформенна, на подбородке торчат жёсткие волосы. Зычный голос, толстые руки и широченные ладони говорят о том, что у неё ещё есть силы, хотя она и любит прикидываться больной.

Маленькие цепкие глазки придавали её лицу выражение коварности и проницательности. Этакая самодовольная посредственность с огромным сизым носом. Вдобавок была какая-то узловатая, таких даже пьяные мужики стороной обходят. Когда-то, сговорившись с дочерью, она сумела засунуть своего деда – алкоголика – в психушку. Позже очередь пришла и за Говновой. Зато, что вместо того чтобы успокоить бурю в молодой семье, она помогала ломать её, дочь сдала мать в интернат. Поэтому на мир Говнова смотрит так, будто все кругом её ненавидят.

Кличку Широкоротая она получила не только потому, что её рот, как у Буратино, доходил почти до ушей. Бабка была криклива и вечно чем-то недовольна. Ей постоянно хотелось шуметь и надоедать, кого-нибудь унижать или затаптывать. Одна из тех, кто всегда держит за пазухой, если не камень, то ядовитое слово. Портить людям кровь, тянуть жилы – для неё потребность. Когда она злилась, весь интернат походил на ад. Зависть, злобное шипение за спиной, постоянное желание нагадить – всё это Говнова.

Мужской контингент любил "помыть косточки" женщинам, что жили в интернате. Но когда речь заходила про Говнову, все почему-то смолкали. Правда, однажды вновь прибывший инвалид увидев Широкоротую, спросил,

– Это что за существо

– Говно – оно и есть говно, – засмеялся кто-то.

– Говнова? – уточнил другой. – Мешок с жиром, в котором нет ни одной заслуживающей доверия кости. К тому же ведьма с истрёпанными нервами. Уверен, если бы, проходя мимо, она заметила, что кто-то горит, она бы не остановилась, чтобы даже пописать на него…

– Одним словом – чума, – подвёл черту другой инвалид. – Из тех, кто после себя в туалете не смывает…

– Да в неё лярва вселилась, – безнадёжно махнул рукой инвалид.

– Лярва? А это что ещё такое? – застыл новичок.

– Это злая сущность, и она вселяется только в женщин. Заражённую лярвой жертву определить легко.

– Как? – воскликнули хором мужчины.

– Такая женщина имеет три основных отличия от остальных. Первое – она тяжело ходит, как будто гвозди ногами забивает. Второе – от неё дурно пахнет, и третье – она часто отхаркивается гноем, который переполняет её душу.

– Видели, какое странное родимое пятно у неё на щиколотке? – испуганно прошептал кто-то.

– Верно говорят: "Бог шельму метит", – подвёл итог новичок.

Близких подруг бабка не имела. А между тем общество ей было необходимо, чтобы поспорить, поругаться. Умела неплохо толковать сны и мастерски осуждать ближнего. Её взгляд, подобно взгляду хищной птицы, проникал всюду, а дымный шлейф сплетен вился и чадил за ней, словно от горящей резины. По интернату гуляла поговорка: "Если хочешь, чтобы новость знал весь интернат, – скажи по секрету Широкоротой".

Вот и сейчас её ядовитый голос, словно выстрел в спину, остановил почтальона.

– Мне письма почему не носишь? Чтоб тебя жабы поклевали! – Её глаза цепко следили за его движениями.

– Так не пишут вам.

– Взял бы, да и написал мне. Жутко люблю письма читать, особенно чужие…

Глаза бабки стали наполняться какой-то жидкостью, слишком горячей и едкой для того, чтобы называться слезами. Взглянув на неё, почтальон безнадёжно махнул рукой.

– Ты на кого рукой машешь, бездарь, темнота, ругательный старик? – впилась Говнова в него налитыми кровью глазами. – Да кто ты такой? Ты что мне моську-то свою выставил? Хочешь, чтобы я плюнула в неё? Щас-с плюну, за мной не заржавеет…

Почтальон вздрогнул, как будто его ужалила оса. Быстро повернулся и пошёл к выходу, лишь бы поскорее избавиться от тяжёлого взгляда. Он не слышал, что кричала ему вслед Широкоротая. Но взгляд её по-прежнему буравил его спину, вился следом незримой, раскалённой нитью. Скверный крик, скверный голос с железным сипом. Судя по выражению глаз Говновой, бабка кричала что-то гадкое. Из окон высунулись дряблые лица и, разинув рты, затрепетали в припадке острого любопытства.

– Странный этот почтальон, каверзный, так бы и отравила, – пожаловалась Говнова сидящей рядом маленькой старушке с выпуклыми чертами лица. – В частности, замечено: избегает глядеть мне в лицо. Всегда старается проскользнуть мимо. Всё это прямо говорит о его упрямстве, конфликтной натуре. Указывает на замкнутый характер его мыслей… любопытно, каких?

Эти слова точно водой смыли хорошее настроение у соседки, болезненной старушки.

– Какая вы внимательная, – ответила она лишь для того, чтобы отвязаться от неё.

– Ага! Я очень внимательная, – подтвердила Широкоротая и, сверкнув глазами, словно раскалёнными углями, приняла гордый вид человека, бдительно озабоченного сохранением неких важных государственных тайн.

– Недаром я когда-то была осведомителем, продала всех, кого могла. А уж сколько зятю крови попортила, да и деду своему… – похвалилась она и, довольная, гадко ухмыльнулась. Но привычная злоба вновь укусила её за сердце, а бешенство прорвалось наружу.

– Ах, не говорите, не говорите ничего, – замахала она руками, хотя соседка и рта не открывала. – Все говорят, что я и умру с раскрытым ртом. Нет, дудки! Я ещё станцую на ваших похоронах…

Её морщинистые губы разошлись, обнажая в зверином оскале редкие, гнилые зубы. Она злобно раздула ноздри, губы беззвучно зашевелились. Затем сложились в подобие улыбки, ещё более страшной, чем оскал.

– Да вы не обижайтесь, я ведь всё любя говорю. Как говорится, горю благородным огнём. Можно сказать, простираю объятия всему человечеству. Вот вы все гадкие такие, а я вас люблю. А хотите – я вас всех поцелую? – пропела Говнова таким сахарным голоском, что у соседки заныли зубы. Недовольно скривив губы, словно нечаянно поцеловала лягушку, заклокотала дальше:

– Вот сейчас на почтальона накричала. А почему? Он хоть жулик, бездельник, а я его люблю. Чувствительность сердечная меня погубит. А во всём он виноват, каналья. Два часа по его милости на солнце жарилась, но дождалась, пока почту из города привезёт. У-у-у, деструктивный элемент. Такой отца зарежет, мать в ванне утопит. Одно слово – мужик. Лицо глупое. Сразу видно – дурак, а на лбу написано: "Сукин сын".

Говнова принялась большими шагами расхаживать по беседке, сверкая глазами с хищным взглядом голодной волчицы, которая мечется по клетке, чуя близкую кормёжку.

– Что это у вас такое опрокинутое лицо? – заволновалась соседка, а про себя подумала: "Сколько можно злом пыхать?"

– Ну, что за люди кругом? – в каком-то отчаянии воскликнула Говнова.

– В чём дело?

– Как в чём? – зашлась в «благородном гневе» Широкоротая. – Сегодня кто-то плюнул в замочную скважину.

– Вы то тут причём?

– Как причём? Попал мне прямо в глаз, сволочь.

– Как это вас угораздило?.. – скрывая улыбку, поинтересовалась соседка.

– Так почтальон к автобусу пошёл, надо проследить, а выводы сделаем позже, – не ответив на вопрос, прошипела Широкоротая. – Я чувствую, что моя обязанность —предупредить несчастье, что я поставлена, произведена для этого…

– Следить и доносить?

– Ах, не понимаете вы благородные порывы моей души, – картинно заломила руки Говнова. – Все платят мне лишь насмешками. Злые вы… уйду я от вас.

Шипя и булькая, она "змеёй поползла" за почтальоном. Соседка с облегчением сделала выдох и отвернулась в сторону. Ещё долго она не могла отделаться от ощущения того, что только что надышалась гнойным ядом.

Александр Михайлович

Кровавыми шрамами врезались страшные боевые годы в душу Александра Михайловича. Но ещё больнее для него оказалась «мирная жизнь». Обманутый «чёрными» риелторами, он потерял квартиру. Для покрытия долгов и уплаты за юридические услуги его нехитрое имущество пошло с молотка. И вот интернат – последний приют ветерана Афгана и Первой чеченской. Но жизненные передряги не сломили его. В свои шестьдесят лет он мог хорошо пробежать стометровку, но самая любимая его дистанция была три километра.

Александру Михайловичу не было равных на танцевальных вечерах. Для своего возраста он, как говорила женская часть дома инвалидов, хорошо сохранился. Всегда благоухающий, нежный и трепетный, Александр Михайлович умел влюблять в себя женщин. Они обожали его забавные комплименты, небольшие, но очень милые подарки, смешные речи и крылатые выражения.

Он был помешан на здоровом образе жизни. Перечитал всех целителей, модных и неординарных врачей. Сам предписывал себе диеты, обливался холодной водой, бегал босиком по снегу. Он так тщательно занимался здоровьем, что болезни были просто вынуждены доказывать ему своё право на существование. Был добр. Опять же – мог улыбнуться любому в самый холодный и мрачный день. Из его светлых глаз высматривали солдат и ребёнок. И пусть время всё больше напоминало о себе, но Александр Михайлович ни на атом не терял своей весёлой и щедрой доброты.

Отставной полковник Российских Вооружённых Сил, он почитал День защитника Отечества как никакой другой праздник. Уже за месяц до него торжественно, словно знамя полка, доставал из шкафа парадный мундир, начищал награды. Ему нравилось, когда на него обращают внимание, а взрослые показывают детям на седого, стройного ветерана с многочисленными наградами на военном кителе.

Любил улыбаться. Улыбка делала его красивым. Александр Михайлович с удовольствием ездил в соседнюю школу и радовался, когда ребята внимательно слушали его рассказы о боевых друзьях-товарищах. А когда говорил: «Война – это тяжесть, которую невозможно сбросить с плеч. Это обугленный листок моей биографии», – голос его дрожал от сдерживаемых рыданий.

По праздничным дням в интернате проводились танцы. На общем фоне повседневной скуки и тоски это было событием. Многие шли не танцевать, а хотя бы пообщаться в непринуждённой атмосфере, посмотреть на тех, кто ещё может танцевать. Поэтому все готовились к ним особо тщательно. Вот и сейчас в одной из комнат мужчины готовятся "выйти в свет".

– Пётр Сергеевич, да оторвитесь же на минуточку! Завяжите мне бабочку, пожалуйста… бантиком. Как вы считаете, любезный, это не очень вызывающе? – спрашивает соседа по комнате Александр Михайлович.

– Я думаю, в наши годы уже можно всё, – заулыбался Сергеевич, сосед со сверкающей лысиной и прогрессирующим маразмом.

– Вы так думаете? – удивился Александр Михайлович. – Странная у вас, однако, философия. Потуже, потуже, а то всегда съезжает у меня эта штука, и запонка видна на кадыке. Случай-то у нас уж больно торжественный: решительный бой…

– С кем это вы воевать собираетесь?

– Не воевать, а завоёвывать, покорять… Ещё потуже, прошу вас.

– Так задохнётесь ведь. Это же не корсет, да и горло пережмёте. А наши годы…

– Попрошу личностей не касаться. Ну что поделать – люблю я красоту жизни и вежливость ума. Я – только субстанция, трансформирующая гармонию из одной формы в другую. Люблю, чтобы всё стояло…

– В нашем-то возрасте, если что-то и встаёт, так только волосы, – вздохнул Пётр Сергеевич.

– Помилуйте, любезный. Да у вас голова как бильярдный шар. Чему вставать?

– Вот я и говорю – встают волосы… под мышками, – недовольно, но беззлобно пробурчал сосед.

– Весёлый вы человек, Пётр Сергеевич, с вами всё в радость. А что касается возраста, то помните, как у Евтушенко: "Копни любого старика, и в нём найдёшь озорника…"

– Ну-ну, озорник вы наш. Где вы только такую бабочку сумасбродную купили? – уклонился от щекотливой темы сосед, опасаясь обидеть. Но Александр Михайлович уже порхал у зеркала, тщательно причёсывая свои редкие серебристые седины. Наводил глянец на ботинки, оттирал нашатырным спиртом воротник. Одним словом, доводил своё обаяние до ошеломляющего блеска. Вот он повернулся к своему соседу, торжествующе посмотрел на него. Став в позу трибуна, с чувством продекламировал: "Нас опьяняют сильные вина, женщины, лошади, власть и война".

– Неужто таково ваше кредо? – ужаснулся сосед.

– Где-то да! – напыщенно ответил Александр Михайлович. – Но если по большому счёту, то эти слова принадлежат писателю Редьярду Киплингу.

– Это тот, что написал "Маугли"?

– Он написал много хороших книг, – снисходительно ответил Александр Михайлович и поучительно произнёс: – Все люди многогранны, интересны, это самое удивительное создание Господа. Можно сказать – его венец. А вот жизнь в целом неинтересная штука, особенно если человек глуп. Но умные люди всегда стараются наполнять её свежими красками, запахами, вкусом, звуками. Как хорошо сказал мой знакомый брянский поэт Николай Алексеенков:

«Я ещё легко могу бежать

Ветру ураганному навстречу.

Счастье взять, как девочку, за плечи

И к себе прижать, и удержать…»

– Да, это интересно, увлекательно, но не смешите мои тапочки, я вас умоляю. Как говорится: «Прошла любовь, завяли помидоры», – усмехнулся Пётр Сергеевич.

– Помидоры, может, и завяли, а вот любовь? «Любви все возрасты покорны. Её порывы благотворны!» – это же классика, Пушкин. О… труба зовёт…

Затем оглянулся на соседа и добавил:

– Вы напрасно улыбаетесь. Так было всегда… и всегда будет. Может быть, чего-то уже и нет. А что-то всё равно цепляет, щемит сердце. Душу рвёт, сколько бы ей лет ни было.

– Вы, извините меня, ведёте себя прямо как у Шекспира: Ромео спешит на свидание со своей Джульеттой.

Сосед ожидал, что Александр Михайлович сейчас распустит перья, начнёт фыркать или как-то ещё выражать своё недовольство. Но он широко раскинул руки, всем своим видом показывая переполняющую его радость. Широкая улыбка едва не разорвала ему лицо пополам:

– Чувства не поддаются годам. Они рождаются с нами, живут с нами… пока жива душа. Это счастье – видеть любимого человека, слышать, осязать, чувствовать…

– Это вы о ком, уважаемый? – улыбнулся сосед.

Но Александр Михайлович уже не слышал его. Кипучая жизненная сила, управляющая им, требовала выхода. Вот он застегнул пуговицы на пиджаке, аккуратно поправил орденскую планку. Затем выпустил краешек цветного платка из нагрудного кармана. И только потом, источая обаяние, распустил свой павлиний хвост.

– Где моя офицерская юность? Где моя стремительность, напор, импровизация, жар? О Боже мой, «Как упоительны в России вечера. Любовь, шампанское, закаты, переулки…». Но… я задержался. Это непростительно…

Он ещё раз поправил что-то в своей одежде, стряхнул с пиджака невидимые пылинки. Напоследок придирчивым взглядом окинул в зеркале свою ладную фигуру. Улыбнулся, как улыбаются всем лицом, когда радость переполняет человека. Со словами: «Костёр затих, но только ветром тронь – преобразится спящее в огонь!», – упорхнул завоёвывать, покорять.

Любовь Петровна

В одной комнате с инвалидом с детства Надей проживала бывшая учительница Любовь Петровна. Она жила в интернате уже пять лет, была в возрасте, но все её называли Любушкой. "Наша Любушка, словно лучик света в этой мрачности", – говорили о ней постояльцы интерната. И действительно, всегда удивительно светлая, ясная, она была словно девочка. Казалось, что Любовь Петровна черпает радость, весёлость и доброжелательность из какого-то тайного родника. На все расспросы она неизменно отвечала: "Улыбнитесь миру, и мир улыбнётся вам".

Лицо Любовь Петровны, покрытое сеткой мелких морщин, хранило следы былой красоты. Большие чёрные глаза, утратив свой блеск, прятались за тяжёлыми веками. Она любила людей, понимала их радости и горести. И они отвечали ей тем же, тянулись к ней. Как-то к ней за помощью обратилась одна инвалид с детства. Они долго беседовали, а в конце женщина заплакала.

– Сильно горе давит, боюсь, не вынесу. Извините, Любушка, – шептала она. – Извините, это просто…

– Поплачь, – сказала Любовь Петровна, садясь на кровать рядом с женщиной. Лицо её дышало заботой и спокойствием. – Поплачь, иногда это лучше всего. А ещё сходи в церковь, свечку поставь. Отрада верующим – ходатайство за нас Матери Бога Нашего.

– Да не понимаю я ничего…

– Ты подойди к батюшке, расскажи всё. Он выслушает. В его словах ты услышишь то, что тебе нужно услышать. А ещё подойди к алтарю, поставь свечку. Ничего не проси, только постой перед иконами…

– Как же не проси?

– Господь всё про нас ведает. Ощути себя ребёнком, верующим в чудо, во всё доброе… тебе сразу станет легче. Помни: Господь дурного нам, своим детям, не делает. Всё дурное мы творим для себя сами, по гордыне нашей…

Любовь Петровну часто посещали бывшие ученики. Привозили гостинцы, своих детей, подолгу беседовали, советовались с ней. Что-то благородное, кроткое, правдивое, весёлое и наивное в её характере влекло к ней людей. Что-то мечтательное и искреннее светилось в её тихом, радостном взгляде. Во взгляде женщины, которая положила свою жизнь на алтарь Отечества, проработав всю жизнь в школе.

А ещё Любовь Петровна умела за других радоваться, от всей души. И чужую радость берегла, гордилась ею, как своей собственной. А может, и больше. Когда она улыбалась, на щеках образовывались милые ямочки, а сама улыбка была добрая и какая-то уютная, успокаивающая. Все настолько привыкли видеть улыбку на её лице, что без неё она казалась словно голой. Даже после беседы с ней многие ощущали на себе её чистый, глубокий, добрый взгляд.

Сегодня Любовь Петровна собиралась на танцы. Она приняла душ, затем сняла с плечиков котиковую жакетку. Эта жакетка, реликвия, сохранённая ещё со времён девичества, вся вытерлась, обтрепалась и местами побурела. Любовь Петровна хранила её, надевала изредка. Жакетка была не совсем модного покроя, но зато из настоящего котика – самое лучшее, что у неё было.

Любуясь жакеткой, она слегка встряхнула её, погладила пальцами вылезший мех. Глаза Любовь Петровны осветились и ожили тёплыми воспоминаниями. С вздохом, как будто вытряхнув из этой старой вещи приятные воспоминания своей юности, она медленно надела жакетку.

Затем вдруг прижалась щекой к зеркалу, закрыла глаза и тихо погладила зеркало там, где находилось её отражение. Вдруг целый рой смутных, но милых и ласковых воспоминаний мелькнул в ней. Она выпрямилась, тихо и робко засмеялась. И сразу же ощутила вблизи несущееся горячее движение молодости. Сердце запело от ветра стремящейся жизни.

С надеждой она широко открыла руки, словно пытаясь заключить в объятиях всех, всех. Распахнула глаза и не могла выговорить даже слова, окунувшись в удивительную, потрясающую радость. И только стояла, впитывая в себя всю эту свежесть и свет.

«Сегодня мой "Ромео" вновь прислал письмо, – радостно и вслух воскликнула Любовь Петровна. – Вот только где оно, куда я его положила? Что-то я стала забывчивой. "Девичья память", так говорят в подобных ситуациях. Действительно – "девичья память"», – повторила она и вновь тихо, сладко засмеялась.

Любовь Петровна вздрогнула: смех показался ей греховным. Больше всего её, вероятно, пугала собственная неслыханная смелость. Но мгновение спустя она опять рассмеялась, так же тихо и так же радостно. Всё стало мило. Всё её радовало. Мысленно она уже оправдала этот смех, понимая, как мало повседневность жизни интерната давала ей повод для радости. Она погладила жакетку и посмотрела на себя в зеркало с не меньшим волнением, чем юная девушка. Хотя кругом было пусто и глухо, ей казалось, что она вся звучит какой-то неясной, но такой радостной мелодией…

Боясь, что её могут услышать, Любовь Петровна испытывала не свойственное ей чувство тревоги. Вот она уткнула лицо в свои маленькие ладошки, из-под которых неудержимо рвалась улыбка. Бесхитростная тайна ожидания вновь полностью наполнила её душу сладостным смятением. Дышалось ясно и весело. Быстро завершив все приготовления к вечеру танцев, она поспешила в фойе, где уже стоял весёлый шум и где ждал её милый "Ромео".

Танцы

Когда Василий Петрович брал в руки баян, сразу же вспоминались слова: "Только взял боец трёхрядку, сразу видно – гармонист". Да и сам он своим видом напоминал весёлого балагура Василия Тёркина из поэмы Твардовского. Играл Василий Петрович виртуозно, и не только потому, что окончил институт по классу баяна.

Надо было посмотреть, что и как он делал с инструментом. Играл самозабвенно, до истощения последних сил, играл, как будто увлекаемый какой-то непостижимой силой, с которой не мог совладать. Это были минуты его истинного наслаждения, минуты творческого полёта настоящего музыканта.

"Полька-бабочка" была любима всеми. Танцующих пар было мало, и те, кто выходил в круг, словно забывали свой возраст. Старички танцевали под весёлый смех и одобрительные возгласы сидящих. Танцевали до конца, пока Василий Петрович, прекрасно зная местные нравы, не сдвигал меха баяна и устало не откидывался на спинку стула. В перерыве вели разговоры – самые обычные: о политике, погоде, покупках, чужих любовных интрижках и собственных амурных приключениях. Женщины "перемывали косточки" мужчинам, те… не оставались в долгу.

Войдя в танцевальный зал, Александр Михайлович осмотрелся, увидел Любовь Петровну. Оба они, подобно неумелым заговорщикам, приняли таинственный вид. Но их глаза встретились, обменялись ласковыми взорами, в которых отразилась теплота солнечного дня. Он улыбнулся одними глазами – она улыбнулась в ответ…

Говнова привалилась к стене, демонстрируя своё несвежее нижнее бельё.

Её глаза шмыгали по залу, а хищный взгляд походил на отблеск оптического прицела. Нанесённый на её лицо макияж, который накладывали не иначе как лопатой, больше напоминал боевую раскраску индейца племени Сиу. На шее висело нечто похожее на украинское монисто – типичный средиземноморский вариант: «Мне есть что показать миру».

Постоянно ковыряя в носу, она начала громко разговаривать с соседкой. Отчётливо слышен её неприятный голос, словно над ухом вьётся настырный комар.

– Смотрите, как смешно они танцуют, – хихикает соседка.

– Неудивительно. У них ноги из жопы, – почесав спину о косяк двери, заявляет Широкоротая.

– Интере-е-сно. А у вас откуда?

– У меня, как у топ-модели, из зубов… – её шёпот разносится по всему залу.

Соседка с недоумением посмотрела на неё, а про себя подумала, что если эта "топ-модель" чуть дальше засунет свой палец в нос, то уже не сможет его вытащить.

– Есть тут у меня для вас кое-что… любовное послание, – заговорщически шепчет она и протягивает сложенный лист бумаги.

Пальцы Говновой тут же впились в её запястье, затем ловко выхватили листок, и она с жадностью углубилась в его содержание. Её лицо – олицетворение любопытства, гадости и подозрительности. Прочитав послание, бабка пренебрежительно хмыкнула и вновь превратилась в склочную и злобную фурию. Минуты две простояла молча, словно задумавшись, но вскоре вялая, холодная усмешка выдавилась на её губах.

– Пишут какую-то чушь… Что они знают о любви? – презрительно выплюнула она. – Тоже мне, Ромео и Джульетта! Игры старых обезьян…

Эти слова донесли до соседки весь яд презрения Говновой к людям. Она словно погрузилась в поток желчи, но успела заметить:

– Да, умеете вы "бить" людей своим языком…

– Точно. Как сказал классик: "Язык хуже пистолета", – брякнула Широкоротая и глянула из-под бровей, словно из двух дотов. Мысль о том, что люди способны на чистую любовь, представлялась ей не просто смешной, а оскорбительной.

– Не правда ли, правдоподобная история, такая любовь? – зашептала соседка. – У меня тоже такое было, даже предлагали замужество. Помню, в санатории… ухаживал красиво… офицер. Но я не захотела семью разбивать. Зато натанцевалась с ним…

– Вот я знала любовь, – закатила глаза Говнова. – Муж у меня был поджарый, как собака. Рожа у Анатолия тоже была собачья, да и любовь наша… вся какая-то собачья. Бывало, так и накинется на меня с криком: "Не для того ты, сучка подлая, сладко кормлена, чтобы тебя другой кобель покрывал!"

Когда я начала задыхаться от астмы, он с нашей собакой стал сожительствовать. С ней, с Белкой-то, всегда ласков был, а меня часто бил и оплёвывал, пьянь сраная. Хорошая была собачка – лайка: белая, пушистая. А мне что – моей ягодке полегче, да и ревновать ни к кому не надо.

Соседка хотела что-то ответить, но от мерзости услышанного и цинизма Широкоротой её прямо передёрнуло с головы до ног. Она резко отвернулась в сторону, чтобы её не вырвало прямо на Говнову.

– Ваша история тоже доверия не внушает. Невероятно это всё, – развернула соседку к себе Широкоротая и надсадно запыхтела. От нервного возбуждения её стала бить жгучая дрожь. На лбу выступили капельки пота, вена на висках нервно запульсировала. От досады она даже сильно топнула ногой. Зависть и злость вновь прорвались, ввергнув её в пароксизм безумного смеха и плача.

Она отвернулась в сторону. Соседка попыталась ей что-то объяснить, успокоить. Но на лице Говновой появилась лишь не заслуживающая доверия улыбка. От фальши этого добродушия соседку чуть было вновь не стошнило. Голос Широкоротой стал источать патоку, но глаза продолжали гореть огнём подозрительности. Её верхняя губа приподнялась отчего улыбка, напоминала скорее собачий оскал.

– Блин! Не обнимет никто, – вдруг громко заявила Говнова. Плотоядно улыбнувшись, недовольно хмыкнула. – Есть желание, но нет золотой рыбки.

Натужившись и проговорив: «Ничего себе – всё людям», – она неслышно испортила воздух. Затем, внимательно оглядела всех сидящих в зале. «Ой, смотрите, кто к нам пришёл!», – зычно прогремела она и вразвалочку направилась к вновь прибывшему мужчине молодцеватого вида. Тот ещё издали заметил её приближение и чуть-чуть усмехнулся. Но когда бабка подошла к нему вплотную его лицо посерело.

– Знаешь ли ты, что маленькая и морщинистая должна быть у каждой женщины? – вопросительно посмотрела Говнова на мужчину и широко расставила ноги.

– Ну… знаете – ли… – засмущался тот, – как говориться…

– Ладно, не надо кокетничать. Знаем… знаем и без тебя. Изюминка должна быть у женщины. А ты что подумал? – словно кобыла заржала Говнова. – Ладно, здесь все свои. Скажу одно – бабы красивых мужиков боятся, а я нет. Почему? Да потому что я – женщина с изюминкой.

Она долгим, оценивающим взглядом словно прощупала сидящего мужчину. Затем склонилась над ним. Как бы нечаянно задела ему рукой колено и стала что-то объяснять. Все притихли, прислушались и обомлели.

– Да-а, не балован ты лаской! – слышен голос Говновой. – Не напрягайся, расслабь свою пятую точку. И так видно, что страстью ты не разбужен. А я такая хорошая, особенно когда плохая…

– Что вы говорите? Я стесняюсь, – прошептал мужчина, прилагая титанические усилия, чтобы собрать мускулы лица в неподвижную маску.

– Скажи-и-те, какие церемо-о-нии. И не делай умное лицо, оно тебе не идёт. Попроще надо и лицо попро-о-ще.

– Опускаться, но не так низко…

– Да ладно… интеллигенция лысая – не выпердоливайся. Может быть, я внешне не очень, но ноги ещё могу раздвинуть как надо. И не буду лежать, словно бревно. Пошалим. Моё безумие запомнится тебе надолго…

– Да что вы… позволяете себе? – ужаснулся сидящий.

– С мужиками надо дерзко. Знаешь песню: «Я эту девочку в фонтане искупаю»?

– Мне знакома эта песня популярного шансонье Новикова, но вы то тут при чём?

– Как это при чём? Песня-то… про меня! – заявила Говнова и вновь, довольная, заржала.

– Да? – поднял брови мужчина. – Не удивлюсь, если песня со словами: «Ты целуй меня везде, восемнадцать мне уже», тоже про вас.

– А, ты шалун… порезвимся? – лошадиные зубы Широкоротой обнажились в кокетливой улыбочке. Но глаза её никак не хотели улыбаться. Холодные и колючие, они отдельно жили от неё, подчёркнуто весёлой.

– Да… могучее удовольствие… изжога на всю жизнь, – выдохнул мужчина. – Нет уж, увольте…

– Слушай, ты. Я с тобою и по-мужски поговорить могу, – набычилась Говнова. – Передо мной даже гаишники тушуются.

Она выпятила нижнюю губу и застыла, приземистая и тучная, уничтожающе глядя на сидящего мужчину.

– Извините, но я не любитель экстрима. Уверен – вас не спасёт даже круговая подтяжка лица…

– Что?! – жёлтая от злости Широкоротая разинула пасть, выпучила глаза. Гноем перехватило ей горло. Руки нервно задрожали. Исподлобья она оглядела притихший зал. Затем, вытаращив на мужчину вспыхнувшие огнём глаза, заревела, словно недоеная корова:

– Бесстыдник! Интриган! Ты измучил меня. Ты растерзал мою душу, мои внутренности. Но не надейся обмыться моими слезами. Я тебя одними ногами задушу, плюгавый сухапердыш…

Увидев, что все лица в зале с любопытством обращены к ней, Говнова, упиваясь своей злобой, топнула ногой. Гной брызнул с раскалённых губ, пена пошла из ушей:

– Порочный обольститель… ты хотел обмануть невинное создание! Где моё золотое детство, когда я, невинный и прекрасный ребёнок, бегала по полям за красивой бабочкой? Верни мою невинность. Верни мне её, ты… старый лапоть.

В углу зала, где сидели старики, бомбой взорвался смех. Потом донеслось: «Ну, всё – раскрылатилась матюха-широкоротая… Задвигала хоботом… Женщине, у которой нос больше сисек, можно быть и поскромнее…»

– А-а-а!!! – негодуя, затопала ногами Широкоротая. И вдруг, как-то сжавшись, запричитала:

– Ну… почему?.. Ну почему вы все меня… ненавидите?

– Случилось нечто, перечеркнувшее ваши убеждения? – поинтересовался мужчина. – Как говорится, вышибло из накатанной колеи?

– Что-о-о? – замялась Говнова. – О чём… это ты?

– Я думаю, это можно назвать пробуждающейся совестью.

– Ты… мне… указывать? – выпустила, наконец, скопившийся пар Широкоротая. – Да я всех вас сдам, всех продам. А тебя, старый выпердыш, лично втопчу в дерьмо по самую лысину.

Приклеившись к спинке стула, мужчина сидел как обваренный и не сводил испуганных глаз от обезумевшей Говновой. Но потом, придя в себя, встал. Склонил голову и вежливо ответил:

– Извините, мадам. Как сказал поэт: "Сойдутся стрелки на часах, но наши судьбы разойдутся".

Широкоротая сжала губы в бледную полоску, полыхнула гневом, но сдержала готовое сорваться с пенных губ крепкое слово:

– Вот не надо… не надо мне тыкать в лицо своим интеллектом. Я тоже грамоте обучена.

– Тем более… извините, но, пожалуйста, не тряситесь так сильно, словно Каштанка, – сдержанно добавил мужчина, – а то слышно, как ваша душа скрипит. В следующий раз мы, может быть, и поговорим о ранней поэзии Ахматовой…

– Что?! Я покажу тебе, как издеваться над порядочной женщиной! Я… Я всю жизнь стараюсь сделать кому-нибудь приятное, принести людям радость, и всегда натыкаюсь на скотскую неблагодарность. Даже сейчас… когда я… вот вам вся… а вы… эх! – заклокотала она гноем.

Её рот уродливо искривился и разбух, как у чудовища из ночного кошмара Стивена Кинга. Слова наскакивали друг на друга и шипели. Вскоре вновь злоба прорвалась, словно понос. Говнова почувствовала, что её как будто что-то подхватило, понесло…

Пока шла эта сцена, люди молчали в изумлении. Даже баян, что-то жалобно вякнув, онемел на половине аккорда. Все притихли так, что можно было расслышать пролетавшую муху. Наконец, к радости всего зала, Широкоротая, готовая стать подружкой сатаны, с дикими воплями: "Твари! Мерзкие твари! Если бы вы знали, с каким наслаждением я плюю в ваши гадкие пасти!" – бросилась прочь из зала.

…Через несколько минут все забыли о Говновой. Забыли, как забывают о грозовой туче, что на миг закрыла солнце. Все вновь шумно заговорили, засмеялись. Василий Петрович, улыбаясь, распахнул меха баяна. А старички, забыв свой возраст и свои болячки, весело закружились в "Польке-бабочке".

Ромео и Джульетта

После танцев Александр Михайлович долго сидел в холле. Молчал и лишь изредка вздрагивал, когда где-то открывалась дверь. Ему казалось, что вздрагивает не только он – вздрагивает весь дом. Тихий стук шагов из коридора, журчание воды в трубах – любой звук отдавался в голове, как рёв сигнализации. Но во внешнем спокойствии ничто не говорило о напряжении чувства, гул которого, подобно гулу большого колокола, бился и пронзал его нервным током.

Он думал об одном, хотел одного, стремился к одному. И вот, словно собравшись с силами, Александр Михайлович резко выдохнул воздух. Встал и пошёл по коридору. Ноги сами остановились около знакомой двери. Затаив дыхание и заливаясь краской, словно юноша, он тихо постучал. Дверь открыла Любовь Петровна. Она стояла в полутьме коридора и близоруко щурила глаза.

– Вы одна?

– Да.

– Можно я зайду? – выдавил он слова.

– Нет, нет… – прошептала с испугом Любовь Петровна. Но эти тихие два «нет-нет» громко прозвучали как одно «да». Взглянула на него робко. Их глаза встретились на короткое, но многозначительное мгновение. Она знала, что пока он здесь, пока рядом, всё будет хорошо. В любви только сердце человек слышит. И тянулась, уж так вся тянулась к нему, хотя и не двигалась с места.

Александр Михайлович, сердцем услышав этот зов, зашёл в комнату. Испугавшись своей смелости, он подавленно и виновато молчал. Но эта виновность тёплой волной омыла утомлённое женское сердце. Сердце, которое видело только его, опалённого войной изнутри и перепаханного снаружи. Видела и тянулось к нему, словно озябший путник к костру.

Они медленно прошли в комнату, робко остановились. Он никогда ещё не видел её в такой пугающей близости. Слышал, как гулко стучит его сердце, и боялся, что Любовь Петровна услышит этот стук. В душе его задрожало что-то необычное, совсем неожиданное. Он с каким-то необыкновенным сиянием в лице смотрел на неё, сжимал кулаки и лихорадочно соображал, с чего начать разговор. Но в голове было гулко, словно в колодце. А ещё – сердце. Оно колотилось всё громче, стремительно гоняя кровь по жилам.

– Что вы… Да разве можно вот так сразу? – смутилась Любовь Петровна. Встрепенулась вдруг вся, словно ветка, тронутая рукой, и он увидел её лицо – то лицо любимой женщины, в котором говорят только глаза.

– Сердце давно тебя… выделило. Ты для меня словно свет в ночи. Устал я жить в холоде, обнимать пустоту, – тяжело, но с облегчением выдохнул он. Взял в ладонь её пальцы, поднёс к губам. Сердце отстукивало с быстротой карманных часов. Билось как бы между ним и любимой женщиной, взволнованно и тонко отдавалось в голове. Трудно было дышать.

– А, ещё не хочется повторить ошибку, – прошептал Александр Михайлович.

– Какую… ошибку? – выдохнула она.

– Я её в своих стихах выразил.

"Под обвалом внезапной потери

Снова видится только одно…

Те протяжно зовущие двери

И открытое в сумрак окно…

Мне дарить бы цветы полевые

И ласкать бы упрямую прядь

Чтобы эти глаза заревые

До последней слезинки понять.

Но иду я, утраты не зная

И понять мне лишь позже дано,

Как в тревожном бреду ожиданья

В ночь распахнутым стыло окно".

– Ты… точно больной, – охнула она.

– Ты права. Великий врач Авиценна считал любовь болезнью мозга. Я заболел и без тебя уже не смогу. Я пришёл к тебе не для того, чтобы заполнить пустоту. Скорее, наоборот. Очень надеюсь, что с тобой это ощущение уйдёт. Или я, может быть, сам научусь заполнять пустоту…

Он изо всех сил старался придать голосу смелость, но в горле у него перехватило. Александр Михайлович сумел лишь прошептать это. Сделал глубокий вдох. Потом другой. Любовь Петровна тихо смотрела на него, а в голове билось: "Незачем тратить на это свои силы… К чему это приведёт? Жизнь и без того сложна. Нет, нет! Моя жизнь устоялась, и пусть всё останется так, как есть". Но её глаза… говорили совсем о другом. Он видел, чувствовал это и, накрыв её ладонь своей, легонько сжал. На мгновение их окружила тишина, грохочущая тишина. Но вот сердца вновь заколотились ещё громче. Всё, что давно копилось в самых потаённых уголках душ, разом выплеснулось наружу. Он наклонился к ней, заглянул в глаза:

– Время уходит… песком сквозь пальцы, дождём с неба. А так хочется хотя бы капли теплоты, понимания. Видеть тебя. Смотреть на тебя. Слышать твоё дыхание. Знать, что ты рядом… что мы вдвоём.

– Мы вдвоём, – мягко ответила женщина.

– Это не то. Душа рядом с тобой вроде успокоится, а стоит лечь, и притаившаяся в подушке боль набрасывается снова. А у тебя как?

Она промолчала, но ему показалось, что у неё слегка порозовели щёки. Может быть, это было от прорывающего в форточку свежего ветра. Но через минуту она коснулась его руки. Будто прося прощения, прошептала:

– Знать бы, как раскручивается линия жизни, как плетёт свои дороги загадочная судьба? Что ждёт нас за следующим поворотом?

– Страшно обнаружить, что ты один. Если бы ты знала, как мне не хватало тебя. Война, армия, работа – мой крестный путь…

– Всё это называется жизнью.

– Да, но человек не может быть один… не может. Пустота замораживает душу. Не закрывай мне своё сердце… прошу тебя. Без тебя мне нечем дышать…

После этих слов у Александра Михайловича перехватило дыхание, но ему так захотелось поцеловать кончики её пальцев, вдохнуть запах её волос, почувствовать тёплые удары её сердца. А она, то бледнея, то краснея, делая непроизвольные глотательные движения, вздрагивала всем телом. И вдруг… заплакала, разом утратив свой боевой пыл.

– Ты плачешь? Почему?

– Женщины и счастье слезами встречают, – робко улыбнулась она.

Он заглянул ей в глаза. Чистые глаза были. И чистоты требовали.

– Ты стыдишься своей любви?

– Нет… своего возраста, – вздохнула она. – Я давно тебя отметила… давно. Издали наблюдала за тобой… издали.

– Это счастье – дополнять друг друга, помогать друг другу, поддерживать друг друга, – продолжил Александр Михайлович с доброй и мягкой радостью. – Спать с улыбкой и просыпаться с улыбкой, и весь день ходить с ней.

Он ласково взглянул в добрые, чистые глаза любимой женщины и смело продолжил, не отводя глаз:

– А ещё, отдавать друг другу. Не брать, а отдавать и радоваться…

– Радоваться и быть счастливой оттого, что отдаёшь, – тихо добавила Любовь Петровна, осторожно, кончиками пальцев снимая с ресниц слезинки. Ткнулась лицом в его плечо и замерла. Только плечи вздрагивали. Она словно опьянела – мысли метались в мозгу. "Сейчас я стала жить по-настоящему!" – эта мысль пронзила её, оттолкнув все остальные.

Они стояли рядом, близко, и в этом было так много своего тайного… радостного. Их глаза, в которых трепетно, пленительно сочеталась простодушная застенчивость и несмелая радость, казалось, говорили: "Итак, свершилось!" Александр Михайлович медленно протянул руку, коснулся пальцами щеки Любови Петровны. Она закрыла глаза и счастливо улыбнулась. Просияла своими милыми робкими ямочками. Прижалась к его ладони.

– Так вот оно какое – тепло твоего сердца, – нежно промолвила Любовь Петровна.

– И что ты чувствуешь?

– Будто пришла весна.

– Я дарю тебе её навсегда…

– Господи, оказывается… так просто быть счастливой, – радостно шептала Любовь Петровна. Ей было просто чудесно. Самый лучший на свете мужчина был рядом… и неважно, что он пока ещё не сказал ей, что любит. Она и так чувствовала это сердцем…

…Ощущая, как к нему возносится невысказанная чистота её души, Александр Михайлович ласково обнял любимую женщину за плечи. Обнял осторожно, бережно, а она вновь разрыдалась, и… сильное плечо сильного мужчины пришлось как нельзя кстати. Любовь Петровна плакала по-детски: громко, некрасиво. Шмыгала носом, размазывала ладонями слёзы, тяжело, но и радостно вздыхая на крепком мужском плече.

«Как, оказывается, легко человеку согреться душой, если его кто-то любит!» – робко пульсировала мысль в её голове. А ему захотелось сказать что-то значительное, что чувствовал он в эту минуту. Но почему-то было тяжело сказать эти слова, признаться в этом. Зато сердце само говорило: "Ну, что ты, моя маленькая. Любовь даётся человеку для того, чтобы он был счастлив. А вера даёт любви силу и радость…"

– Не сердишься на меня? – подняла глаза Любовь Петровна.

Коснувшись её ладони, он мягко улыбнулся:

– Ты само совершенство. У тебя красивые глаза, даже когда ты плачешь. А я… кто я? Увядающий букет осенних листьев…

– Выражение сияющих глаз – это и есть возраст, – ласково ответила женщина и добавила: – Ты очень красиво смеёшься.

Затем нежно положила тёплую ладонь ему на голову и стала гладить редкие седые волосы.

– Так ведь лысый я, – вздохнул Александр Михайлович.

– Ну и что?

– Как ну и что, женщины не любят лысых.

– Это не так. Во-первых, лысина – это солидно.

– А во-вторых?

– Во-вторых, лысина – это дополнительное место для поцелуев, – робко улыбнулась Любовь Петровна. И лицо её светилось в сумраке нежностью. Александр Михайлович улыбнулся, и глаза его, светло-голубые, тоже улыбнулись. С ним вместе. Своей щекой она ощутила его кивок. Когда мощная волна душевного потрясения прокатилась через всё существо Александра Михайловича, он задрожал и тихо, словно извиняясь, произнёс:

– Может, это и так, но в моём возрасте выражение "переспать с женщиной" наполняется истинным смыслом.

– То есть? – не поняла Любовь Петровна.

– Именно… просто переспать и больше ничего.

Он поднял свои глаза, увидел её глаза: ясные, с живыми блёстками. И сразу пересохло во рту, гулко загудело в ушах…

– Дорогой мой, всему своё время. Сейчас мне надо – одно твоё сердце, – тихо вздохнула она и нежно коснулась его груди. Вместе с румянцем стыда вышла наружу и вся её природная невинность, подавленная суровостью…

– Да. Чувства притупляются, словно боевые клинки: об них уже не порежешься, не вздрогнешь вдруг, словно от раската майского грома, – Александр Михайлович прикрылся рукой, словно пот утирал. – Не захлебнёшься запахом разбуженной земли, не оглохнешь от птичьего гама. Но сердцу не прикажешь, оно снова и снова сладко замирает в груди. Мне так легко и радостно.

– Но твоё сердце стучит громко и тревожно.

– Оно отстукивает твоё имя.

– Господи, совсем как мальчишка…

Любовь Петровна остро почувствовала, как дороги ей каждый его жест, смешливые морщинки, манера разговаривать. Она потянулась к его лицу своей нежной, исцеляющей рукой.

– Мне так легко, – шептали его губы. – У нас всё будет хорошо.

– Уже… хорошо, – робко отвечали её губы. – Меня накрывает твоя любовь…

Александру Михайловичу вдруг показалось, что она смотрит не на него, а в него, а вздрагивающая ладонь коснулась самого сердца. Их радость, наконец, выплеснулась наружу. Теряя голову, он наклонился и поцеловал её. Их губы слились во что-то волнующее, нежное, родное… Целый мир закачался под ногами.

Они прильнули друг к другу, изумляясь той сладостной, дивной, упоительной радости, которая поглотила их целиком. Любовь Петровна глядела сквозь слезинки и улыбалась. Улыбалась и от счастья светилась вся, словно ранняя звёздочка. Любовь подняла их над миром, а сила и нежность сделали недоступной страху или смутной тревоге.

– Я люблю тебя.

– Я люблю тебя, – тихим эхом отозвалась Любовь Петровна.

– Ты моё счастье…

– Как долго я тебя искала, – тихо, словно для себя, прошептала Любовь Петровна. – Мир умрёт, если в нём не будет тебя…

Оторвавшись на миг, Александр Михайлович прошептал:

– Я где-то прочитал: «Но я и после смерти буду жить любя»

Затем достал из кармана маленькую коробочку с изящным колечком и, открыв её, протянул Любовь Петровне:

– Нравится?

– Господи, какая прелесть!

– Это тебе.

– Мне? Спасибо! – Любовь Петровна залилась девичьим румянцем. – Ты так внимателен…

Он чуть коснулся губами её сладкой и тёплой ладони. Ему вновь захотелось прижаться хоть на мгновение к её губам. Взять её на руки – но… не посмел.

– Спасибо тебе.

– За что?

– За то, что ты есть. За то, что твои глаза цвета счастья…

И ничего больше не сказал. Он испытывал почти священный трепет перед этой маленькой, хрупкой женщиной. Случайно касаясь её платья, поспешно отдёргивал руки, но улыбался всем лицом. Так счастливо улыбаются в любви и в детстве. Он чуть коснулся губами её сладкой и тёплой ладони. Ему вновь захотелось прижаться хоть на мгновение к её губам. Взять её на руки – но… не посмел.

– Спасибо тебе.

– За что?

– За то, что ты есть. За то, что твои глаза цвета счастья…

И ничего больше не сказал. Он испытывал почти священный трепет перед этой маленькой, хрупкой женщиной. Случайно касаясь её платья, поспешно отдёргивал руки, но улыбался всем лицом. Так счастливо улыбаются в любви и в детстве. Поднял глаза, глянул… прямо в душу глянул.

"Я опоздал встретить с тобой весну", – извиняюще шептало одно сердце.

"Пусть наша осень будет золотая", – радостно вторило ему другое.

Санитарка Клавочка

Есть на земле женщины, которые могут жалеть. Просто жалеть, как умеют жалеть только русские бабы. Такой в интернате была санитарка Клава. У неё был рваный бок. В детстве её, замерзающую, спас старый и ничейный пёс Полкан. Зубами схватил и тащил по снегу до дома. Сама в возрасте была, а её все просто Клавочкой называли. Почему? Любили все, потому как прожила она свою жизнь в добре. Никого не обидела, ничего не нажила. Такие умирают легко. Совсем легко, как засыпают…

Бывает, ругают её медсёстры: "Ну что ты около этого старого бздуна крутишься? Он же обосрался весь… Противно". А она лишь посмотрит в глаза и скажет: "У каждого свой крест". Или спросит: "Кто знает, как мы помирать будем?"

Когда Клава умерла, за гробом весь интернат шёл, многие были на каталках. А уж небо-то плакало. А как опускать в землю стали, тучи разошлись и солнышко выглянуло.

– Точно попрощалось с нашей Клавочкой, – сказала Любовь Петровна на поминках. – Позже, как в интернат пришли, вновь потемнел день и тучи с дождём пошли.

В комнате отдыха, после ужина, собрались многие, слёз не прятали:

– Помните, собаки всю ночь выли, словно чувствовали, что на земле этой состраданья меньше стало.

– Ну, она померла легко. Девчата её помыли, она чая напилась, песни послушала и… умерла. Тихо, словно мышка.

– Хоть там отдохнёт, сердечная.

– Не отдохнёт, – вздохнула Любовь Петровна. – Она и там постоянно за нас молиться будет. А помните, как она рассказывала про девочку-инвалидку? В нашем интернате тогда ещё жили и больные дети.

– Ой, а мы и не слышали ничего, – заволновались женщины.

– Настоящее добро не любит выпячивать себя. Я расскажу эту историю прямо со слов нашей Клавочки, – вытерла слезу Любовь Петровна:

«…Работая в интернате, я обратила внимание на одну девочку. Как-то остановилась рядом, посмотрела на лежащие поверх одеяла ручонки и замерла от ужаса. Тонкая, почти прозрачная кожа сплошь покрыта большими синяками, оставшимися от уколов и капельниц. Дыхание было тяжёлым, прерывистым. Глядя на ребёнка, я не могла двинуться с места. Глаза затуманило слезами. Вдруг малышка робко взглянула на меня и спросила:

– Вы новенькая?

Еле оторвав взгляд от исколотых ручонок, я растерянно улыбнулась:

– Да, новенькая. Меня зовут Клава, а тебя как?

– Лена.

– Вот и познакомились. Давай будем дружить.

– Давай, – засветилась улыбкой малышка. – Ко мне никто не ходит, обидно.

– А мама?

– Узнала, как сильно я болею… не приходит больше, – ответила девчушка и тихо заплакала.

– Не надо… не плачь, – стала я успокаивать её.

Лена грустно взглянула мне в глаза. Маленькое личико с большими тёмными глазами на миг стало серьёзным, взрослым.

– Я плачу не оттого, что скоро умру. Мне маму жалко… страшно за неё…

От этих слов мне стало не по себе. Я робко прижала её к себе и вдруг почувствовала мощную и удивительную силу, исходящую от её тоненького слабенького тельца. Мы подружились быстро, но иногда девочка вдруг начинала капризничать. Сжав кулачки, тихо говорила:

– Если бы моя мама была тут, она бы смогла сделать так, чтобы мне было не так больно.

– Давай я попробую тебе её заменить, – однажды робко попросила я.

– Ты говоришь это из-за жалости? – спросила Лена, нарушив наше молчание. Затем посмотрела на меня каким-то недетским взглядом. Я молча обняла её, прижала. Детское сердечко билось часто и сильно. Вдруг она порывисто отстранилась. Наши глаза вновь встретились…

– Ты хочешь быть моей мамой? – глаза Лены наполнялись светлыми слезами.

– А ты… хочешь этого? – я коснулась её тоненькой руки. Неожиданно девочка скривила губы:

– Зачем я тебе?

– Для радости!

Леночка посмотрела мне в глаза и вдруг серьёзно сказала:

– Я знаю, почему ты захотела стать моей мамой… тебе ангелы нашептали. Я боялась сама попросить. Они сделали это за меня. Так?»

– Да! – выдохнуло моё сердце.

Леночка бросилась ко мне, обняла ручонками за шею, прижалась. А слёзы, тёплыми брызгами, так и обмочили мне лицо. Плачет она, сотрясается всем своим хрупким тельцем. Прижимаясь ко мне, повторяет: «Мама… мамочка родненькая, я так долго тебя искала». Меня словно током прошило. Согласно киваю головой и глажу, глажу её по ссохшимся волосикам.

Неожиданно Лена утихла. Взглянув на меня как-то по-взрослому, попросила:

– Мамочка, когда засыпят мою могилку, покроши на неё хлебушка. Пусть воробышки прилетают. Я услышу, что они прилетели, и мне весело будет.

Мои глаза растворились в слезах:

– Конечно, моя родная. Обязательно покрошу. Постоянно навещать буду, а весной посажу цветы – будет тебе радость…

– Мамочка, не плачь, – стала она меня успокаивать. – Я очень-очень люблю тебя…

Мы стали встречаться каждый день. Леночка очень радовалась, когда я приносила покушать что-нибудь из домашнего. Она всегда хвалила меня. А я брала её на руки и крепко целовала грустные глаза, жмурившиеся от нежного удовольствия.

Однажды пришла утром и застала её сияющей от радости и абсолютно счастливой. На вопрос о том, чему она так радуется, Леночка, улыбнувшись, ответила: «Проснулась я вчера ночью, но не от боли, а оттого, что мне радостно. Лежу вся счастливая и не понимаю, отчего мне так хорошо? А потом поняла – ведь Господь и мамочка рядом! Оттого и счастье!»

– Да, умирала наша Клавочка, – вздохнула одна старушка, – а всё к больному деду рвалась: «Как там Михеич, может, надо что?» Мне как-то призналась: «У него рана, а у меня… болит».

– Наверно, любила она его? – послышалось с дальнего конца стола.

– Она всех любила, – тихо промолвил кто-то.

Особый медицинский цинизм

Как-то в одной из бесед с инвалидами журналист решил уточнить факт, изложенный в жалобе, которую они прислали в газету. Сначала старики боялись говорить, но Иван привёл ряд вопиющих фактов из жизни других домов престарелых, которые стали достоянием общественности. Тем более объяснил, что ситуация, произошедшая с инвалидом, была изложена в их жалобе, и ему надо лишь уточнить детали. Старики разговорились…

…История эта произошла в столовой после обеда. Инвалиды начали говорить о пропаже подарков, привезённых представителями общественной организации, которая занималась патронажем интерната. Услышав столь «крамольные» беседы, к ним подскочила шеф-повар. Сначала она слушала молча, глядя на говорящих в упор со страшной силой. Но лицо её, чем дальше говорили инвалиды, становилось мрачным, а точнее – грозным. Она усиленно хмурила брови, скрипела зубами. Её напряжённый взгляд с каждой минутой становился ужаснее. И вдруг нервный рот словно раскололся надвое. Многие, уже не раз видавшие её в гневе, вздрогнули от страха.

Шеф-повар с пеной у рта начала кричать, что старики совсем сошли с ума и возводят на руководство напраслину, что им всё равно, где и как жить, лишь бы не сдохнуть. Злобно уставившись на инвалида, она, злорадно ухмыляясь, заявила: "Таким как ты – место в психушке. Вас всех, болтливых, надо в дурдом. Присосались тут…" А потом, нагло засмеявшись над беззащитными людьми, от всей "души"… плюнула на ближайшего инвалида. Тот, ошарашенный и возмущённый, молча выплеснул разоравшейся фурии остатки компота в лицо. Затем встал и выскочил из столовой. Не чувствуя ног под собой, забежал в комнату, бросился ничком на кровать, закутался с головой в простыню и так лежал, изредка подрагивая всем телом.

Вдруг дверь резко открылась. В комнату ввалились несколько разгорячённых сотрудниц. Старику в резкой форме было приказано встать. Кто-то окликнул его по фамилии. Когда он попытался подняться с постели, получил сильный удар в голову. Упав, стукнулся головой о металлическую спинку кровати и потерял сознание…Пришёл в себя от сильной боли в груди и правой руке. Руку и ноги инвалида крепко держали, а самого постоянно пинали ногами. Директор схватил деда за горло и со злобой стал угрожать: "Я тебя задушу, сволочь, и мне ничего не будет". Инвалид, от кошмарного и циничного насилия, от сильного давления на горло вновь начал терять сознание. В этот момент кто-то сказал, что вызвана милиция. Деду быстро связали полотенцами руки и ноги.

Работники милиции доставили инвалида в отделение, разобрались и сразу отпустили. Дед вышел на улицу, медленно опустился на землю. Было обидно и стыдно. Закрыл лицо руками: очень хотелось поплакать, но слёз не было. Выплакаться не удалось, всё запеклось внутри. Просидел так с полчаса. Думы свои чугунные ворочал, где один вопрос: "За что?"

В этот день он вплоть до поздних сумерек плутал по городу, погружённому в пыльную вечернюю суету. Его толкали, бранили обидными словами, не раз над самым ухом визжали тормоза. Занятый своими тяжёлыми мыслями, старик ничего не замечал, лишь думал: «Где правда? Где?..» Еле передвигая ногами, старик пришёл домой, то есть вернулся в интернат. Но лишь переступил порог своей комнаты, как сотрудники бросили его… в карцер!

Карцер в интернате – маленькая комнатушка с решёткой вместо двери. На полу лишь драный матрас и пластиковое ведро для естественных надобностей. Инвалид умолял, чтобы его отпустили, чтобы дали хотя бы воды. Отказали. Не кормили. Два дня он находился под замком. Стонал от боли в груди, не зная, что у него сломано ребро. И лишь сосед по комнате тайно носил бутерброды, передавая их с улицы.

Утром в карцер зашли работники интерната. Инвалида перевернули лицом вверх. Директор выступил вперёд и наклонился над лежащим:

– Ну что, поумнел? Больше не будешь искать свою правду? Как говорится, тебе урок, другим наука.

Инвалид был уже стар и не так крепок, как раньше. Но длительное воспитание на примерах Павки Корчагина, рядового Матросова и лётчика Мересьева не прошло даром. Старик молча отвернулся к стене.

– Что молчишь? Тоже мне, Мальчиш-Кибальчиш! – лицо директора перекосилось от ярости. – Я прихлопну тебя, как муху. Я научу тебя срать стоя. Ты ещё будешь ползать у меня на коленях и умолять простить свои дурацкие глупости. Ты что, старый маразматик, хочешь понизить наши высокие показатели? Ещё раз дёрнешься – отправлю в психушку…

С силой, разлепив высохшие губы, инвалид смело взглянул в беснующиеся глаза садиста в белом халате:

– Таких, как вы, я на фронте не щадил. Да, сейчас я слаб и не могу ответить должным образом, но запомните: вы не попадёте в ад – ад сам придёт за вами.

…Как только журналист уточнил этот факт, он зашёл в кабинет главврача. Та, как статуя на носу корабля, величаво проплыла к своему столу.

– Всё было правильно, – громко хлопая бумагами, заявила Тамара Львовна. – Что там обсуждать! – И посмотрела на журналиста глазами помещицы, вошедшей в историю под прозвищами «Салтычиха» и «Людоедка».

– Но… ведь можно было помочь, – задохнулся от возмущения Иван.

– Я вам не обязана давать медицинские сведения о наших пациентах, – процедила главврач сквозь накрашенный рот. – К тому же у него вместо сердца была старая, стоптанная галоша. Да, в нашем интернате имеются небольшие проблемы, но ведь это же живой организм. Да, интернату нужен небольшой ремонт. Но большинство наших пациентов довольно. А знаете почему?

– Нет!

– Потому, что им некуда уйти. Сюда стараются упрятать людей, про которых желают позабыть, не желают слышать. Кому приятно ухаживать за старым и больным? Сейчас многие даже детей не заводят. Почему? Хотят пожить для себя. И запомните – не мы изначальное зло…

– Как говорил сатирик: «Вопрос, конечно, интересный!..» – усмехнулся журналист.

– Да-да. Во всём виноваты наши гуманисты. Это они никак не могут принять закон об эвтаназии. Ведь это даже благородно – прервать мучения безнадёжного больного.

– Но у вас, я вижу, эвтаназия медленно, но именно эвтаназия идёт полным ходом…

– Это вы о чём? – «Благородным» гневом вспыхнула главврач и глянула на журналиста так, словно обнаружила в тарелке с салатом волосатых гусениц.

– Да всё о том же. О любви, терпимости, сострадании…

– Да ладно, хватит вам разводить здесь достоевщину, – бросила главврач ледяным тоном. – Сейчас мы живём в совершенно другом мире. Оглянитесь кругом… Вы телевизор смотрите?

Затем она нетерпеливо посмотрела на часы, колыхнула пышным телом:

– Мне надо идти. Я врач, и моё время принадлежит больным.

«Да, – усмехнулся Иван. – Вот она обнажённая «добродетель». Как сложно бывает человеку сочетать белый халат и такую же светлую душу…»

Выходя из кабинета, журналист спиной почувствовал, каким холодом обожгли его глаза главврача. Услышал, как та зло бросила женщине-шарику: «Ходят тут всякие… Умное лицо делают, честных людей мучают».

Визит детей

С тех пор как Сергей Сергеевич был прикован к постели, он не бодрствовал, но и не спал. Лежа в больничной палате со сломанной ногой и сломленный горем, он не отличал явь от сна, грёзы от действительности, день от ночи. Он уже не чувствовал, не понимал, не думал ни о чём. Всё давно запеклось, а потому не кровоточило. Поэтому он просто лежал, прикидываясь спящим. Но даже из-под закрытых век иногда предательски ползли слёзы.

Лежа в окружении усталого вечера, Сергей Сергеевич безнадёжно глядел в окно. Ветер беспощадно скручивал тяжёлые, серые тучи. Чёрными хлопьями копоти кружили птицы, хрипло оповещая о приходе его осени. Сергей Сергеевич ощущал всю свою жизнь, словно свои внутренности. Он тяготился невысказанностью, а за окном надрывно плакал о его потерях ветер.

"Ведь столько знаю, готов к работе, столько материала собрал по оккультной магии Третьего рейха. Ездил даже в Германию, а вот сейчас оказался никому не нужен", – тихо шептали его высохшие губы. От этих слов он вновь почувствовал себя сиротливо-усталым, обобранным и затерянным. Так, оцепенев, онемев, он почти не слышал, как приходила медсестра, как делала ему уколы. Сергей Сергеевич редко брился, автоматически пил какие-то лекарства, ел какую-то еду. Лицо его взывало к милосердию и было беззащитно, как лицо ребёнка. Редкая улыбка на тонких губах выражала грусть. В ней были и беспомощность, и обнажённость, и простота.

С каждым днём он всё больше и больше чувствовал, как безжалостная рука одиночества всё сильнее и сильнее сжимала его сердце ледяными пальцами. Но однажды инвалид не услышал, а почувствовал какой-то необычный гвалт. При звуках этих, свежих, звонких, он задрожал. Резким, стремительным движением стальной пружины повернул голову. Дверь с шумом открылась, и в палату, словно весеннее половодье, устремилась, весело щебеча, стайка ребят.

Медсестра подошла к белой двери, медленно приоткрыла её и заглянула в щёлку. На кровати с загипсованной ногой полулежал Сергей Сергеевич и с восторженностью глядел на толпившихся вокруг него малышей. Вдруг воспитатель обратился к ребятам: "Дети, а где наши горчичники?" Те уже знали, что это означает. Все малыши обступили больного дедушку и приложили свои ладошки к его груди, шее, рукам. Греют. Инвалид умиротворённо улыбается и блаженно закрывает глаза. Да, такие "горчичники" добра и любви всегда помогают.

– Дедушка, а можно потрогать гипс? – спрашивает мальчишка с живыми, любознательными глазами.

– Можно! – умиляется Сергей Сергеевич.

Ребята как-то осторожно трогают, гладят холодный гипс. Казалось, воздух слегка завибрировал от любопытства, которое излучали взгляды детей.

– Твёрдый. А вам не тяжело?

– С вами не тяжело, – улыбается инвалид. Он с беспредельным счастьем смотрит на детей и просит медсестру:

– Сестричка, принесите, пожалуйста, все фломастеры, что есть в палатах.

Вскоре зашла сестра с полным стаканом цветных ручек и фломастеров. Довольный Сергей Сергеевич, улыбаясь, протягивает его малышам:

– Ну-ка, разбирайте. Со всего отделения собирали.

– Фломастеры… зачем? – рассудительно спрашивает девочка с большим белым бантиком.

– Вы же сами сказали, что гипс твёрдый… вот и рисуйте на нём что желаете. Уйдёте, а я буду смотреть и любоваться вашими рисунками. А главное – буду постоянно видеть вас, мои милые художники.

Детвора сразу оживилась, потянула свои ручки к стаканчику. Больной старик тоже весь оживился: даёт ребятам какие-то указания, заговорщически шепчется с ними, смеётся. Он и сам сейчас напоминает маленького, шустрого мальчугана с озорными искорками в глазах. Вскоре загипсованная нога напоминает «картинную галерею».

– Детки мои, радость моя… – залепетал Сергей Сергеевич сияющим голосом в радостном возбуждении. Не в силах продолжать, он выбросил исхудавшие руки вперёд и крепко обнял ближайших к нему малышей.

– Спасибо… спасибо, дорогие мои. Вы так добры ко мне, старику… спасибо…

Какая-то конопатая девчушка робко поцеловала его в заросшую щёку. Старик счастливо заулыбался, шумно зашмыгал носом. Затем, блаженно прикрыв глаза, замер. И сердце его не только радостно кричало, но и молило об утешении, которого он никогда здесь не видел. Об утешении и любви, которых он жаждал и которые нашёл…

Вдруг, словно почувствовав немой крик души старика, дети замерли. И у воспитательницы нервно задрожали губы, подбородок. Но в мире детей всегда светит солнце, бурлит и переливается радость. Вот они вновь шумно загалдели. Многие ребята стараются поближе протиснуться к кровати дедушки, сунуть ему под подушку свою конфету.

…Вскоре малыши ушли, а вместе с ними ушла радость и какая-то удивительно чистая светлость. В палате словно стало темнее. Сергей Сергеевич сделал глубокий вдох и задержал выдох, стараясь унять лихорадочное биение сердца. Он опустил вниз затихшие глаза и стряхнул старческую слезу. «Через детей душа лечится, они сама чистота», – с волнением в голосе прошамкал он, обращаясь к товарищам по палате. В привычном мучении наклонил голову и тихо признался: «Я гляжу на детей для памяти, мне осталось совсем мало. Никто из вас не знает, как хороша жизнь. Вы должны завидовать мне…»

Он остро почувствовал, как холодная, безжалостная рука вновь медленно, но упорно стискивает его размягчённое сердце. Невольно слёзы потекли по его небритым щекам, а он и не знал, что они текут. Неожиданно Сергей Сергеевич резко поднял голову и посмотрел в окно. Глаза у него стали такие синие, будто не в небо смотрел он, а в него небо…

На следующий день к нему пришёл журналист. Совершенно случайно Иван узнал, что Сергей Сергеевич – историк по образованию. В 2000 году в составе профессорского коллектива он стал лауреатом премии Президента Российской Федерации. Сергей Сергеевич никому не рассказывал, как оказался здесь. Но по интернату ходили слухи, что этот одинокий старик стал жертвой «чёрных» риелторов. Потеряв квартиру и веру в справедливость закона, он полностью замкнулся в себе.

На вопросы журналиста старый профессор отвечал вяло и односложно. Немного оживился лишь после одной из фраз, когда Иван, словно про себя, прошептал: «Будущее России… сочиться кровью». И вот однажды, на одной из встреч, глядя журналисту прямо в глаза, Сергей Сергеевич спросил: смог ли бы тот сформулировать своё жизненное кредо. Иван, не задумываясь, привёл слова народного артиста России Александра Михайлова: «Жизнь свою надо отдать за Россию, Отечество. Сердце надо отдать даме. Душу – Господу Богу. А честь хранить в себе и никому не отдавать».

«Аненэрбе» – оккультное бюро СС

Лишь убедившись в гражданской позиции и живой заинтересованности журналиста к драматической судьбе современной России, старый профессор начал подробно отвечать на те вопросы, которые уже давно мучили журналиста. В первую очередь – про оккультную магию Третьего рейха, о секретных базах нацистов в Антарктиде и фактах непрекращающейся войны между силами Добра и Зла. То, что узнал Иван, ошеломило, потрясло его. И неудивительно, ведь, как сказал Сергей Сергеевич: «Из тёмной пещеры выходить следует всегда осторожно».

«Фашистский рейх был самой ужасной, жестокой и бесчеловечной диктатурой в истории человечества, – начал профессор. – Но установлению фашистами нового мирового порядка мешала только Россия и её народ, тайно хранящий Христову веру. В смертельной схватке сошлись две силы. Тьме, объявшей Европу, противостояла сокровенная Святая Русь. Гитлер любил повторять: „Мы, или масоны, или церковь – есть место только для одного из трёх…“»

– Но почему, владея многими древними реликвиями, Гитлер так и не одержал победы?

– Небесное воинство, Сам Господь воспротивились этому, поскольку нельзя поставить христианские святыни на службу тёмным силам и Злу. Неудивительно, что тайны нацистов держали и держат в секрете и побеждённые, и победители. Потому что эти тайны способны полностью взорвать наши представления о нацистской империи.

– Ну… это уж… – журналист скептически собрал кожу на лбу.

– Однажды некий европейский экстрасенс, – продолжил свой рассказ профессор, – попытался, что называется, в астральном теле отыскать тайник нацистов, но лишился сознания. Когда несчастного доставили в больницу, то там, едва придя в себя, он попытался заговорить, но столь же внезапно, в самом прямом смысле слова, воспламенился и сгорел дотла. Очевидцы с ужасом рассказывали, что одежда при этом осталась не тронутой огнём…

Германия – очень подходящее место для всякого рода парапсихических и паранормальных явлений, экстрасенсов и медиумов. Многие вещи, о которых говорят и пишут сейчас историки, могут показаться чересчур фантастическими или абсурдными. И тем не менее, стоит задуматься над многими фактами и неразгаданными тайнами Третьего рейха…

– Тайнами Третьего рейха?

– Да! – резко произнёс профессор. – Сразу после прихода фашистов к власти в Германии был образован строго засекреченный институт «Аненэрбе» – наследие предков. Возглавил его лично рейхсфюрер СС Гиммлер. Институт практиковал совмещение магии и военных технологий, изучал пророчества Нострадамуса и оказал огромное влияние на развитие магических технологий в нацистской Германии. Всё это должно было усилить мощь армии Третьего рейха.

– Засекреченный институт «Аненэрбе»?

– Да, – кивнул головой профессор. – Фашисты пытались овладеть небывалыми, высшими знаниями, зашифрованными и разбросанными по всем религиям и мистическим верованиям мира. Специалисты института «Аненэрбе» активно работали не только со своими экстрасенсами, но и с пленными людьми, обладающими аномальными способностями. Но главное: с помощью чёрномагических ритуалов фашисты хотели захватить власть в мире невидимом, метафизическом…

Это был поворот, которого журналист совершенно не ожидал, поэтому так и остался сидеть с раскрытым ртом, слушая рассказ профессора.

– Нацистские оккультисты вплотную подошли к технике прогнозирования развития глобальных событий на Земле. Поговаривают, что в недрах "Аненэрбе" было создано оружие, дающее некоторую власть над людьми. При этом, якобы, были использованы многие психофизиологические и нейролингвистические аспекты йоги, но и знания неземного происхождения.

– Ну, загнули, троим не разогнуть, – попытался улыбнуться журналист. – Смешно верить в такие вещи человеку знакомому с периодической таблицей элементов Менделеева, законом Бойля-Мариотта, достижениями новейшей химии и психологии.

Не обращая внимания на слова журналиста, Сергей Сергеевич внушительно продолжил:

– Фашистские оккультисты стремились извлечь из масонов специфические знания, а затем убрать их с пути. Основав в старинной крепости Вевельсберг магический оплот и центр ордена СС, они считали, что на этом месте должна будет произойти великая битва. Нацисты считали немцев – представителями высшей расы – арийцами. А это даёт им право повелевать. «Долой ладан и святую воду. Свастика приносит спасение на Землю!» – пели в отрядах гитлерюгенд. А министр пропаганды Третьего рейха Геббельс заявил, что Гитлер – выше Христа.

– Даже так? – удивился журналист

– Вот и получается, – вздохнул профессор, – что в смертельной схватке сошлись две силы. Тьме, объявшей Европу, противостояла сокровенная Святая Русь. И как тут было не вспомнить бывшему семинаристу Сталину многочисленные предания об иконах, спасавших русские города?! Повсеместно стали открываться храмы, начались церковные службы. Носить православный крестик на груди не стало считаться зазорным. Православные всего мира, да и другие религиозные конфессии стали молиться за спасение Святой Руси от антихриста в облике Гитлера.

Великая Отечественная война для всех верующих стала истинно священной войной. Гигантская энергия, которая связана с накопленным предками энергетического потенциалом, и которая включается только в справедливой борьбе со злом, пробудила карающий меч возмездия.

– Карающий меч возмездия… – то ли спросил, то ли подтвердил Иван.

– Именно, – кивнул профессор. – Сейчас уже известным стал факт посещения Сталина в 1941 году старицей Матроны, которую святой праведный Иоанн Кронштадтский называл – восьмым столпом России. Блаженная Матрона приняла Сталина и, постучав по его правому плечу, сказала: «Красный петух победит. Победа будет за тобой. Народ победит. Ты один из начальства не покинешь Москву».

Огромное политическое значение имел парад 7 ноября 1941 года на Красной площади. Тем самым правительство СССР и лично Сталин продемонстрировали решимость сражаться до конца. С точки зрения военных историков последующие события на советско-германском фронте в конце 1941 года можно назвать просто невероятными. Третьего декабря фашисты готовят последнюю атаку на Москву, от которой немцев отделяет несколько десятков километров. Но случилось так, что именно 3 декабря ударили страшные морозы, доходившие до 40 градусов, да и снегу навалило сверх всякой нормы.

Войска вермахта были не в состоянии даже начать малейшее движение вперёд. Случаи обморожения стремительно обгоняли число раненых. Обморозилось более 100 тысяч человек, а немецкая армия внезапно устала и была поражена тяжелейшей депрессией. В руководстве вермахта начали вспоминать о трагедии армии Наполеона.

Зато Красная Армия, казалось бы, разгромленная, обескровленная, словно бы восстала из мёртвых. Она пошла в атаку на следующий день и достигла поразительных успехов.

Жуков приказывал командующему 20-й армией продвинуться вперёд хотя бы на два километра. Наши солдаты наступали без остановки и сумели отбросить врага от стен столицы на 100–250 километров на запад. Разгром немцев под Москвой – это ли не истинное чудо, явленное молитвами и заступничеством Божией Матери?

Пятиконечная звезда, этот алый огненный пульсар, предохранила Россию от фашистского шквала ещё раз. Летом 1942 года Гитлер решил нанести удар своими армадами южнее: в направлении Сталинграда и Кавказа. Но вдруг южнее «замороженной» Москвы, зимой 1942–43 года, ударили такие холода, что даже валенки, портянки, женские платки не спасали солдат вермахта. Откуда здесь могли взяться морозы – одно из препятствий для огненных стихий свастики? В степях Сталинграда разыгралась не только величайшая битва армий, но и борьба льда и огня…

Кадры кинохроники битвы за Сталинград показывают немецких солдат с обмороженными руками и ногами. Морозы в этом относительно тёплом регионе ввергли в панику фашистов. «Наступайте, а с холодом я договорюсь», – кричал оккультист Гитлер своим генералам. Но незримая, сокровенная империя, Третий Рим, встала на пути Третьего рейха. Советская цивилизация нанесла удар люциферианской, магической системе, которая была создана фашистами не для человека, а для царства Тьмы.

Магия Третьего рейха

– Так кто же был Гитлер? – поднял глаза на профессора Иван. – Вождь, обладавший огромной мистической силой, талантливый медиум, способный передавать информацию, которой его снабжали оккультисты?

Сергей Сергеевич долго молчал. Брови его сдвинулись, лицо насторожилось.

– Мы смотрим на Гитлера как на фигуру демоническую, вступившую в союз с тайными силами, – ответил профессор. – Сам Гитлер, у которого ещё с ранних лет проявился дар медиума, считал себя проводником неведомой энергии могущественного духа, который избрал его тело своим временным пристанищем.

Фашистские маги особое внимание уделяли изучению механизмов управления поведением человека. Интенсивные опыты в этой области проводились в концлагере неподалёку от мистической цитадели нацистов – замка Вевельсбург, которому была уготовлена роль центра будущей империи СС. В этом же замке проводились оккультные мистерии по поиску аватара, то есть воплощения предводителя люциферистов, который должен был стать решающим козырем в борьбе тёмных сил со светлыми. Гитлер, как я думаю, был лишь первым, не самым удачным опытом в этой сфере. Тёмная сила, которая сидела в глубине Адольфа Шикльгрубера, была выпущена на волю. И это не единственное свидетельство того, что многие современники сравнивали Гитлера с Люцифером.

– Ну и ну, – только и мог произнести журналист.

– А вы слышали о Копье Судьбы? – глаза профессора загадочно блеснули.

– Вы имеете в виду копьё, которое выкопал древний пророк Финий, чтобы оно аккумулировало в себе магические силы? Именно этим копьём центурион Лонгин пронзил правый бок распятого Христа, чтобы проверить, жив ли он. После этого центурион чудесным образом исцелился от катаракты, а копьё стало одной из величайших христианских святынь.

– Да, вот только нацисты считали, что данным копьём центурион пронзил не просто сына Божьего, а «истинного арийца» Христа. Так вот, однажды семнадцатилетний Гитлер посетил дворец Габсбургов, где хранились реликвии. В одном из залов он неожиданно ощутил странную силу, исходящую от древнего длинного наконечника Копья. На другой день юный Адольф снова пришёл к притягательному Копью и уставился на потемневший острый наконечник. Смотритель зала рассказал ему, что древнее Копьё удивительным образом не тупится. Оно всегда острое и словно ждёт выполнения какой-то миссии…

После этого с Гитлером стало что-то происходить. Он будет вспоминать: «Воздух стал столь удушливым, что я едва был в силах дышать. Обжигающая атмосфера музейного зала, казалось, расплывается перед глазами. Я стоял один, весь дрожа, перед колеблющейся фигурой сверхчеловека – опасный и возвышенный разум, бесстрашное и жестокое лицо. С почтительной опаской я предложил ему свою душу, чтобы она стала инструментом его воли».

Что это было? Юношеская фантазия творческой натуры? Договор с тем, кто предлагал самому Христу «власть над миром»? Но ведь начнётся же невероятное превращение венского оборванца в «фюрера германской нации». Гитлер очень стремился войти в изотерический круг повелителей мира. Тот самый круг тёмных сил, который действуют и по сей день, но очень стремится скрыть сам факт своего существования…

– Даже так?

– С одной из тибетских экспедиций Гитлеру привезли документ такой важности, что он хранил его в личном сейфе, – профессор потёр руки, словно массируя суставы. – Древний манускрипт – "Колесо времени" учил изменять тело и ум человека так, что он мог подчинить себе все явления внешнего мира. Но для этого надо было быть просветлённым человеком. Есть сведения, что для Гитлера с Тибета привезли письмо-послание и даже подарок – 108 томов «Ганджура» – древнего свода ламаизма.

Журналист недоверчиво хмыкнул.

– Напрасно вы не воспринимаете мои слова всерьёз, – строго посмотрел на него Сергей Сергеевич. – Изучая историю Второй мировой войны, отчётливо видишь её зловещую, черномагическую сущность, ожесточённые битвы чёрных и белых магов. Я отчётливо вижу, как в грохоте фашистских барабанов, в гуще чётких рядов эсэсовских мундиров витают зловещие мистические энергии. Когда я вижу шествие факелов – мне видится, как движущая огненная свастика своими топорами врезается в человечество, умножая число жертв на сатанинском алтаре.

В результате работ секретных экспедиций рейхсфюрер Гиммлер доложил Гитлеру: «Нужно приносить человеческие жертвы. Тот, кто приносит жертвы, заключает союз с «могуществами» Шамбалы и получает от них власть». Фюрер дал согласие. Неудивительно, что в системе СС контрационные лагеря занимали особое место. Печи Аушвица, Освенцима, Майданека – это гигантские жертвенники, на которых в жертву древним богам приносились тысячи и тысячи людей с целью привлечения высших сил мрака.

Фашистская гидра, за 12 лет своего активного существования, сумела напитаться кровью и энергетикой всего мира. С этой цивилизацией чёрных магов, одержимых демонами, и пришлось сойтись в кровавой схватке нашим отцам, дедам и прадедам. Оккультист Гитлер с пеной у рта утверждал: «Я уверенно смотрю в будущее. «Оружие возмездия», которым я располагаю, изменит обстановку в пользу Третьего рейха». Но молитвы преподобного Серафима Саровского сметали силы Тьмы с земли русской не хуже залпов «Катюш».

Важно помнить, что и сегодня нацисты, действуя по всему миру, готовят новый 1933 год. Они захватывают лидирующие позиции в экономике, продвигают своих людей в политической сфере. В их распоряжении – сокровища Антарктического рейха, миллиардные счета в швейцарских банках, возможно, даже помощь неведомых цивилизаций и ещё более страшных тёмных сил, берущих своё начало в мистическом средневековье…

Немного отдохнув, профессор продолжил:

Сразу после победы над фашистской Германией руководитель политической разведки США А. Даллес заявил: «Эпизод за эпизодом будет разыгрываться грандиозная по масштабу трагедия гибели самого непокорного на Земле народа, окончательного, необратимого угасания его самосознания». Умалчивают наши политики и тот факт, что в 1948 году в США была принята директива по уничтожению России. Страшно?

– Конечно, страшно, – воскликнул журналист. – Ведь это же про нас – про каждого из нас, про наших близких, детей наших и внуков. Ещё в 80-е годы английский премьер-министр Тэтчер заявила, что «на территории Советского Союза экономически оправдано проживание 15 миллионов человек». В СССР тогда жило почти 300 миллионов и такое заявление казалась дикостью. Но на самом деле Тэтчер чётко сформулировала программу Запада в отношении России.

– Вы правы, – кивнул профессор. – Можно я задам вам один вопрос?

– Задавайте.

– Вы отдаёте себе отчёт в том, что мы уже проигрываем третью Мировую войну? Лично вы понимаете это? Только честно, без пропагандистских клише.

– Понимаю, – твёрдо ответил журналист.

Сергей Сергеевич ещё раз внимательно взглянул на Ивана:

– Можно ещё один вопрос?

– Конечно.

– Каким вам представляется сегодняшний образ России?

– Трагическим… – скрипнув зубами, ответил Иван. – Слышать Родину, чувствовать свою Россию, служить ей всей жизнью – вот что нужно теперь, пока мы не потеряли её совсем. К счастью уже многие россияне стали понимать это.

– Да, – словно размышляя, стал говорить Сергей Сергеевич. – Россия рождена быть красивой, богатой и сильной, а прозябает в ничтожестве. Обидно?

– Конечно.

– Нас всё время стравливают, как бойцовских петухов, – тяжело вздохнул профессор. – Одна война, другая, революции, цинично спланированные путчи, губительная перестройка, постоянные шараханья «из огня в полымя». И здесь очень важно помнить, что Гитлер, США и тому подобные – инструмент для реализации сил Тьмы…

…У России свой крест. Да, хотели построить коммунизм. Первые в мире решились построить царство мира и справедливости на земле. А вот другие не решились, а теперь злорадствуют и продолжают терзать многострадальную землю Российскую. И это будет продолжаться до тех пор, пока к власти в России не придёт новый Столыпин. И пусть он скажет примерно то, что сказал Сталин в 1931 году: «Мы отстали от передовых стран на 50-100 лет. Мы должны пробежать это расстояние за десять лет. Либо мы сделаем это, либо нас сомнут», иначе…

Профессор выпил воды и продолжил. В голосе его звенела, билась боль и горечь:

– Россию хотят раздробить на части, исказить её историю, превратить в «рай потребления», этакое – наподобие американского. Российская культура находится под угрозой надлома, отказа от традиций христианства в пользу второсортной «культуры новых русских». Новое поколение? Но чего ждать от детей путаны и рэкета? Всё меньше красивых и сильных людей она пестует, всё больше больные и равнодушные плодятся, оттого и почернело вокруг. Как тут не вспомнить строчки поэта Владимира Скифа:

«Победно зло гремит в литавры,

Вновь торжествует «Вечный жид».

И под копытом Минотавра

Русь, будто Герника, лежит».

– Полностью согласен с вами, – кивнул Иван.

– А ведь русская душа самой природой запрограммирована на доброту, любовь, сострадание… – продолжил профессор. – Поэтому сейчас очень важно, чтобы скрытая, потаённая часть русской души снова припала к источнику мудрости Времени, вспомнила то, что знавала когда-то. Опираясь исключительно на научные данные, многие авторы доказывают, что русы – первород, давший миру язык, культуру, породивший все расы. Что древнерусская история была центром общемирового развития и что это русы-славяне – варяги и скифы – создали свою империю – Русь.

– Я слышал об этом, но как-то…

– Уверен, семя прорастёт, и лишь тогда нам откроются тайны мира, тайны, которые погружены во времени, застыли в нём, но ждут своего зова…

– Вечного зова… – выдохнул журналист.

– Мы забыли, что такое Русский народ, стали какими-то «русскоязычными», – продолжил Сергей Сергеевич. – Летя к пропасти, мы вообразили, что летим к свету, а на самом деле падали, захлёбываясь в мракобесии «передовых идей», отравленные ложью сатанизма и предательства. Неужто мы омрачили в душе русской образ Божий, запечатлев на ней образ зверя?..

– Нет и ещё раз нет, – отчаянно замахал головой журналист. – Ведь недаром Россия – святой удел Богоматери. Ведь ещё в 1553 году доверенный английского двора, побывав на Руси, сделал уникальный вывод, который вошёл в историю: «Если бы русские знали свою силу, то никто не мог бы соперничать с ними, но они её не знают».

– Поэтому и я верю, – улыбнулся профессор. – Русский – это всегда воин духа. Достаточно вспомнить подвиг солдата Жени Родионова – новомученика за Христову веру. Русского мальчишки, принявшего лютую смерть от боевиков, но не снявшего креста с груди. Пора нам отодвинуть ад от родного порога и не в покаянном плаче, а в покаянном единении возрождать великий Русский мир. Неудивительно, что западные «ястребы» заявляют: «Православная цивилизация должна быть устранена… если мы вовремя её не придушим, то проиграем гонку двух миров».

– Да-а-а, – озабоченно протянул журналист. – Как я понял, вопрос стоит уже не о «если», а «когда?»

– Всё так, – скрипнул зубами Сергей Сергеевич. – Нам отступать некуда.

Встреча с библиотекарем

Продолжая знакомиться с жизнью интерната, журналист зашёл в местную библиотеку. Его приятно удивил огромный книжный фонд, но главное – её хозяин. Николаю было лет сорок, атлетически сложенный, с внимательными глазами. Для всех он был неистощимым кладезем информации по вопросам мифологии и истории боевых искусств. Постоянно пропагандировал девиз шаолиньских монахов: «Оскорбляют – молчи, плюнули в лицо – утрись, ударили – уходи, догоняют – убегай, догнали – убей».

В читальном зале библиотеки всегда толпились всякого рода «умные» старички. Они любили поспорить с заведующим библиотекой. Женский пол интерната любил потолковать с ним о секретах ведической кухни. Николай же любил пугать их рассказами о колдунах и оборотнях, вампирах, инкубах и суккубах.

После беседы с профессором и по рекомендации библиотекаря журналист взял несколько книг. Спустя два дня Иван вновь зашёл к нему. Ему очень хотелось встретиться и побеседовать с Николаем. Тот, увидев журналиста, приветливо кивнул, но Иван понял, что библиотекарь был готов к его визиту, ждал его.

– Я всё больше и больше начинаю верить в мистику, – признался журналист. – Эти легенды о сверхчеловеке, об использовании людьми приёмов боевой магии. Помню, как мы, пацанами, по несколько раз смотрели фильмы про японских ниндзя. Но ведь и на русской земле были свои непобедимые воины.

– Ты прав, – согласился Николай. – Согласно преданиям, такие супервоины жили на Дону, Кубани и Днестре. Их отряды ходили на подмогу легендарной Трое, а также сражались в войсках Александра Македонского. В бою они умели создавать астральных двойников, которые вводили противника в заблуждение. Сами же супервоины поражали врагов, нанося удары «свечением», то есть мощными энергетическими посылами.

Их силовые комплексы «Кулак Перуна», «Буза» и «Скобарь» не уступали южным стилям. Позже было создано новое искусство боя, выживания и целительства – казачий спас. Тех, кто владел им, стали называть спасовцами или характерниками. Основа спаса – слово, заговор, молитва и секретное обучение воинскому ремеслу.

Легендарная система «Спас» тесно связана со славянской системой «Здрава». Известно упражнение, используемое воинами этих культов для демонстрации своих способностей. Обнажённый воин садился в снег и открывал в себе канал внутренней энергии. Его тело так разогревалось, что снег вокруг таял. В Тибете до сих пор практикуется схожее упражнение, когда монахи сушат на морозе мокрые простыни, нагишом завернувшись в них.

Конечно же, ни волкодлаки, ни характерники не были оборотнями в буквальном смысле слова. Речь идёт о массовом гипнозе, когда маги-воины "перекидывались", внушали противникам, что вместо человека те видят волка или медведя. Владели они и телепортацией. Не исключено, что с помощью "здравы", т.е. внутренней энергии, которую они умели воспринимать извне и накапливать в своём организме, характерники могли окружить себя невидимым мощным панцирем, который отражал вражеские удары.

По словам современников, казак-характерник Чапаев мог станцевать барыню на бруствере окопа под шквальным огнём неприятеля. Не менее удивительны истории о казачьем полковнике Васищеве. Однажды, на людной площади освобождённой станицы, он соскочил с коня, расстегнул ремень черкески, и оттуда посыпались пули. Есть очень скупые сведения, которые подтверждают факты участие характерников в Великой Отечественной войне. Напомню один такой случай, прочитанный мною в книге воспоминаний фронтовика.

"Однажды пришлось схватиться с фрицами в рукопашную. Немцы попались здоровенные, крепкие, сытые. В рукопашной главное оружие: штык, нож и злость. Жестокая схватка сопровождалась лютым матом, криками и одиночными выстрелами. Много оказалось фрицев, одолевать стали, а отступить некуда. За спиной река, раненых не бросишь. Всё больше и больше серая мышиная форма поглощала пространство. Лающие немецкие крики уже перебивали смачный русский мат.

Вдруг один из бойцов оставил винтовку в сторону. Расставил руки и стал, как медведь на месте крутиться. Затем закричал гортанно и бросился в гущу свалки. Удары его были резкие, страшные, а бил он и руками, и ногами. Звуки стояли такие, словно что-то чавкало, чмокало и хлюпало одновременно. Такое можно услышать только на скотобойне, когда забивают скот. Он в полном смысле слова, словно прорубался через гущу фашистов. Кто это видел, глазам не верил. Солдат орал так, что кровь стыла в жилах.

Дрался этот странный боец так, будто глаза у него и на затылке, а рук не две, а, по крайней мере шесть. Весь в крови, рычит, зубы скалит. Немцев, словно косой косит, а бегал – тень за ним не поспевала. К офицеру подскочил, наложил раскрытую кисть ему на грудь и вырвал у фрица сердце. Немцы сначала опешили от увиденного, а потом бросились врассыпную. Солдат стоит, глаза горят, кровавая пена со слюной на землю капает – полная жуть. А в ладони – алое, дымящееся сердце. Нам самим стало страшно. Позже бойца того срочно перевели в другое место".

– А сейчас есть такие люди? – поинтересовался журналист.

– А сейчас есть такие люди? – поинтересовался журналист.

– Есть. Такие люди на вес золота, потому как действуют молниеносно, бесшумно, эффективно. Из их единоборств кое-что известно и практикуется в спецподразделениях. Но сейчас меня больше всего беспокоит другое.

– Что? – почувствовал неладное журналист.

– Понимаешь, – вздохнул Николай, – вчера пропал подросток. Я хорошо знал его. Он брал у меня книги по археологии и истории местного края, этакий краевед-любитель. Мне кажется, его исчезновение связано с тайнами графского подземелья.

– Да ну? – удивился Иван.

– Если он пошёл туда… – Николай крепко закусил нижнюю губу, – быть беде.

– Почему? Куда пошёл? – расширились глаза у журналиста.

– Он любил покопаться в том, что беспокоить не надо… – словно про себя прошептал библиотекарь.

Очередная жертва

Деревню, что располагалась невдалеке от интерната, потрясло событие: пропал подросток лет пятнадцати. Через два дня мать обнаружила в его личном дневнике запись: "Совершенно случайно нашёл в старом парке провал. Уверен – там всё напичкано тайнами. Но есть и главная, которая для меня стала мучительна. Клянусь, я сделаю всё, чтобы разгадать тайну мрачного подземелья".

До места Сергей добрался быстро и остановился у сырой ямы под сводами листвы старых деревьев. Свет нехотя проникал сюда, было прохладно, как в колодце. Гнилые ветки наполняли яму, корни протягивались в неё, словно змеи. "Здесь всё наполнено загадками, жизнью таинственных существ. Летучие мыши кружатся в лунном свете, и блестят круглые глаза сов", – подумал про себя мальчишка.

Посветив фонариком в яму, он увидел квадрат лаза, полускрытый травой и дёрном. Из чёрной тьмы тянуло промозглой сыростью. Непроглядная темнота создавала жуткую атмосферу, а тут ещё чёрная ворона, спикировав прямо на него, ударила своим крылом. Лезть в холодную яму расхотелось, но возвращаться было поздно. Он кое-как протиснул голову в дыру и, вытянув руку, нащупал холодные плиты древних стен. Пахло плесенью, какими-то насекомыми и ещё чем-то…

Собравшись с духом, Сергей протиснулся внутрь. Жадные объятия тесноты и темноты поглотили его. Ползти пришлось на четвереньках. Мало того – нора ещё и извивалась кишкой во все стороны. Вскоре он смог встать во весь рост, но продвигался очень медленно, чувствуя, как каменная твердь давит и заставляет сдерживать дыхание. Луч карманного фонаря, убегая вперёд, не встречая препятствий, терялся в густой мгле. Но вот стены ушли в стороны. Потолок также потерялся во мраке.

Подросток остановился, перевёл дыхание. Укрепив на голове небольшой фонарик, обнаружил, что куда бы он ни поворачивался, тьма перед ним магически расступалась. Ему показалось, что свет струится из его собственных глаз. Это придало ему странное ощущение могущества. «Здесь, в этом мрачном подземелье, ничто не имеет права существовать, пока я не удостою его взглядом», – с гордостью подумал Сергей.

Запахи в подземелье витали самые обычные: сырости, земли, гниения, старой каменной кладки, но дышалось легко, что говорило о скрытой вентиляции. Он осветил каменные стены древнего тоннеля и действительно сразу ощутил какое-то движение воздуха. Откуда этот воздушный поток? Возможно, тоннель выходит ещё где-то на поверхность? "Одно плохо", – подумал мальчишка. – "Никогда не знаешь, когда и где наткнёшься на какую-нибудь опасность".