Грани доверия

ГЛАВА 1

Этот день почему-то с самого начала Павлу казался праздничным. Предчувствие чего-то тревожно-благостного разбудило его как никогда рано. Ещё заспанными глазами он увидел свою комнату залитую лучезарным нежным светом. Маленькая, кроме кровати вмещающая только письменный стол со стулом, где он готовил уроки, оклеенная цветастыми обоями, она и всегда выглядела нарядной и уютной. Но сейчас она предстала перед его взором необыкновенно преображённой: ласковое сияние окрасило стены и мебель в радующий розовый цвет. Он долго не мог понять, что произошло. Но когда встал и открыл окно, то увидел, – восходит солнце.

Со среды погода стояла ненастная. Надоедливый дождь периодически сменялся холодным порывистым ветром и снова затем монотонно моросил, поливая и без того раскисшую землю. Кругом было серо и пасмурно. А теперь сияло чистое прозрачное небо. Зубцы горбящегося на возвышенном горизонте леса трепетали в лучах поднимавшегося над ним пурпурного светила. Он глубоко с наслаждением вдохнул пропитанный утренними ароматами воздух, не одеваясь, выбежал во двор. На душе легко и беззаботно. Звуки зачинающегося дня бодрят и побуждают к движению. Он прошёл на свою «спортплощадку» – свободное от каких-либо огородных посадок место, и по-быстрому стал делать обязательную для него утреннюю разминку.

Сегодня в школе, в самом большом классе, спортивном, который в торжественных случаях всегда именовался актовым залом, состоится выпускной бал. К этому торжеству с волнением готовилась, и не только учащаяся, молодёжь села. У дома местного «цирюльника» дяди Бори с утра до вечера колготилась кудлатая пацанва. Из-под ножниц бесхитростного брадобрея весело летели по ветру клочья их непокорных "шевелюр". А более практичные парни, которые на долгожданный вечер имели определённые планы, отправлялись за двадцать вёрст, в районный посёлок, где в парикмахерской мастера ножниц и расчёсок творили с их лохмами настоящие чудеса, после чего они возвращались домой непохожими сами на себя молодцами. Дома мамы откуда-то извлекали ненадёванные рубахи и штаны, на которых в первый раз отутюживались лезвиеподобные стрелки. Истоптанные башмаки начищались до зеркального блеска. Не менее взволнованные родительницы любовались своими птенчиками, незаметно оперившимися на их глазах. Вытирая кончиками косынок невольно увлажнившиеся глаза, вспоминали пролетевшие собственные годы ученичества. Вся деревня жила этим, ежегодным, традиционным событием.

Новое поколение вступало в жизнь.

У Павла всё уже давно готово. Вычищенные и безупречно выглаженные брюки и рубашка висят на спинках кровати и стула. Солнечные зайчики от глянцевых носков туфель терпеливо сидят на стене комнаты. Сам он в приподнятом настроении стойко ждёт часа, – облачиться во всё это и бежать к Наде, однокашнице, которую уверенно считает своей. Ещё первоклашками они вместе бегали на уроки и с уроков, и только прошлой осенью обратил он на неё внимание, и понял, что она ему не безразлична. До этого её как бы и не существовало, она ничем не выделялась среди деревенских сверстниц.

Счастливое его прозрение случилось в начале учебного года. Заметно повзрослевшие за лето десятиклассники на привычно торжественной линейке, посвящённой первому звонку, держались обособленной группой и, на фоне галдящей мелюзги, выглядели солидно, с пониманием ответственности момента – это был их последний первый звонок. Мужественно выстояв всем им давно известную церемонию с цветами, речами, стихами и песнями, они дружной ватагой, перекликаясь и переговариваясь, направились к порядком надоевшим дверям, подзабытой за каникулы, школы. Тут-то всё и произошло.

Прежде чем увидеть девочку, он услышал чей-то удивительный смех. Бархатно журчащий, он невольно привлекал к себе. Он отыскал глазами смеявшуюся, – то была Надя. Конечно, ему с детства был знаком её голос, но сейчас он услышал его по-другому: таким, что хотелось, чтобы он не умолкал, чтобы слушать его и слушать. Обычная деревенская девчушка, шустрая, с туго заплетёнными, болтающимися во все стороны, тонкими косичками, за время каникул совершенно преобразилась. Сейчас это было потрясающее создание с фигурой юной женщины. Карие глаза, русые косы, молочно-белая гладкая кожа и пухлые яркие губы, придавали её лицу необыкновенно чувственное выражение.

– Откуда ты взялась такая, – спросил он её, подойдя к ней вплотную.

– А ты откуда такой нарисовался, – ответила она, смеясь, и смело поглядела ему в глаза. Он не учёл, что и сам за это время достаточно подрос, раздался в плечах – возмужал. Её взгляд лазерным лучом кольнул его в сердце, и какое-то неведомое ранее чувство зашевелилось у него в груди. Оно согревающей волной заливало его сознание так, что он неожиданно не смог и нужного слова произнести. Перед глазами поплыла туманная завеса, через которую неясно виделось улыбающееся очаровательное лицо девушки. Его выручил неожиданно раздавшийся в гулком пространстве коридора, трезвон многострадального медного колокольчика, призывающий занять места за партами. Они вынуждены были разойтись по своим классам, но ему показалось, что и Надя была не прочь поговорить с ним ещё, но впервые минуты учебного года дисциплину нарушать непринято.

Он уже закончил физзарядку и умывался под висевшим на яблоневом суку рукомойником, когда скрипнула калитка, во двор вошёл Василий, известный в округе ловелас и гуляка. Высокий, стройный, подтянутый он сводил с ума многих красавиц окрестных деревень и не одной уже разбил не только сердца, но и судьбы. Всё ему было нипочём. Уж сколько раз ревнивые мужики «делали ему тёмную», изрядно мяли бока и ломали рёбра! Оклемавшись, он вновь, высоко подняв голову, с улыбкой шёл по жизни, выискивая новую жертву. Некое криминальное прошлое (три года он отбарабанил, как он выражался «у хозяина» – отсидел в тюрьме) покрывало его флёром таинственности и героизма. К тому же в колхозе он считался отличным шофёром и по всему перечисленному был кумиром всей сельской детворы. Дом Василия находился рядом и Павел часто бывал у него, возился с его машиной, когда та находилась в ремонте. Василий разрешал ему залезать в кабину грузовика, а иногда позволял и порулить где-нибудь в поле. Так и вырос он рядом с ним, превратившись из малолетнего добровольного помощника в приятеля, владеющего навыками вождения автомобилем. И не раз ему приходилось самостоятельно «транспортировать» соседа «забурившего», бывало, до состояния, исключающего нахождение за баранкой. Василию стукнуло уже за тридцать, но по спортивной его выправке и моложавому виду его можно принять за юношу. Его долго не было видно, пропадал где-то в разъездах, и вдруг,– явился не запылился!

– Здоров был, сосед, – как всегда ёрничая, поздоровался гость.

– И ты будь здоров, дядь Вась, – ответил Павел.

– Василий, раздался из окна кухни голос матери Павла. – Не отвлекай человека. Сегдня ему не до тебя.

– Да знаю я про его горячую заботу, – отмахнулся Василий. – К Надьке, верно, мылишься, вон сверкаешь, как пасхальное яйцо. Деваха, что надо! Смотри, не проворонь. Чую, Студент там клин вбивает.

Студентом звали молодого агронома, недавно прибывшего в колхоз по распределению. С ним у Павла как-то раз была стычка, едва не переросшая в драку.

Городской парень, симпатичный, образованный, общительный; свежеиспечённый специалист по сельскому хозяйству всеми своими душевными качествами располагал к себе молодёжь. Выше среднего роста, широкоплеч и статен, внешним видом выгодно выделялся среди местных парней. Выпуклый, с наследственными залысинами, его лоб обрамляли тёмные короткие кудри; правильный нос осёдлан очками в модной оправе. Всегда с иголочки одет, за что вездесущие деревенские мальчишки звали его стилягой, он легко заводил знакомство с девушками, и пользовался у них успехом. Сколько раз видел Павел, как, преградив Наде путь, он долго и настойчиво доказывал ей что-то, но не придавал этому никакого значения. Они любили друг друга, и Павел безгранично ей верил.

Однажды, неизвестно по какому графику, в село прибыла долгожданная кинопередвижка. «Хлеба и зрелищ!» – со времён Ювенала до наших дней не теряющий своей злободневности народный клич. Изголодавшиеся без «духовной пищи» колхозники валом повалили на изредка доступную им невидаль. Но у оператора на этот счёт были свои виды, которые он неукоснительно осуществлял в каждый свой приезд. Во всеуслышание объявив, что кина не будет! движок сломался, он с чувством вины за доставленное, заждавшимся зрителям разочарование, уходил в трёхдневный загул в обществе гостеприимной вдовушки, живущей в соседнем селе. Погода в этот вечер выдалась пасмурной. Подходил к своему завершению февраль. Тяжёлые серые тучи ползли почти по-над землёй. Сырой холодный ветер бросал в лицо хлопья мокрого снега. Забирался за воротник. Неприветная оттепель – таков обычай зимы.

Сельчане в годах, ворча и матюгаясь, потянулись по домам. Молодёжь расходиться не спешила – редкий случай, когда собираются вот такой компанией. Поступило предложение: раз уж все здесь, – устроить танцевальный вечер. Толпа с ликованием ввалилась в клуб. Дружно расставили, приготовленные для кинозрителей, скамьи вдоль промёрзших стен, освободив площадь пола для танцев; местный музыкант Миша залихватски развернул меха неразлучной тальянки, и, в тускло освещённом зале, грянула весёлая «Елецкая». Разгорячённые девушки, что побойчее, выплясывали друг перед дружкой, успевая попеременно исполнить какую-нибудь заковыристую частушку, вызываемую общий смех окружающих. Плясовая мелодия сменилась танцевальной, и пары закружились под звуки задушевной «Светит месяц». Маэстро уже настроил духовой инструмент на любимую всеми «Польку», как в круг вошёл Студент. В руках у него был магнитофон – громоздкий ящик с двумя пластмассовыми катушками под прозрачной крышкой.

Воцарилась тишина – ничего подобного от него не ожидали. Парня, как городского и молодого специалиста, считали обузой в хозяйстве. Он появился здесь в конце октября, когда поля уже укутались в тёплые снежные одеяла и погрузились в сладкий сон. Ему оставалось только уныло разбирать, оставленный предшественником, завал деловых бумаг на столе, приводить их в порядок и выслушивать обидные издёвки колхозников. «Был бы дождик, был бы гром и не нужен агроном» – во след ему посмеивались хитроватые хлеборобы. Все полагали, что он озлобится, и будет вести себя вызывающе. И вдруг…

Нельзя сказать, что магнитофон был в диковинку. Все знали, видели, и слышали новомодную «шарманку». Но в то время вещь эта была редкая и дорогая,– и не только на селе. И то, что Студент предоставил её для увеселения «враждебной» ему публики, значило много. Он набирал очки.

Студент развернул свой музыкальный аппарат, перемотал одному ему известное число оборотов ленты, и в приумолкшем помещении загремели бурные раскаты джаза – рок-н-ролл являл себя миру. Большинство из присутствующих в зале было ошарашено бешеным темпом звуков. Некоторые, поддавшись воле ритма, с удовольствием делали хаотические движения, так как им иногда доводилось слышать джаз по радио, но они не представляли, для чего он предназначен. Студент сделал несколько телодвижений характерных для танца под такой такт. Но, вызвав дружный смех, выключил машинку, переменил катушки, и, поколдовав над ними ещё какое-то время, объявил:

– Сейчас будет танго. Если кто не умеет, я покажу. Это очень просто. Нужно только слушать музыку и подчиняться компаньону, – из магнитофона полились чарующие звуки заморской мелодии. – Кто хочет научиться танцевать танго?

– Нам в сапогах и валенках только танго и танцевать, нашлась одна бойкая молодуха. – Ты что, смеёшься над нами, Студент?

– Всё нормально, Шура. Видишь, я тоже в тёплых унтах. Но только желательно снять пальто и шубы. В помещении сейчас терпимо, – и в самом деле от дыхания толпы и пляски в клубе стало тепло. Хотелось раздеться и без его предложения.

Между тем Студент направлялся в сторону Павла с Надей, которые стояли, приникнув друг к другу. Сначала Павлу подумалось, что он ищет себе свободную девушку, но Студент двигался целенаправленно – прямо к ним.

– Пойдём, Надя, я научу тебя танцевать танго, – не обращая внимания на Павла, он взял её за руку и потянул за собой.

– Никуда она не пойдёт, – вспылил Павел и кулаком отбил его руку.

– Что, разве он тебе хозяин? – подначил Студент.

– Паша, я хочу научиться танцевать. Ну, не сердись. Хорошо? – и Павлу ничего не оставалось, как отпустить её.

Студент подвёл девушку к скамье, помог снять пальто, одной рукой он обхватил её талию и вывел на середину клуба. Продолжая обнимать Надю, он положил её левую руку себе на плечо, а правую взял своей левой. Уловив волну мелодии, он сделал круговое движение, увлекая за собой девочку. Движимая силой ведущего и магией музыки, Надя поплыла, полетела, лёгкая как птица, почти паря над полом. Она была грациозна и необыкновенно привлекательна в это время. Павел невольно залюбовался ею, забыл о недавней обиде.

На глазах у всех, удивив неожиданностью, образовалась слаженная, приятная очевидцам пара танцовщиков. На первых па Надя сбивалась, наступала на ноги кавалеру, но потом выровнялась, и перед зрителями явился страстный аргентинский танец, в том виде, в каком его понимал Студент. Она была ниже партнёра и потому вынужденно всем своим гибким станом тянулась к нему. Он крепко прижимал её к себе, и девушка нежно подчинялась всякому его требовательному жесту. Забыв обо всём на свете, Надя жила в волшебном мире гармонии. Павел смотрел на неё, и ему казалось, что это его она горячо обнимает, и к нему льнёт всем телом. В его воображении промелькнули минуты их первого сближения.

Сразу после уроков Павел подошёл к Наде.

– Можно сегодня я провожу тебя до дома?

– Я совсем не боюсь и спокойно дойду одна, – засмеялась она.

– Но ты живёшь на самом краю деревни, и одной туда идти, наверно, скучно, – настаивал Павел. – Вдвоём и время летит быстрее.

– Вежливый ухажёр скрасит моё одиночество?

Между тем они уже шли по дороге, ведущей к её дому. Разговаривая на разные темы, они не заметили, как узнали друг о друге всё, выяснили, что им интересно вдвоём и, что есть о чём поговорить сегодня, но, очнувшись, они увидели, что давно уже стоят у калитки её дома и тётя Даша, мать Нади, пристально за ними наблюдает. Надя вся вспыхнула, и убежала в дом.

С этого дня они не разлучались. Каждое утро он приходил к её калитке, чтоб на пару идти с ней в школу. Все перемены они проводили вместе, и после уроков он сопровождал её до дома. Такое единение не осталось незамеченным, в школе их стали звать неразлучниками. Они не скрывали своей дружбы, потому что отношения их были чисты и безгрешны. Только после случая, когда одна девочка из параллельного класса оказалась беременной, и на них стали смотреть с загадочными улыбками, они не смогли больше сдерживать себя, и стали жарко целоваться, и не более того. Первая любовь сжигала их обоих. Павел никогда не влюблялся раньше, и не подозревал о том, что подобные сильные чувства могут быть вызваны не к незнакомке, встреченной нечаянно негаданно, а к давно известной девчонке, вдруг поразившей его воображение. После неожиданного обоюдного взрыва страстей он всю ночь ворочался с боку на бок на своей тесной кровати. Его лицо пылало, а глубоко в груди, стоило только ему вспомнить лицо Нади, оживала какая-то новая, незнакомая боль. Он вспоминал её искрящиеся глаза, припухшие алые губы, шелковистую кожу и гибкую талию. Ему хотелось целовать и целовать её, зарыться лицом в её мягкие волосы, коснуться пальцем нежной щеки или изящного подбородка. Мысль о её обнажённом теле и вовсе могла свести его с ума. Горячка, сжигавшая мозг, будила воображение, и оно рисовало самые невероятные картины. Он лежал без сна, мысленно лаская её наливающуюся грудь, и целовал в сладкие влажные губы.. Когда в комнату проник первый утренний свет он, всю ночь не сомкнувший глаз, твёрдо решил, что никогда и никого не будет любить так крепко, как он любит Надю. Он любил её всю: походку, манеру поворачивать голову при разговоре, а также её смех…

Заключительные аккорды танго вывели его из оцепенения. Пара закончила танец и приняла завершающую позу: Студент перегнул Надю в талии на правой своей руке, а левой поддерживал за спину. Затем склонился над ней, изображая поцелуй. В глазах у Павла потемнело. Он видел, что все повернули головы в его сторону, определяя возможную реакцию на поведение подруги. В голову ударила, ослепив его, горячая волна злобы и обиды. Он не помнит, как выскочил на танцплощадку, и, как, подхватив Надю, он с силой толкнул в грудь Студента, тот не ожидал подобного, не устоял на ногах, упал. Вскочив, он принял боксёрскую позу и двинулся на Павла. Но тут местные парни оттеснили его и проводили юную парочку на улицу. Столкновение закончилось относительно мирно. Выходя, Павел услышал крик оскорблённого соперника:

– Мы ещё встретимся с тобой, негодяй!

– Не уходи, я сейчас вернусь, вот и встретимся, – ответил Павел.

– Паша, ну что с тобой? Чего ты натворил? За что ты ударил Валеру? – укоряла его Надя.

– Он же хотел тебя поцеловать, – возмутился Павел. – Может, тебе было бы это приятно? Мне больно, когда кто-то тебя трогает.

– Глупенький, это же всё условно. Так принято, когда танцуют танго. А ты и приревновал. Мне, кроме тебя никого не надо, – она резко повернулась, обняла его, впилась горячими губами в его губы, они замерли в долгом поцелуе.

Проводив Надю, Павел вернулся в клуб. Он не боялся драки ему несколько раз приходилось участвовать как в простых мордобоях, так и в крутых кулачных побоищах. Регулярно занимаясь спортом в школе и физзарядкой дома, в сочетании с круглогодичным закаливанием холодной водой и наследственными данными, он обладал крепкими мускулами и твёрдым характером. Он знал несколько приёмов драчунов на ринге и сейчас, возвращаясь назад, повторял некоторые из них. «Левая нога согнута в колене и выдвинута вперёд, вес тела приходится на правую ногу. Переносишь тяжесть тела на левую ногу – всю силу вкладываешь в удар»…

В клубе никого не было. Только ветер продолжал тоскливо раскачивать одинокую лампочку, подвешенную на столбе у ограды.

– Вчера я подвозил Студента из района, так он всю дорогу только о Надюшке и трепался, – не унимался Василий. – Да какая она хорошая, да какая она красивая.

– И хорошая, и красивая, да только не для него, – мрачно буркнул Павел.

– Не скажи, Пашка. Знаю я баб, всяких видел. Держи ухо востро.

– Да брось ты, дядь Вась, хватит каркать, в конце концов… У нас с Надей всё железно.

– Ты её обломал уже, или как?..

Сначала до Павла не дошло, о чём говорит его друг, но, присмотревшись к нему, понял, и опешил:

– А зачем? Мы скоро поженимся. А до этого, мы договорились, чтобы было всё чисто.

– Дурак ты, право слово. Балбес. Девка соком истекает, сама под кого-нибудь залезет, а он ушами хлопает – осёл.

– Чего ты там чертыхаешься, Василий? – донеслось из окна.

– .Да я всё о жизни, Егоровна, о жизни.

– Хватит о жизни, надо подумать и о животе. Идите поешьте, пока блины горячие.

– Спасибо, сыт я, – и обращаясь к Павлу, добавил.– Следи, чтоб её вечером не подпоили часом. – И, махнув рукой, пошагал к выходу. – Мне ещё в район нужно смотаться, успеть бы к открытию склада.

Проводив его глазами, Павел глубоко задумался. После услышанных тревожных слов, любимые блины, испечённые мамой в это утро специально для него, показались ему невкусными. Вопреки народной поговорке: «аппетит приходит во время еды», тот почему-то не появлялся. Равнодушно пожевав, пропитанное маслом и мёдом, тающее во рту, печёное тесто, Павел отодвинул от себя тарелку с горкой пышущих жаром блинчиков и встал из-за стола. Не слушая говорящих ему вдогонку, слов матери, он вышел во двор, и напролом, через огороды, задами направился к Надиным задворкам. С учащенно бьющимся сердцем, взволнованно дыша, он шёл, раздвигая чащобу дикой поросли за огородами. Потревоженные птахи вспархивали перед самым его носом, чуть не касаясь крыльями лица. Он не замечал ничего и очнулся только у желанного забора. К счастью, Надю он увидел сразу. Она развешивала на верёвках только что выстиранное бельё. Почувствовав его, оглянулась, и счастливая улыбка расцвела на её лице. Она оставила тазик подбежала к нему и, потянувшись, через ограду поцеловала.

– Что случилось, Паша? Ведь до вечера ещё далеко, – горячо шептала она. – Соскучился, милый?

– Надя, я не могу без тебя, – он перескочил через прясло.– Я не могу больше терпеть, я сойду с ума, если мы сейчас же не станем с тобой мужем и женой. – Отвечал он, сжимая её в объятиях, чувствуя упругость её грудей, податливость её живота и льнущего к нему всеми частями, тела.

– Что ты, что ты, Паша! Потерпи ещё немножко. Ты думаешь, мне легко что ли? Я тоже вся горю. Но до свадьбы нужно терпеть. Родители соблюдают старинный обычай с обследованием простыни. А деревенские бабы только и ждут случая, чтоб посудачить на этот счёт.

– Какое нам дело до того, что скажут люди: мы-то будем знать, – это всё наше.

– Паша, мне папа только вчера сказал, что если я не сохраню себя до свадьбы, он меня застрелит. Он посчитает это предательством ему, и убьёт меня, как предателя.

Они стояли, тесно прижавшись, позволяя трогать и гладить себя во всех местах, ещё сильнее распаляя друг друга.

– Надя, куда ты подевалась? Что-то ты долго развешиваешь тряпки,– из дома раздался голос матери.

– Иду, иду! – ответила Надя, с трудом вырываясь из крепких объятий Павла.

– Крепись, милый. – Шепнула она, уходя.

Как слепой, ничего не видя, спотыкаясь и падая, Павел приплёлся домой и, пробравшись в свою комнату, упал в кровать. Он ещё ощущал своим телом жар трепещущей плоти любимой. Его ладонь горела от огня нетронутого, но жаждущего лобка суженой, на котором через тонкую материю платья ощущалась каждая волосинка, покрывающая вожделенный уголок. По его лицу потоком струился пот. Почувствовав, что подушка намокла, он встал, присел к столу и глубоко задумался.

В то время, пока Павел переваривал услышанное, и составлял для себя план действий на время вечеринки, Василий, получив на складе заказанный груз, выезжал в обратный путь. Подъехав к гастроному, всегда в это время открытому, он притормозил, чтобы отовариться, как он говорил, на всякий «пожарный» случай парой-тройкой бутылок «беленькой». У прилавка он встретил учителя по физкультуре из школы их села. Сухопарый, черноглазый мужчина зрелого возраста, с резкими движениями, выражающими род его занятий, осторожно укладывал в объёмный портфель бутылки со спиртным.

– О! Вася! – воскликнул тот. – Каков твой маршрут, водила? Куда рулишь?

– А куда тебе надо, культурист? – так преподавателя звали за глаза все, кроме Василия. Он не стеснялся называть вещи своими именами. Этот псевдоним прилип к бедняге по причине безнадёжного его желания приобрести объёмную мускулатуру своей жидковатой фигуре путём усиленных тайных занятий культуризмом. В деревне, известно, ничто не укроется от досужих глаз. Мужики покатывались со смеху, изображая в лицах его выкрутасы.

– Но он хотя бы не пьёт. Не то, что вы, пьянчуги, – смеясь, защищали его бабы.

– Я вижу, наш спортсмен к выпускному балу готовится основательно,– продолжал Василий. – Для более ярких впечатлений от проводов любимых выпускников? Или выпускниц?–добавил он многозначительно, помолчав.

– И тех, и других, – весело рассмеялся физрук. – Так куда едем, Вася?

– Домой, везу запчасти в колхоз. Судя по тому, чем ты затарился, тебе тоже необходимо быть там. Садись, подвезу.

– Я не один – со мной физичка.

– Тогда женщина садится в кабину, а тебе придётся трястись в кузове.

Выехав из посёлка, они заметили стоящего на обочине агронома, который, завидя знакомый грузовик, выбежал навстречу, и требовательно замахал рукой. Василий дурашливо прибавил скорость и резко затормозил, от чего на грунтовой дороге из-под колёс вырвалась туча пыли, окутав Студента с ног до головы.

– Полезай наверх, начальник, – делая вид, что ничего не произошло, крикнул он. Встал на подножку и начал подсказывать пассажирам, как уложить в кузове в беспорядке накиданные детали для тракторов и комбайнов, чтоб с удобством разместиться им обоим.

Кое-как примостившись, попутчики некоторое время молчали, присматриваясь, друг к другу. Грузовик трясло и кидало на ухабах. Запчасти подпрыгивали, то и дело, угрожая опуститься им на ноги. Когда машина пошла ровнее и отпала необходимость уворачиваться от знакомства с железяками, они расслабились. Услышав характерный звон стеклянной посуды из портфеля спутника, агроном сказал:

– Подобная музыка наводит на мажорный лад.

– Сегодня такой день, что всем будет весело. Приходи, если есть желание поразвлечься.

– Я приглашён на бал как владелец магнитофона. Без танцев на празднике никак нельзя. Мне будет не до развлечений.

– Там будут такие девочки! – культурист глубоко вдохнул, закатывая глаза. – Пальчики оближешь – свеженькие, только-только распустившиеся бутончики. А ты, я слышал, ходок ещё тот. – Он скабрёзно ухмыльнулся.

– А может ещё не распустившиеся? – сказал Студент, вкладывая в это слово особый смысл. – Ведь только школу окончили.

– Они уже давно созрели, и только ждут, чтоб им помогли распуститься, – он опять неприлично рассмеялся. – Уж я-то знаю.

– На уроках физкультуры ты изучил, наверно, прелесть фигур всех девочек в школе?

В ответ физрук только тонко похихикал. Помолчав, сказал:

– Много есть девочек, которые ждут, не дождутся, когда их сорвут, как наливное яблочко, – он назвал несколько фамилий, среди которых были и знакомые собеседнику школьницы. – При умелом подходе можно сговориться с любой.

– Я думаю, Надя не из таких, – закинул удочку Студент.

– Надя особый экземпляр. – В это время грузовик сильно тряхнуло и собеседников подбросило в воздух, вынуждая их умолкнуть. Схватившись за борта, они привстали, чтоб не удариться при неотвратимом падении. Когда движение выровнялось, и собеседники удобно уселись, они заговорили вновь. Смотря на пробегавшие мимо кусты и деревья, и мелькавшие вдалеке избы утопающей в зелени деревушки, физрук мечтательно продолжал:

– О, Надя… Надя излучает флюиды страсти. Она давно готова стать женщиной. Но к ней не подступиться из-за её глупого убеждения в непорочности до свадьбы. Да и пацан к ней прилип намертво. Бают, и ты к ней неровно дышишь.

– Я завожу знакомство только с отцветшими розочками, у которых лепестки уже опали и им нечего просить взамен. Кроме того, у меня дома есть девушка, и она меня ждёт. А у Нади с Пашей настоящая любовь.

– Ну, это детская любовь. При определённых обстоятельствах она будет только смеяться над ней. Ей нужно только помочь сделать первый шаг…

– Не знаю, как у неё всё сложится, но девочка она клёвая.

И вот они уже приехали в деревню, миновали дома околицы, и машина плавно подкатила к Правлению колхоза. Василий выключил мотор. Спрыгнув на землю, физрук сказал агроному:

– Вечером увидимся. Забегай на огонёк, – со значением постучал пальцем по портфелю и пошагал по улице, сгибаясь под тяжестью ноши.

– Скажи, мама, вы с отцом любили друг друга? – спросил Павел, когда та, встревоженная упадочным настроением сына, заглянула в его клетушку.

Удивлённая неожиданным вопросом Пелагея Егоровна в растерянности сразу не нашлась как ему и ответить. Она присела на краешек кровати и в задумчивости стала разглаживать складки своей широкой юбки. Женщина уже шагнула в пору увядания, неся на себе следы нелёгкой жизни; но ещё сохранились на её лице черты былой красоты. В послевоенной житейской тяготе было не до воспоминаний. Отец Павла вернулся с фронта в конце сорок четвёртого по тяжёлому ранению, и скончался в сорок пятом, даже не увидев новорожденного последыша. Остались на её руках двое детишек малых – до прошлых нежностей ли было ей? Но после простодушного вопроса парнишки, она вдруг поняла, – он же влюблён! Сейчас терзается сомнениями: любит – не любит, и ищет в ней поддержки, как перестрадавшей эти чувства в своей молодости.

– Ох, сынок, как давно это было… – сказала она с тихой улыбкой, – да и время тогда было совсем другое. – И, помолчав, продолжала. – А любили ли? Конечно, любили, как же без этого… Да любит тебя Надюша, любит! Не тревожься.

Вышла она от сына внешне спокойная, не показывая вида, что его слова задели её за живое. А пришла в кухню, села у окна и взгрустнула. И предстала перед ней вся её счастливая, но не задавшаяся жизнь…

Пригожей уродилась девица Полина, видна собою и работящая. Не один парень ухлёстывал за ней; заваливали цветами: всю сирень в деревне обломали, да всё напрасно.

– Ох, девка, – по-простецки наставляла её матушка, – не продешеви, не растрать своё богатство попусту. Помни пословицу: блюди одёжу с нову, а честь смолоду.

И строго блюла честь Поля. Недотрогу из себя не разыгрывала, но и вольного обращения с собой никому не позволяла. Могла постоять за себя, дать отпор не в меру прыткому воздыхателю. Поэтому и оценил её самый выгодный жених на деревне, Александр. Хорош собою и трудяга, каких мало. Из достойной семьи был молодец. Войти в неё снохой в тайне мечтала каждая заневестившаяся девушка в деревне. Но Сашка всем сердцем прикипел к Полине. Не раз он подкатывался к ней с предложением руки и сердца, и всегда получал от ворот поворот. Не доверяла ему красавица. Уж слишком многие товарки добивались его. Но он всё равно приходил, даже в доме стал своим человеком.

Однажды родители взяли её с собой на базар: откормили кабанчика и теперь нужно выручить деньги на её же, (а вдруг!) свадьбу.

– Пускай сама и торгует! – изрёк тятька. – С такой мордашкой только покупателей заманивать.

Не ошибся старый. Свинина ли ихняя оказалась лучшей на рынке или и впрямь светлое, улыбчивое лицо продавщицы привлекало людей, но мясо разошлось нарасхват – за ценой не стояли.

Как водится, после счастливого завершения дела удачу нужно «обмыть». Егор Мартыныч это правило свято чтил и никогда не упускал случая по такому поводу заглянуть в стакан. Они с трудом пристроились в битком набитом кабачке (то бишь чайной) за столом в изрядно поддатой компании тятькиного близкого приятеля из соседнего села. Мать с дочкой принялись за обед, а отец, утверждая равноправие в застолье, звонко стукнул бутылкой об столешницу. Её сразу же «раздавили», и полилась обычная мужицкая полупьяная, но хитрющая беседа. Четвертинки и косушки как по волшебству появлялись на столе сами собой. Разговоры от наболевших землеробских вопросов перекинулись на политику.

– Обязательно будет война! – стараясь перекричать всеобщий галдёж, сипел обросший рыжими волосами мужик. – Я этого немчуру во как знаю! Я в шашнадцатом годе там в плену был. У него на нас руки завсегда чешутца.

От духоты, пропитанной запахами еды и водки, Полю замутило. Она задыхалась дымом самосада, сгустившегося в помещении, хоть топоры вешай. С непривычки она чуть сознания не теряла. Мать почуяла её состояние.

– Хватит, отец! – решительно заявила она, – нам далеко ехать, да и дочке уже невмоготу.

Благоверный, досадливо кряхтя, стал выбираться из-за стола.

– Погоди-ка, Мартыныч, – остановил его старый друг, – я вот смотрю и дивлюся. Чо же ты таку красулю прячешь? Нехорошо. Ах, какая невеста расцвела!

– Так кто же её прячет? – повеселел родитель, – вот она, завсегда на людях.

– Погодь, погодь, друже, – приятель даже привскочил, – послушай-ка, что я тебе скажу. У тебя товар первый сорт, а у меня купец, что надо. Потолкуем по душам. А?

– Мама, пойдём отсюда, – взмолилась Поля. Её тошнило, и ей было не до того, о чём идёт речь.

Они вышли на улицу, Полина с наслаждением вдыхала свежий октябрьский воздух. Она прилегла на солому в телеге и закрыла глаза. Тошнота стала отступать. Отца всё не было. Мать собралась уже идти за ним, – как он показался в дверях. Глаза его победно сверкали, клинышек бородёнки воинственно топорщился. Весь его вид говорил, что он находится в полном согласии с самим собой.

– Чево вы там по пьяни удумали, – спросила мать, когда он устроился в повозке.

– Не бабьего ума дело, – гордо ответствовал глава семьи и взял в руки вожжи. Застоявшаяся кобылка тронулась в путь.

Прошла неделя с того дня, когда Поля была на базаре. Стояли солнечные ядрёные дни конца октября. По утрам земля покрывалась серебристыми предзимними заморозками. Все полевые и огородные работы окончены, настала вольготная пора свадеб и праздников. Егор Мартыныч ходил в приподнятом настроении: дождался благостных дней, когда осушить стаканчик не грех, а чуть ли не обязанность.

– Завтра в Богдановке Престольный праздник. Нас пригласили, – торжественно объявил он.

Желание девушки остаться дома неожиданно привело родителя в сильное раздражение. Бывало, в таких случаях он только довольно потирал руки: ещё один учётчик опрокинутых им стаканов ему ни к чему. А тут вдруг осерчал, раскричался: Бога не боишься, не уважение, мол, к людям выказываешь. Пришлось ехать и ей.

В Богдановке Серуха остановилась у большого, крытого тёсом с крашеными наличниками, дома. По ставням летели краснопёрые петухи. Дощатый забор и крыльцо также были выкрашены. По всему видно – справный здесь хозяин.

Из весёлых окон доносились нетрезвые голоса и смех. Праздник уже начался. Встречать их выбежал, к удивлению Полины, назойливый собутыльник тятеньки из чайной на базаре.

– Добро пожаловать, гости дорогие. Мы рады вам, рады, – рассыпался он, – проходите, проходите. Будьте как дома. – Поля заметила, что он смотрит на неё изучающе.

За столом во всю большую комнату, нагруженным всякой снедью, было многолюдно и шумно. При входе Полину ударил в лицо пьяный шум и тошнотворный запах самогона и табачного дыма, такой же, что сразил её в кабаке.

– Меня уже тошнит, – сказала она матери. – Пускай тятька что хочет со мной делает, а за стол я не пойду.

Эту заминку заметил хозяин. На объяснение матушки он обрадовано воскликнул:

– Ничего, ничего, мы не обидимся. Мой сын тоже не любит застолий. Вот и пусть молодёжь пообщаются.

Он открыл дверь в другую комнату и позвал: Виктор, выйди-ка сюда…

Так они с Виктором и познакомились. Высокий, широкоплечий, чернобровый, миловидный парень приглянулся ей. Он не дичился, был приветлив и словоохотлив. Они, как говорится, сразу нашли общий язык. Сначала они сидели в его комнате, перебирали книги, лежавшие на столе, обсуждали прочитанные ими известные тогда романы. А когда пиршество достигло высшего накала, и шум веселья стал пробиваться сквозь стены, они вышли на улицу. Прогуливались по селу, пока Полины родители, изрядно навеселе, не собрались в обратный путь. Виктор, шагая рядом с телегой, проводил её до околицы.

– Какого жениха я тебе нашёл! А! Понравился, а? – приставал к ней отец по дороге.

– Сразу уж и жених? Скажешь тоже, тятя, – смутилась Поля.

– А что? Вы друг другу понравились и всем его родным ты по душе. Вот под новый год и сыграем свадебку.

– Мне и Саша нравится тоже.

– Сашка брандахлыст! У него братья и сёстры. А у Витьки видала, какой дом и он один у родителей. Всё твоё будет, – разошёлся не на шутку Мартыныч.

В деревне ничего не утаишь. На другой вечер к ней пришёл Саша. Как обычно он поскрёбся в её оконце, она и вышла. В воздухе ясно чувствовалось дыхание зимы. Они укрылись от ветра за углом дома, да ещё Саша загородил её собой. Сумерки уже сгустились, но Поля разглядела, что глаза его возбуждённо блестели.

– Поля, я тебя люблю и никому тебя не отдам, – сказал он. По тону его голоса она поняла, что он вроде бы не в себе.

– Ты часом не выпил? – забеспокоилась девушка. – Говоришь что-то не то…

– Когда-нибудь ты видела меня пьяным? – насупился кавалер. – А что о любви заговорил, думал ты сама всё и так понимаешь.

А в воскресенье в клуб, где теперь собиралась освободившаяся от полевых работ молодёжь, заявился Виктор с друзьями. Веселились под задорные мелодии гармошки. Он весь вечер танцевал с Полей и "светит месяц", и "цыганочку с выходом". Было видно, что ей нравится кружиться в его руках. И даже когда гармонист заиграл залихватскую "елецкую" и девушки, что побойчее, стали выплясывать друг перед другом, напевая весёлые, смешные частушки, она не оставила гостя, не подошла к Саше. Несколько раз она ловила на себе угрюмый взгляд Александра, а потом он незаметно ушёл. Полине даже почему-то взгрустнулось. Ей неосознанно хотелось подразнить парня, а когда добилась своего – пожалела об этом.

А события развивались своим чередом. Как-то утром к колодцу, где Поля набирала журавлём воды, пришла с вёдрами Сашина мама, тётя Катя. Поставив порожнюю посуду к ногам, она вперила взор в девушку.

– Скажи, Поля, чем тебе наш Сашка не угодил? – строго спросила она. – Урод что ли? Пьяница что ли? Богатого нашла? Да его батька пропойца горький, и сын будет таким же – яблоко от яблони не далеко падает. А мы своему новый дом будем строить, вон уже и брёвен навезли.

В природе установилось зимнее равновесие. Чистый ослепительно белый снег покрыл землю окончательно и основательно. Саша почему-то давно не приходил к Полине. Обиделся наверно – беспокоилась она. И вот она встретила его на улице и не узнала: всё лицо было в кровоподтёках, подбитые припухшие глаза – только в щёлочках зрачки сверкают.

– Что с тобой, Саша? Бедненький! – испугалась она, – упал что ли?

– Не нравлюсь? – прохрипел тот. – Ничего, до свадьбы заживёт.

Эх! не угадал парень. Свадьба нагрянула неожиданно. Вскоре ночью на санях прискакал из Богдановки Трофим Федотыч, отец Виктора. Мартыныч выпроводил из горницы дочь. Но женское любопытство неистребимо, – она прильнула ухом к двери. Хозяин достал традиционную чекушку самогона, мать метнула на стол закуску.

– Случилось что, Федотыч? – спросил он, разливая по стаканам зелье. – Примчался ни свет ни заря.

– Ещё как случилось, Егор, – басил гость. – Оказывается у твоей-то хахаль есть. А мой втюрился по уши – ничего слышать не хочет: только она нужна и точка. Он ей тоже, видимо, показался. На днях два дурака в логу побоище учинили, чуть не поубивали друг друга. Раз уж мы с тобой решили породниться, давай скорее сватанье устроим, пока никто не узнал.

Полина помертвела: вот почему Сашка весь в синяках! Он один, а их трое! Слышно, как мать заохала, запричитала.

– Пути Господни неисповедимы, – изрёк Егор. – Я отец, – за кого скажу, за того она и выйдет. Не волнуйся. А сватать приедешь через неделю, перед рождественским постом.

В ожидании назначенного срока мать с дочкой частенько сидели и горюнились, не знали, как поступить. И против отцовой воли не пойдёшь, и Сашку жалко – привыкли уже к нему.

– Не пойду я за Витьку, – решалась, было, Полина. А, подумав, заявляла: – Но ведь и его жалко.

Саша приходил, молчал. Только глаза тревожные тоскливо отводил. Не молчала его мать. Опять у колодца столкнулись.

– В другую деревню уйдёшь, среди чужих людей будешь жить. К мамочке не набегаешься.

И вот пришло время волнения и огорчения. Поставили под матицу скамейку и стали ждать сватов, не отходя от окон. Вот в конце улицы показалась лошадка, запряжённая в щегольские санки. Вот остановилась около их дома, и какие-то люди стали выбираться из них. Поля с плачем убежала в свою каморку. Люди, топоча, вошли, говорили обычные для этого случая слова, двигали скамейку, чтоб оказаться под самой матицей. И вдруг стало тихо. Вновь загремели шаги, вновь необходимые приветствия и слова. Полина – вся внимание. Сердце готово выскочить из груди. Послышался голос матери Саши:

– Дорогие хозяин и хозяюшка, уж не обессудьте, что пришли без предупреждения. Но мы смотрим, что нас хотят опередить и увести нашу невесту, которую мы давно считаем своей. И вы, и мы хорошо знаем, наши дети не чуждаются друг друга. И спознались они задолго до того, как вы свели её с другим парнем.

– Наш сын полюбил вашу дочку с первого взгляда и думает, что он ей тоже по нраву, – сказала мама Виктора.

– Катерина, они же первыми пришли, – промолвил хозяин. – Как же теперь быть-то, а? Я обещал богдановским, отдать дочь им.

– А вы спросили Полину, чтоб прийти свататься? Нет!– категорично заявила Сашина мама сватам из Богдановки.

– Вы тоже явились без спроса, – отозвался Федотыч.

В доме повисла гнетущая тишина. И тут раздался голос Сашиного отца:

– Раз уж мы попали в такой переплёт, я думаю выход из него один, – чтоб никому не было обидно, пусть невеста вот сейчас, перед нами всеми, сама скажет, кто ей дорог. Это будет её личный выбор своей судьбы. Ведь не на один день она выходит замуж. Как вы считаете? Согласны?.. Согласны. Позвать сюда женихов!

В комнату к невесте вошла мама.

– Доченька, я знаю, ты всё слышала. Что ты решила, кого выберешь?

– Ой, мамочка, сердце на части разрывается, голова кругом идёт! посоветуй, как быть.

– Сама решай, милая. Тебе жить с ним. Послушай, что скажет тебе сердце, – и завздыхала,– о, Господи… И всё-то не слава Богу…

В дверь просунулась голова отца:

– Выходите, што уж теперь…

Мама вывела невесту: сама она идти не могла, – еле ноги передвигала. Ей показалось, что комната полна народу. Перед глазами всё плыло, она не различала лица по отдельности. И вот она увидела женихов. Они стояли по обе стороны окна – так и остались непримиримыми соперниками. Оба статные, плечистые. Поля пригляделась и увидела – Под глазами у Саши ещё не сошли синяки, а лицо Виктора отливало чистотой.

– Ну, красавица, что скажешь? – услышала она как издалека чей-то голос. – Выбирай: кого осчастливишь, кого огорчишь. Вот они оба перед тобой – один к одному.

Поля глядела на Сашу и в голове у ней прояснялось. «Боже мой, – думала она. – Ведь он меня любит по-настоящему. Он дрался за меня один против троих! Как же я была слепа».

– Я выйду за Сашу, – произнесла она и убежала к себе.

Когда все разошлись, к ней робко вошёл Саша и замер у двери. Они оба чувствовали себя скованно, не знали с чего начать. Наконец Полина решилась:

– Теперь ты видишь, что и я тебя люблю, – прошептала она и поцеловала суженого.

– Если бы ты его выбрала, я зарезал бы его прямо на месте, – сказал он и достал из кармана нож.

А потом была свадьба, море любви и счастья. Потом был новый дом и первый ребёнок. Вторая дочка, погодок, родилась перед самой войной. Сашу забрили в первый месяц после её объявления. Нужно ли говорить, как они тосковали друг по другу. Фронтовая почта работала только на них. Как она ждала его и молилась о его благополучии. И он вернулся, хоть весь израненный, но приполз к ней. Счастье было не долгим – он умер на её руках, оставив её недолюбленную и недолюбившую…

«Вот такая вот у нас была любовь, сынок» – вздохнула она. Поднялась, отряхнула юбку, удаляя с неё воображаемые пылинки вместе с возникшими воспоминаниями, и вернулась к повседневным заботам.

ГЛАВА 2

Поступая в институт, Валерий не терзался сомнениями. Считая себя продолжателем династии земледельцев, со школьной скамьи не представлял он для себя другой специальности, кроме агротехника. Его отец, Григорий Валентинович Колосов, выходец из крестьян, всю свою жизнь, все свои силы и знания посвятил, полученному от рождения делу. С детства пытливый и целеустремлённый, он прошёл всю карьерную лестницу на наследованном поприще вплоть до значительных должностей в Министерстве. Выйдя на пенсию, он получил место преподавателя в родной альма-матер[1], и, к моменту завершения Валерием выбранного курса, заведовал там кафедрой механизации и электрификации. С Еленой, мамой Валерия, отец познакомился в этом же институте. Григорий уже бился над дипломным проектом, а Леночка только осваивалась на первом курсе факультета зоотехнии. Закончив его с отличием, она, по распределению, осталась здесь же эту науку преподавать.

Встретившись, и полюбив друг друга, они, тем не менее, поженились, только крепко встав на ноги, как выражался отец при случавшихся иногда нотациях сыну. Валерий появился на свет перед самой войной. Григорий Валентинович загремел на фронт. Елене пришлось отвезти сына к матери в деревню, где он провёл все военное лихолетья и жил ещё после, пока родители опять не «встали крепко на ноги». Как все деревенские дети он, едва подрос, участвовал в хлопотливой сельской жизни бабушкиной семьи. Работа в огороде, в поле, в лесу была для него привычной, – он втянулся в неё. Когда у родителей появилась возможность взять сына к себе в город, тот на школьные каникулы не редко отправлялся «на природу» и помогал родным в их непростом труде хлебопашцев. Он любил землю. Любил работать на ней. Любил наблюдать, как пробиваются первые ростки посеянных семян. Как растут всходы, и как наливаются и созревают плоды.

Учёба давалась ему легко. После школы, идя по стопам родителей, он без труда поступил в родной ему институт. Чтобы не прослыть у однокашников маменькиным или папенькиным сынком, он подал документы на отделение агрономии, который в своё время успешно одолел. При распределении он попросил комиссию направить его куда-нибудь в дальний угол области. Его просьбу удовлетворили. Придя домой, Валерий объявил родителям, что ему оказано доверие, и что его направляют в самое трудное хозяйство.

– И где же это место подвигов? – спросил отец

– Тебе оно неизвестно. Его даже на карте нет, – ответил сын.

– Да куда уж нам, бумажным червям, – хитро подмигнул жене отец. – Вот и просвети старика. Открой белое пятно в географии нашей земли.

– Зазимье, – с воодушевлением сообщил Валерий.

– Зазимье?. – протянул отец. И помолчав, задумчиво повторил. – Зазимье, Зазимье… – Затем поднялся и вышел в другую комнату. Он не стал огорчать сына, так как знал, что тот рвётся к самостоятельной работе. Он не хочет, чтобы про него говорили: в работе ему помогает авторитет отца, – желает сам всего добиться. И если ему сказать сейчас, что председатель колхоза в Зазимье его фронтовой товарищ, и, что это хозяйство не на плохом счету в управлении он, чего доброго, откажется от назначения, которым гордится.

– А как же Аня? – воскликнула Елена Ивановна. – Она тебя отпускает?

Аня – его девушка. Однокурсники, они познакомились на первой студенческой вечеринке. Сначала встречались иногда, просто для времяпрепровождения; усмотрев родство душ, не расставались уже все годы студенчества. Мало кто назвал бы Аню красавицей, но ему она очень понравилась. Круглолицая, милая, какая-то удивительно домашняя. С этаким добрым лукавством в глазах, которым, похоже, не случалось отражать ни страдания, ни страха. Аня понравилась родителям Валеры, стала своей в семье Колосовых и всё говорило о скором вхождении девушки в неё в качестве желанной снохи. И вдруг такой фортель!..

– Аню угораздило получить красный диплом, – она остаётся на кафедре. И вообще нам надо, как отец говорит, сперва крепко встать на ноги.

Раздался заливистый звонок. Елена Ивановна поспешила к двери.

– Ах, Анечка, как хорошо, что ты пришла. Проходи, проходи…– прозвучал её приветливый голос. – Гриша, Аня пришла! А Валера только что заявился.

Поздоровавшись, Аня прошла в зал и села на диван рядом с Валерой.

– Мы с ним, тётя Лена, только что расстались. Я решила навестить вас, – сказала она.

– Очень хорошо поступила, Анна, – входя, сказал Григорий Валентинович. – А мы тут обсуждаем намечающиеся подвиги Валерия. Ты в курсе его намерений?

– Конечно, Григорий Валентинович, – это наше общее решение. Три года поработает на периферии, получит необходимый опыт, а потом уже можно будет заняться и научной работой.

– А как же, Анечка, на личном фронте? – встряла Елена Ивановна. – Ведь за три года многое что произойти может.

– Мама, я же не в Африку уезжаю, – вскинулся Валера.– В Зазимье ходит автобус, буду приезжать на выходные.

– Эге, парень, ты не представляешь работы на земле, – воскликнул отец, – с весны до зимы о выходных забудь. Летом там и сутки-то кажутся короткими.

– Вам бы, ребята, пожениться надо,– вела свою линию мать. – Тогда можно попытаться устроиться в городе, в НИИ.

– Мы обсуждали эту тему, скажи, Валера? – ответила Аня. – Пусть это будет для нас трёхлетним испытанием наших чувств. – Девушка беззаботно рассмеялась. В этом её смехе слышались вера друг в друга и уверенность в задуманном деле.

– Нам будет не хватать тебя, сынок. Ведь мы только тобой и живём.

– Тётя Лена, я буду к вам часто ходить, – заверила её Аня, – да и сам Валера не позволит себе забыть вас.

В Зазимье Валерий прибыл в середине дня. Автобус остановился у большой избы, на стене которой, выйдя на улицу, он увидел вывеску: «Колхоз заветы Ильича». На дворе набирал силу ноябрь. Вьюжило. Ледяной ветер крутил в воздухе колючую крупу, позёмкой стлал по дороге. Городское пальто слабо сопротивлялось его напору. Валерий облегчённо вздохнул, оказавшись в тепле просторного тамбура, в который выходили две двери. На той, что располагалась справа от входа, висела табличка, поясняющая, что за ней находятся бухгалтерия и отдел кадров. А прямо – кабинет председателя колхоза. Он замешкался, веником сметая с ботинки снег. Неожиданно ближняя дверь распахнулась. Из неё вышла молодая женщина в пушистой шерстяной кофте и в подшитых толстыми подошвами валенках. Она удивлённо уставилась на незнакомого парня.

– Вы к кому? – спросила она.

– Я направлен сюда на работу. Значит – я к вам, – ответил он ещё не слушающимися от холода губами.

– Сначала вам нужно представиться председателю. Пройдите в ту дверь.

В маленькой комнате руководителя стояли два стола. Один – в глубине помещения, напротив входа, пустовал, а за другим, располагающимся рядом с дверью, слева, сидела совсем юная миловидная девушка, так же в тёплой кофте, и двумя пальчиками стучала по клавишам пишущей машинки. Она перестала клевать буквы и вопросительно глянула на вошедшего.

– Мне нужен председатель, – опередил её Валерий.

– Его сейчас нет, – сказала секретарша, – Но он должен с минуты на минуту подъехать. Вы пока посидите здесь. – Она указала на свободный стул у печи, в топке которой жарко пылали дрова.

В это время с шумом, отряхивая запорошённую снегом шапку, вошёл высокий плотный мужчина лет за пятьдесят.

– И кто же это к нам пожаловал в такую пору? – гудел он, раздеваясь и вешая нагольный полушубок на стоявшую в углу вешалку. Затем, разглаживая пышные усы, уселся на своё место. – Ну, молодой человек, я тебя слушаю. Насколько я понял, ты наш новый агроном. В курсе, в курсе. Ну, давай свои бумаги, посмотрим, что там у тебя.

Валерий, волнуясь, засуетился, стал расстёгивать сумку. Достал папку и положил перед председателем. Тот раскрыл её и углубился в изучение документов.

– Колосов Валерий Григорьевич, тысяча девятьсот сорокового года рождения, – протяжно произнёс председатель и как-то странно, исподлобья внимательно посмотрел на Валерия и, захлопнув папку, заключил. – Ну, что ж, Валерий Григорич, добро пожаловать. Два дня на устройство, знакомство и прошу на работу. Вот, Любочка, тебе и жених; бери его и веди к бабушке Арише, с ней уже всё оговорено. Пусть пока поживёт у неё, а там видно будет.

– Ну, уж вы скажете, Тимофей Кузьмич, у него, наверное, городская есть, – засмущалась Любочка и, не поднимая на Валерия головы, тихо пролепетала. – Пойдёмте я вас провожу. – Она надела цигейковую шубку, повязала пуховую шаль и направилась к выходу. Валерий едва поспевал за ней, привычно шагавшей по раскатанной санями колее легко и быстро.

Так Валерий вступил в свою должность.

Полевые работы закончены. На пашнях бескрайные, искрящиеся на солнце, снежные покрывало. Но у агронома только начинается страда по подготовке к весне. Он целыми днями корпел над планами и расчётами, подолгу пропадал в районе на различных совещаниях и заседаниях в Управлении. Стараясь быть на высоте, постигая науку полеводства, на первых порах, по причине бумажной занятости, он мало общался с колхозниками, от чего у работяг о нём сложилось мнение, как о человеке бездеятельном и бесполезном. Он с тревогой смотрел на председателя, стараясь определить его отношение к агроному. Валерий понимал, что слухи такого рода доходили и до него, но Тимофей Кузьмич как всегда был приветлив и доброжелателен. Всё это угнетало Валерия, и заставляло на людях вымученно преодолевать свою скованность, что выливалось подобием несуществующего высокомерия. Студенческая привычка коллективизма влекла его к молодёжи, но та, видя в нём выходца из другого, недоступного им мира, и тянулась к нему, и одновременно недолюбливала.

В сёлах с незапамятных времён выделяется категория людей, по роду своей занятости не связанной с полевыми работами. К ним относятся: учителя, культработники (клуба и библиотеки), агроном, медик, сельские чиновники. Это местная интеллигенцией. В их бытовании невольно проскальзывают признаки кастовости, в которых, при случае, сверкнёт «лучик света в тёмном царстве». Зачастую их воображаемая обособленность проявляется в единодушном стремлении празднично отметить какую-либо красную дату календаря. Обычно оно падает на встречу и проводы традиционных «нового» и «старого» годов. На одно из таких торжеств был приглашён и Валерий.

Новый год он встретил в кругу семьи, с Аней, а потом и, с оставшимися в городе, друзьями. Они ходили по гостям, катались на лыжах, посетили театр. Почти два месяца разлуки сблизило их настолько, что не хотелось расставаться. Аня плакала и жалела о непринятых в своё время никаких шагах к объединению. Праздничные дни пролетели быстро. Нужно было возвращаться, но уезжать не хотелось. У Ани начались рабочие будни, и Валерий с утра до вечера пропадал в институте. В перерывах между лекциями, Аня выходила к нему, и они шли в ближнее кафе, или просто, взявшись за руки, гуляли по аллеям рядом расположенного городского парка. Погода стояла мягкая, иногда густо падали пушистые снежинки, оседали на развесистые ветви деревьев, придавая им художественное оформление. Дышалось легко и радостно. Они говорили, говорили и не могли наговориться, строя всевозможные планы. Эту идиллию прервала Елена Ивановна. За вечерним чаем, когда за столом собрались все домочадцы, разрезая на куски торт, она сказала:

– Не пора ли вам, дети, образумиться? Валера, ты мешаешь Ане работать. Мне передают, что она стала рассеянной, совершает ошибки на лекциях, что крайне недопустимо. Да и тебе пора честь знать. Село селом, но и там не уважают работников с хромающей дисциплиной. Имей силу воли: завтра же выезжай на место службы.

Прощание было тягостным. Обнявшись, они замерли, опьянённые долгим поцелуем, в тёмном подъезде Аниного дома. И только припозднившийся папа Ани, привёл их в чувство, осветив их фонариком. Полковник, он занимал ответственную должность в воинской части, расположенной за городом, и потому всегда поздно возвращался с работы.

– Неудобную дислокацию выбрали вы, друзья, – загремел он командирским тоном.– Никакой маскировки не замечаю. За мной шагом марш!

– Мне надо домой, запротестовал Валера. – Я завтра уезжаю.

– Никакие отговорки не принимаются. Ты в плену. Аня, веди его домой.

Поднимаясь на третий этаж, полковник пространно рассуждал, какие неприятности ожидают солдат, если они плохо замаскировались и, смеясь, говорил:

– Вот сейчас мои пленники понесут наказание за свою оплошность.

Дома его всегда ждал накрытый стол, и мама Ани хлопотала на кухне. Пока все усаживались, Лера Моисеевна по знаку полковника достала из бара, водрузила на стол бутылку коньяка, и села рядом с ним. Николай Николаевич, так звали папу Ани, разлил коньяк по маленьким коньячным рюмочкам, а для Валерия приказал поставить большую – штрафную. Наполнив её до края, он произнёс:

– Дорогой будущий зять, – и строго взглянув Валерию в глаза, спросил: – Я могу так тебя называть? – Затем со значением перевёл взгляд на дочь.– Мне кажется, что, выпив эту чарку, ты частично искупишь свою оплошность в том, что, не приняв должных мер безопасности, поставил в неприятное положение свою девушку. Пей до дна. – И поднял свою рюмку.

Валерий знал вкус спиртного. В дружеских пирушках приходилось пить и водку, и коньяк и, чаще, разных марок "бормотуху". Он смело выпил. Ароматная жидкость обожгла ему горло, но тут же разлилась приятным теплом по всему телу.

– Так вот, будущий зять, – продолжал Николай Николаевич, вновь наполняя стопки, – я – солдат и потому говорю прямо. Что-то очень долго ты не можешь взять бастион. Крепости берут штурмом.

– Ой – ой! Смотрите, какой вояка, – рассмеялась Лера Моисеевна. – Сам-то, в какие атаки ходил!

– Во всяком случае, нас в подъездах не застукивали. Я сразу… – что он сразу делал, он сказать не успел – раздался зуммер телефона. Он поднялся, вышел в свой кабинет и оттуда загремел его начальственный голос. Закончив разговор, и возвратясь, он обвёл всех испытующим взглядом, пытаясь угадать, что произошло здесь за время его отсутствия. Первой разговор начала Аня.

– Мы хотели пожениться после трехлетней Валериной отработки, – сказала она и, взяв Валеру за руку, продолжила, – а сегодня решили, – свадьбу сыграем осенью.

– Ну, вот это другое дело, – воскликнул полковник. – Хоть какая-то определённость.

– Я очень сожалею, что мы не сделали этого до распределения в институте, – сказал Валера, – и мне ненужно было бы никуда завтра уезжать. А сейчас я должен уйти. – Он начал прощаться со всеми.

– Не спеши, – полковник накинул на плечи шинель, – на дворе ночь, – время позднее. Тебя отвезёт мой дежурный водитель.

Проводив гостя, полковник вернулся к столу, налил себе коньяку, выпил, и, пристально глядя в глаза дочери, произнёс:

– Славик Кирсанов, – лейтенант. Прибыл для прохождения службы в нашу часть. Ты его не встречала ещё?

– Встречала. Ну и что? – ответила Аня. – У него своя жизнь, у меня – своя.

Славик – друг детства. По прибытии в этот город по новому назначению Николая Николаевича, офицера, они временно жили в двух комнатной секции в доме на окраине города. В этом же подъезде, на одном с ними этаже проживала и семья Славика. Ребята с первого по десятый классы учились вместе. Иногда и сидели за одной партой. Часто они вместе готовили уроки. Не переставали дружить даже тогда, когда отец Ани с повышением по службе получил и ключи от новой квартиры в центре города. В общем, были, по выражению Леры Моисеевны, не разольёшь водой. А когда повзрослели, как это бывает у подростков, вспыхнули чувства – Славик влюбился. Обычная история любви по соседству. Того, что Аня к нему совершенно равнодушна, в тумане своей любви он искренне не замечал. Он с самого детства мечтал быть военным, и, получив аттестат зрелости, не колеблясь, сразу поступил в ленинградское военное училище. Почти через день он присылал ей прочувственные письма, на которые Аня отвечала заметно с неохотой. А познакомившись с Валерой, немедленно уведомила его об этом. Он обиженно замолчал. Недавно встретив его на улице (Ане показалось, что он поджидал её), она вежливо поздоровалась с ним – он отвернулся. Выбор Славиком стези военного импонировал полковнику, и он то ли шутя, то ли всерьёз говорил, что неплохо бы заполучить его в зятья. Военные – настоящие мужики! Но Лера Моисеевна принимала оборонительную позу:

– Мало я с тобой наскиталась по всему Союзу? Ты и дочери желаешь того же!

Когда Аня привела домой для знакомства Валерия, очаровавшего её с первого взгляда, в душе матери воцарился покой.

Собираясь в дорогу, Валерий вспомнил о приглашении на «великосветский раут» в честь Старого нового года. Желая удивить, а вернее, угодить просвещённым односельчанам он упаковал свой неутомимый, магнитофон и набор бобин с записью шлягеров. Отец выделил ему бутылку шампанского; мать принесла коробку шоколадных конфет для хозяйки дома, где он квартировал. Аня провожать его не пришла – в час отправления автобуса по расписанию ей надлежало читать лекцию. Он занял кресло в углу салона и через два часа вышел на конечной остановке у правления зазимского колхоза. Снегопада не случалось давно и заносов на дороге, которые иногда задерживают движение, не попадалось. Всё благоприятствовало ему в пути.

Направляясь на квартиру, он заметил, что погода здесь значительно отличается от городской. День стоит ясный и слабо-ветреный. Ядрёный морозец пощипывает щёки. Снег ослепляет и поскрипывает под ногами. Ветви деревьев покрыты таким толстым слоем сверкающего инея, и казались коралловыми сооружениями, чудом очутившимися вдали от океана.

Четырнадцатое января падает на понедельник. К общему удовольствию праздничное застолье приходилось проводить в выходной. В приготовлениях к вечеринке Валерий не участвовал, для него всё совершилось само собой. Ему оставалось только прийти в определённое время в клуб, где и будет происходить встреча Нового года со Старым. Валерий слегка волновался: для него – это заявка на вступление в коллектив, где он должен доказать своё равноправие в обществе, в котором ему предстояло жить и работать.

В назначенный час вся тёплая компания была в сборе. Произнесены вступительные тосты, выпиты пробные рюмки; всё сжигающие градусы самогона растопили, обязательную в подобных случаях, скованность. Поднялся шум, какой бывает в застольях сразу после первого приёма горячительного, когда говорят все сразу, и не поймёшь, кто с кем; звенит стекло стаканов, стучат ложки и вилки. Уже можно поднять голову и, не стесняясь, осмотреться.

Разношёрстная публика, собравшаяся за длинным столом, своей переменчивостью состояния: улыбок, мимики, движения рук и поворотов плеч, не давала сосредоточиться на отдельной личности. Валерию бросилось в глаза, что в компании преобладают женщины. Празднично одетые, в искусном макияже, они все выглядели одинаково молодыми. И только приглядевшись, он заметил, что среди них есть и молодящиеся особы. Некоторые, исключительного события ради, сделали себе замысловатый перманент, что придавало лихо веселящемуся застолью особенно торжественное настроение.

К нему присматривались. Пылающим от волнения лицом, он то и дело ощущал излучаемое в его адрес внимание и, подняв голову, ловил устремлённый на него чей-то взгляд . Поначалу он улыбался в ответ, но, представив вдруг своё глупое всем подряд улыбание, и справедливую укоризну Ани, если бы она могла это видеть, смущённо склонился над тарелкой, делая вид усердного закусывания. Он познакомился с соседом, оказавшимся преподавателем физкультуры в местной школе. Того уже порядочно развезло и потянуло на дружеское общение. Заплетающимся языком он представился:

– Физрук я. Игорем меня звать. Дружи со мной – не прогадаешь, – пьяно уставившись в пустую тарелку, помолчал и добавил. – Хочешь, я приведу тебе любую, на выбор.– И широким взмахом руки обвёл застолье. – Хочешь?

– Не надо. У меня дома есть девушка.

– Ха-ха! У настоящего мужика, где бы он ни был, должна быть баба.

Звякнув стаканами, они выпили за знакомство. Потом ещё и крепко зауважали друг друга. По возрасту на вид Игорь был не на много старше Валерия. Их можно посчитать даже одногодками. Поэтому они прониклись чувством солидарности и взаимопонимания.

Между тем после единодушного возлияния вдохновляющие градусы начали искать выход; собравшиеся оживились, появилась непринуждённость в поведении. Женщины (многие были без мужей) стали требовать танцев. Валерий, оторвавшись от собеседника, настроил магнитофон, пары закружились в вальсе. Мужчины, в основном, с глубокомысленным видом беседовали, время от времени опрокидывая в себя рюмки. Валерий оказался в центре внимания. Каждая женщина хотела танцевать непременно с ним. Коварное зелье ударил ему в голову. Он самозабвенно отдался общему веселью. Меняющиеся партнёрши с каждым разом становились всё симпатичнее. Ему хотелось их всех любить, но всех не полюбишь, а одну он не мог выделить. Молоденькие учительницы, вспомнив студенчество, попросили его включить джаз, и всё смешалось в бешеной хмельной круговерти. Танцевали все. Даже истые выпивохи, не имеющие представления об правилах негритянского танца, подхваченные заразительными ритмами, прыгали и кривлялись на потеху заглядывающих в окна детей, обязательных зрителей подобных мероприятий.

Прекрасная половина потребовала вальсовой музыки.

Объявили белый танец:

– Дамы приглашают кавалеров!

К Валерию подошла грациозная, обаятельная девушка, которую он увидел впервые. По тому, как она была одета, по укладке волос, по манере держать себя, было видно она не местная. Но что-то неуловимо знакомое промелькнуло в чертах её красивого лица. Дама взяла его за руку и повела за собой. От выпитого в голове у него шумело, перед глазами клубился радужный туман, в душе разливалась сладостная истома.

Забыв обо всём на свете, видя перед собой только очаровательное лицо незнакомки, он взял её за талию, привлёк к себе и отдался волшебству вальса. Они кружились, тесно прижимаясь, друг к другу. Касание её тугих грудей и горячих бёдер возбуждали его, и она это почувствовала.

– Что-то стало душно, – тихо сказала она.– Давай выйдем на свежий воздух.– Он покорно пошёл за ней.

На улице уже плотно утрамбовалась темень. В вышине, перемигиваясь, сверкали звёзды. Слабый ветерок нашёптывал чего-то таинственное. Он обнял чаровницу и, упиваясь податливостью феи, колдовским запахом её волос, молча торопливо, страстно стал целовать. Она не сопротивлялась, только в перерывах между поцелуями едва слышно шептала:

– Милый, милый.

Он не помнит, сколько времени, обнявшись, они простояли на улице. Но мороз привёл его в чувство. Он стал трезветь, и девушка продрогла. Из глубины ночи до них донеслись детские голоса и смех:

– Тили-тили тесто. Жених и невеста!

Ему стало стыдно и обидно за свой безрассудный поступок. Всё произошло самопроизвольно, без какого-либо умысла. Кроме поцелуев ничего не было. Он даже не знал имени случайной пассии, и у него не было желания спрашивать её об этом. Он не смел смотреть на неё, и стоял, потупившись; не представлял, как поступить в этом случае.

– Надо возвращаться, а то ты простынешь, – сказала она и открыла дверь в зал.

Магнитофон усердно выполнял свою работу. Танцы ещё продолжались, но за столом уже раздавались тосты и здравицы. Их приход был встречен дружным поздравлением с наступившим Новым Старым годом, приход которого они встретили уединёнными лобзаниями. Проходя к своему месту, он услышал приглушённый женский голос:

– Смотри-ка, Фиска захомутала принца.

– Ну, паря, ты даёшь! – заулыбался физрук, когда он опустился рядом с ним на стул. – А говорил, что ты праведник. Ты наш. Такую бабу охмурил в два счёта…

Валерий чувствовал себя скверно. Веселье уже не трогало его душу. Наоборот – вызывало отвращение и беспокойство. Посидев немного, он оделся и вышел, даже не забрав магнитофона. Он спешил домой, подальше от этого бедлама, от места преступления. Наедине пережить свой позор. То, что он предал свою чистую и верную Аню, тяжким грузом легло на его совесть. Ему хотелось скорее умыться, смыть сладкие чужие поцелуи, забыть всё, как будто бы ничего и не было. Он вышел на крыльцо – там стояла она. В белой шубке, кутаясь в кашемировую шаль. Лампочка над дверью светила тускло, но было достаточно света, чтобы рассмотреть, какая она красивая.

– Ты тоже не мог больше там быть, – сказала она, подняв навстречу ему голову.

– Прости меня, я был очень пьян, – запинаясь, промямлил он. – Я тебя ничем не обидел?

– Что ты, я тоже была не в себе и уже не могла больше быть за столом. Я знала, что ты выйдешь следом.

Валерий хотел признаться ей, что совершенно забыл о ней, и, что не намерен продолжать этого нечаянного знакомства. Это пьяная блажь и только. Но, посмотрев на её милое лицо, он встретил устремлённый на него взгляд больших и умных глаз, почувствовал в груди возрождение во хмелю возникшего и по трезвости убиваемому сладостного чувства, заслоняющего собой образ Ани. Он вспомнил, и ему снова захотелось почувствовать вкус её губ и вдыхать необыкновенный запах духов, зарывшись лицом в мягкие её волосы.

Неожиданно дверь в зал распахнулась, обдав их теплом и шумом; музыка, смех и пьяные крики вырвались наружу. Кто-то вышел, шатаясь и стараясь прикурить, напрасно ударял спичкой по коробку и чертыхался.

Они вынужденно сошли с крыльца в только что выпавший, пушистый снег. Круг света у фонарного столба резко разграничивался, дорога сразу исчезала во тьме. Окунувшись в ночь, от резкого перехода из света в темноту, они на короткое время, как бы ослепли и шли на ощупь. Девушка взяла Валерия под руку тесно прижалась к нему, от чего у него перехватило дыхание. Через толщу одежд его обожгло тепло женского тела.

– Тебя Анфисой звать? – хрипло выдавил он.

– А тебя – Валерой. Я тоже только что узнала, – ответила она.

– Мы оба опьянели с непривычки и сотворили глупость, – продолжал он, невольно прижимая её к себе.

– Да, да, – тихо засмеялась она, – но это было так прекрасно.

– Ты надо мной не смеёшься? – задыхаясь, прошептал он, резко остановился и обнял Анфису, поднимая её до уровня своего лица.

– Нет. Я тебя стала считать своим, как только ты вошёл в клуб. Я сказала себе: вот тот, о ком я мечтала, – так же шёпотом проговорила она прямо в его лицо.

Тепло её дыхания взволновало его. Не сдерживаясь более, он впился губами в её, распахнутые ему навстречу, губы. И снова щемящая сладость залила его сердце. И снова всё, когда-то радующее его, отступило за завесу охватившей его настоящей радости. Торжествующие колокола звучали в его голове, заглушая все звуки на свете, кроме её нежного шёпота: «Милый, милый».

– Проводи меня до дома, – попросила она.

Глаза уже привыкли к темноте и стали видны кое-какие ориентиры на пути. Осторожно, словно боясь растерять только что найденное счастье, вёл он её по разъезженной санями, но занесённой свежим снегом дороге. Они рассказывали друг другу всё о себе. Она поведала ему, что родилась в этом селе, и, окончив местную школу, сразу поступила в московский медицинский институт. Отличный диплом дал ей право на обучение в аспирантуре. Она уже несколько лет не приезжала домой: бесконечные практические занятия студентов медиков поглощали всё время. И только аспирантские каникулы позволили ей навестить родителей и провести новогодние дни со своими родными. Друзья у неё были, были даже хорошие товарищи. Но и только…

Он шёл, ничего не видя, руководствуясь её незаметным направляющим движениям, и очнулся, только когда она остановилась.

– Ну, вот мы и дома. Пришла пора прощаться, – сказала она.

Он поднял голову и увидел, что стоит у калитки Пилюгиных. Фёдор Никитич, хозяин этого дома, фронтовик и лучший в округе тракторист, в настоящее время возглавляет тракторную бригаду. Валерий несколько раз приходил к нему, – они вместе составляли план-график работ по снегозадержанию на полях колхоза. И тут его осенило. Он ломал голову над загадкой портретного сходства Анфисы с кем-то. Но ведь в этом доме живёт девочка Надя, дочка Фёдора Никитича. Значит Анфиса – старшая сестра Нади! Оказывается, вот чьи черты бросаются в глаза в лице Анфисы.

– Значит ты Пилюгина и Фёдор Никитич твой отец, а Надя – сестричка?

– Выходит так, – засмеялась она, приникая к нему.

– Я не хочу уходить. Я не хочу тебя отпускать.

– Но мы ещё встретимся? Я уезжаю только через неделю.

– Как мы можем встречаться.

– Передашь мне записку через Надю. Я приду, куда скажешь.

Они снова слились в поцелуе.

На небо снежным комом выкатилась луна, окрасив в алюминиевый цвет всю округу. В доме скрипнула дверь. Кто-то вышел на улицу. Грузные шаги прохрустели снегом к сараю. «Папа пошёл проведать стельную корову» – шепнула Анфиса. Шаги прогремели обратно. Послышался густой голос отца:

– Фиса, ты что ли там? Иди в дом, замёрзнешь.

Анфиса с трудом оторвалась от приятеля и скрылась за деревьями палисадника. Валерий стоял, не в силах сдвинуться с места. Он слышал, как хлопнула калитка, как Анфиса поднималась по ступенькам крыльца. Слышал, как отец сердито ворчал:

– Сколько можно торчать на морозе. И время позднее.

Анфиса тихо ему что-то ответила, потом хлопнула дверь. Вот одно окно осветилось. По опущенным шторам, как на теневом экране, заскользил изящный, до боли милый, силуэт. Через некоторое время свет погас, – мир погрузился в тоскливую тишину.

По пути домой встречный ветер остудил его пылающее лицо. Постепенно он успокоился, к нему вернулась способность здраво мыслить. Он вдруг понял – с ним происходило что-то такое, чего он не может объяснить самому себе. В его возбуждённую душу прокралось какое-то непонятное чувство, ощущение двойственности. В него вселялись два существа: одно продолжало любить Аню (правда, бессознательно отложив эту чистую любовь на потом, ведь она была своя в доску, родная), другое же находилось в разгаре порыва новой, сладостной, тайной страсти. Он осознавал мерзость своего поступка, ругал себя последними словами. Порой ему казалось, что это происходит не с ним, что он со стороны наблюдает бесчестный поступок другого человека. И хочется крикнуть ему: что ты делаешь, негодяй, ты же дал слово быть верным девушке, которая искренне любит и ждёт тебя! В то же время, когда он вспоминал податливую упругость тела Анфисы, её горячие, дурманящие душу, губы, робкий шёпот: милый, милый, – все эти укоры совести блёкли перед ожидающими его наслаждениями.

По пути остатки хмеля улетучились вместе с радужными мечтаниями. Домой Валерий пришёл опустошённым и разбитым.

Быть военным, – Славику предписано Свыше. Хотя среди его родичей ни у кого не наблюдалось стремления к форме цвета хаки, он мечтал о ней ещё до того, как научился читать. Если перебрать его небогатую библиотеку, там обнаружишь, кроме школьных учебников, только книги на интересующую его тему, защитника Родины. И с Аней он познакомился не потому, что она жила на одной лестничной площадке – это счастливая случайность; одноклассница, она оказалась дочкой, недавно поселившегося по соседству, молодого офицера, на которого Славик чуть ли не молился. Утром девочку в школу провожал папа и Славик, чтобы лицезреть своего кумира, с нетерпением ждал, прилипнув к дверному «глазку». Когда они появлялись на площадке, он выскакивал будто невзначай им навстречу, и с замиранием сердца шёл рядом с ним до самой школы.

Как-то случилось, что капитан был очень занят по службе и не смог проводить дочку.

– У нас сосед – будущий солдат, – сказал он при утренней встрече, – значит он сильный, а сильные всегда защищают слабых. Сегодня ему поручается проводить девочку.

Это повторялось несколько раз, и никто не заметил, как Славик с Аней стали ходить в школу вдвоём. После уроков Аню встречала мама, но также однажды она была загружена неотложной работой и позвонила классному руководителю, чтобы та попросила Славика не оставить девочку одну. Вот и получилось – дети, предоставленные самим себе, взявшись за руки, утром уходили в школу и после занятий возвращались домой. Благо школа располагалась поблизости от дома.

Иногда родители Ани оба были заняты допоздна, и тогда готовить домашние задания ребята усаживались за обеденным столом в квартире Кирсановых. Его папа, инженер моторного завода, общительный и хлебосольный парень. Часто их квартира превращалась в подобие пивной, где шумно обсуждались и тут же решались производственные проблемы. Тогда маме приходилось переселять учеников в квартиру соседей. Так Славик стал своим в семье Зарубиных.

Поднимаясь по ступенькам образования из класса в класс к аттестату зрелости, они не заметили, что стали совсем взрослыми. Славик и не помышлял о любви. Он до того привык к Ане, что и не представлял себя без неё, ещё не осознавая складывающегося в нём чувства к ней. Но когда однажды летом, после девятого класса, Аня с семьёй выехала к морю, им овладело тоскливое чувство одиночества. Сначала он не мог определить причины такого своего состояния, а потом понял: ему не хватает Ани. Он на календаре аккуратно отмечал дни, когда кончится срок полковничьего отпуска, иногда не выдерживал, приезжал к её дому, вбегал на лестничную площадку и нажимал заветную кнопку дверного звонка в надежде, что по каким-то причинам они приехали раньше времени. Но увы, полковник дорожил каждым драгоценным днём, отпущенным ему для отдыха. Нетерпение сына не прошло мимо маминого внимания.

– Уж не влюбился ли ты, Славик? – с улыбкой спросила она.

– Что ты, мама, – сконфузился тот, – просто почему-то скучно без Ани.

– Вот потому и скучно, что влюбился. И ничего в том предосудительного нет, чтоб краснеть. Нужно радоваться этому, – к тебе вовремя пришло прекрасное чувство – любовь. Аня – девочка замечательная: умная, симпатичная. Будь достойным её.

Любовь! Так значит в последнее время охватившее его щемяще-сладостное настроение и есть любовь. Раньше он не замечал такого за собой, а сейчас ярко выступило в памяти; на его письменном столе, вместо книг военной тематики, появилось чтиво любовного содержания, стали сами лезть в голову стихи поэтов, посвящённые любимым, и сам он стал подбирать подарочные открытки, соответствующие появившемуся расположению. Правда он стеснялся дарить их Ане, они так и лежат в ящике стола. Мама расшифровала его душевный настрой. Он и в книгах читал о любви, только не думал, что такое чувство коснётся и его. Но мама сказала – это любовь, так значит так оно и есть.

В прочитанных им книгах рыцари ради прекрасных дам своего сердца совершают подвиги. К сожалению рыцарство ушло далеко в прошлое, но и сегодня, чтоб понравится любимой девушке, нужно предпринять такое, что может в тебе её заинтересовать. И это можно сделать только в армии.

Он будет офицером! Так он решил и громко объявлял всем с намерением, что, раз открыто взял на себя такое обязательство, не расслабляться в достижении своей цели.

Теперь всё свободное от учёбы время Славик проводил на спортплощадке возле дома. Ежедневные, в любую погоду, утренняя физзарядка, многокилометровая пробежка по утрам и велосипедный кросс перед сном основательно закалили его: он стал ловким и сильным.

Проходя мимо в то время, когда он красиво "крутит солнце" на турнике напротив их подъезда, полковник подолгу задерживается, любуясь упражнением опытных и смелых спортсменов.

– Молодец, Славик! – хвалил он его и добавлял. – Из тебя получится отличный офицер. Это я тебе говорю.

И Славик старался – похвала полковника ему бальзам на душу: упорно "грыз гранит науки", сам "заклялся, как сталь!"

Десятый класс они с Аней оба закончили на отлично. Между ними сохранялась давняя добрая дружба, которую Славик делал попытки превратить уже в более близкую. Но или Аня не понимала его неумелых намёков, или в связи с подготовкой к поступлению в институты просто не оставалось времени на другие отношения, кроме приятельских.

И вот вступительные экзамены успешно выдержаны; Аня будет учиться в родном городе, а Славик поступил в военное училище. Он недавно приехал из Ленинграда, где проходил испытания на пригодность службы в армии и с видом победителя пришёл к полковнику доложить о своих достижениях. Главное же, он хотел блеснуть перед Аней своим офицерским будущим.

– Поздравляю тебя, Славик! Заканчивай школу и добро пожаловать в нашу воинскую часть, – полковник пожал ему руку, и удалился в свой кабинет.

– Я тоже тебя поздравляю, – сказала Аня. – Я рада за тебя – ты осуществил свою мечту.

– Аня, я скоро уезжаю, а перед отъездом давай сходим с тобой в кино, – наконец осмелился он.

– Я не против, давай сходим, – Аня и вправду была рада за него. Из их класса только двое парней смогли пройти в институты. А Славик единственный из всего выпуска, кто стал курсантом престижного военного училища. И она гордилась им.

В первый раз Славик сидел рядом с Аней не как с одноклассницей в кино. Он пригласил её, как девушку, на которую имел определённые виды. И она это понимает, думалось ему. Он совсем не следил за тем, что происходит на экране, – его голова была забита соображением, как себя вести после сеанса. Аня тоже впервые в кино с мальчиком, но свиданием она это совсем не считала. Они с детства вместе и это кино – продолжение их простой, чистой дружбы.

Потом они, освободившиеся от учебников, уроков и экзаменов, гуляли по городу; вспоминали недавние школьные дни, одноклассников, кто куда последовал после школы, строили свои планы в жизни.

Уже завечерело, когда они пришли в парк. Аллеи были освещены загадочным, волнующим светом и по ним ходили парочки под руку или взявшись за руки, а некоторые и в обнимку. Где-то в стороне слышалась оркестровая музыка. Всё располагало к душевному откровению..

"Сейчас или никогда!" – решил Славик и взял спутницу за руку.

– Аня, можно я буду писать тебе письма? Я так привык к тебе. Я хочу, чтоб ты мне тоже писала. Ты будешь мне писать? – сбиваясь, заторопился он.

– Конечно, Славик, ведь мы с тобой не только бывшие соседи, но и большие друзья, я буду отвечать на твои письма. А ты пиши мне о Ленинграде, я там ни разу не была, – Аня не отняла руки и так они пришли до её дома. Расставаясь Славик сказал:

– Аня, когда я закончу училище, стану офицером, я приеду к тебе. Запомни.

Предотъездные дни были заполнены воспоминаниям свидания с Аней. Он был совершенно уверен, что согласившись пойти с ним в кино, Аня почти что объяснилась с ним в любви.

– Сынок, сколько лет тебе учиться в твоём училище? – поинтересовалась мама.

– Четыре года, – удивился её вопросу Славик.

– За четыре года, сколько воды утечёт, знаешь? И уверен ли в том, что она относится к тебе так же, как ты к ней?

– Мама, но мы же с ней вместе с раннего детства, – утверждался Славик, упаковывая в чемодан портрет Ани.

– Дай Бог, чтоб у тебя всё получилось, как ты желаешь, – взгрустнула мама.

– Всё у меня получится, – храбрился Славик. – Я сказал, что буду офицером – я им стану. Так же и Аня – она будет моей.

Он окунулся в курсантские будни с их отбоями и подъёмами, кроссами и стрельбами, тактикой и стратегией. Но в какой бы стадии усталости не находился, перед отбоем садился писать письмо Ане. Он восторженно описывает ей свою курсантскую жизнь, рассказывает о Ленинграде, хотя ему и самому редко выпадает удача побывать в городе. И в заключение обязательно упоминает о том, что грустит по ней и хочет её видеть.

На каждое своё письмо он получал ответ от Ани. В строчках её послания он искал хоть толику её интимного тепла к нему, но в них была лишь прежняя дружба. Но он считал – так должно и быть, девочка ещё не знает, как выражать свои чувства, всё проявится при личном общении.

Но вот на два последних письма он не получил ответа и забеспокоился, не заболела ли Аня? Он отправил письмо маме с наказом выяснить, в чём дело? Но и от мамы письма всё не было.

Он парил в облаках на крыльях любви, пока не пришло письмо от Ани…

И началась для него серая армейская жизнь.

ГЛАВА 3

Задолго до начала празднества к школе стали подтягиваться выпускники, а также близкие болельщики и просто праздные зеваки. День клонился к вечеру, но солнечные лучи ещё сверкали и грели ласково, располагая собравшихся к общению на свежем воздухе. Из выведенного на улицу репродуктора, на всё село гремела музыка, и к приходу Павла из него лилась, волнующая душу, мелодия школьного вальса. Устроители бала с торжественным видом отдавали последние распоряжения; помощники торопливо что-то выносили, заносили. Обдавая всех выхлопными газами, трещали мотоциклы, подвозившие припозднившихся. В общем, как говорится, царила обычная, неизбежная подготовительная суета.

Выпускники, разбились на две группы; девочки красочной стайкой, щебеча, грудились в сторонке; юноши в ожидании приглашения в зал, в открытую, по-настоящему, курили сигареты, лихо выпуская в небо синие струи дыма. Они с интересом разглядывали, расфранчённых по исключительному в их жизни случаю, конфузящихся с непривычки, одноклассниц. Некоторых даже не узнавали. В красивых платьях, специально для этого дня сшитых, они выглядели вполне взрослыми девушками и своей молодостью и свежестью вызывали восхищение у глазевших на них парней.

– Смотрите, смотрите! Дашка-то Сорокина, какая! Кто бы мог подумать!

– Ребя, а это что за фря[2]? Ба, да это же Тоська Костомарова – расфуфырилась в пух.

– Гля, гля, пацаны, Наташка Гаранина! Разве она не родила?

Происшедший с Наташей Гараниной казус, потряс в своё время школьное благонравие до самых основ. На уроке математики ей вдруг стало плохо. Её стошнило, она выбежала и следом за ней вышла встревоженная учительница. Вера Петровна категорически настояла, чтобы она, во избежание всяких недоразумений, немедленно обратилась в медпункт.

– Мне показалось, что у девочки острый аппендицит, – говорила она впоследствии.

Напуганная неожиданным недугом, в сопровождении молоденькой практикантки, ученица предстала перед врачом. Сделав необходимый анализ, медичка, записывая данные в свою книгу, сказала:

– Наташа, ты должна срочно прислать ко мне маму. Диагноз пугающий – нужно поставить её в известность. Немедленно!

– Татьяна Ивановна, что-то серьёзное? – спросила сопровождающая, когда школьница вышла.

– Очень! – резко ответила та, давая понять, что разговор окончен.

Весть о том, что Гаранина беременна, сразила наповал преподавательский состав школы. Как ни старались сохранить всё в тайне (шила в мешке не утаишь), об этом стало известно и ученикам. Первое время ребята делали вид, что о случившемся с ней никто не знает. Затем за её спиной стали шушукаться и хихикать, что изводило несчастную до того, что она стала худеть и слабеть, пропускать уроки. Потом и совсем пропала. О ней, кажется, все уже совсем забыли и вот сегодня она, как ни в чём не бывало, пришла на прощальный бал, хотя вторую половину учебного года не посещала школу.

– Пашка, почему ты один? А где же твоя Надёжа? – спросил кто-то.

– У него безнадёжная вера в любовь, – сострил кто-то.

Надя предупредила Павла, чтобы он не приходил к ней: она придёт в клуб с подругой. Он не успел ответить на заданный вопрос, как увидел её. Она пришла вместе с Лидой Пироговой, одноклассницей, живущей неподалёку. Вот она увидела его, радостно заулыбалась и помахала ему рукой. Он подбежал к ней и, восхищённый, замер на месте. Тётя Даша, Надина мама, известная рукодельница. Деревенские бабы шутили, что она, мол, родилась с иголкой и ниткой в руках. Обшивала всю округу. И не удивительно, если большинство красующихся сейчас девиц щеголяют в платьях, изготовленных местной искусницей.

Для младшей своей дочки в этот раз она придумала вечернее платье-костюм, выполненный в народных традициях из лёгкой шерстяной ткани светлых тонов. Блуза на кокетке. Рукав втачной, длиной до локтя, оканчивающийся вышивкой причудливого узора. На груди кофточки навстречу друг другу летели ослепительной красоты шёлковые махаоны. По воротнику, вокруг точёной шейки, нарисованы шёлком же цветочные головки разных расцветок, так что, казалось, она, нежная и не целованная, вырастала из этой художественной клумбы, доверчиво тянулась к свету. Полы её и подол по всей длине также украшены затейливым орнаментом из цветного шёлка. Длинная широкая юбка почти закрывала модельные туфельки розового цвета. Перетянутая в талии узким пояском, юная стройная и гибкая фигурка Нади представляла собой истинную грацию, чувствующуюся в каждом её движении. Павел смотрел на неё и не узнавал свою любимую. Перед ним стояло неземное создание, до которого боязно даже дотронуться, чтобы не разрушить видение грубым прикосновением. Лучи заходящего солнца сверкали в её модно подстриженных и уложенных волосах, опрысканных душистым с блёстками лаком, создавая вокруг головы ореол, подчёркивая её бестелесность. У парня захватило дух.

– Какая ты красивая сегодня, – прошептал он одними губами.

– Для тебя, милый, – выдохнула она.

– Надя, иди к нам, разговор есть, – позвали девушки.

– Ты будешь танцевать только со мной! – предупредил он.

– Только с тобой, – заверила она и пошла к своим подругам.

Подкатила председательская "Волга". Тимофей Кузьмич, не спеша, выбрался наружу, оглядел пытливым взором толпу, пригладил усы. К нему подошла директорша и, выжидающе, встала рядом.

– Ну, Мария Гавриловна, как у вас? Всё в порядке? – спросил он её.

– Спасибо, Тимофей Кузьмич, всё нормально, всё успели.

– Милицию предупреждать не будем? – понизил голос председатель. – Ведь перепьются опять стервецы. – Прошлогодний выпуск своим буйством надолго оставил отметину в памяти односельчан.

– Не должно бы. В этом году совсем другой контингент подобрался.

– Ну-ну. Вам виднее, – он направился к машине, а потом обернулся, – а может всё-таки прислать мужиков на всякий случай?

– Ни в коем случае, Тимофей Кузьмич. Тогда уж пьянка начнётся настоящая.

– И то, верно, – и хлопнул дверцей машины, как бы ставя точку в конце разговора.

Наконец, на крыльцо вышла техничка, тётя Клаша, в обязанность которой входило озвучивать сигналы начала и конца уроков. Она помедлила малость, оглядела школьную площадку‚ высоко подняла руку, в которой затрепыхался колокольчик и над нетерпеливой оравой разнёсся до боли знакомый заливистый, сначала радостный, а под конец печальный звон. Для них – это по-настоящему последний звонок, означающий не завершение какого-то урока, а окончание вообще всех уроков в школе. И поступление в самый главный, самый строгий университет, где нет уроков, но лишь сплошные экзамены. Без подсказок и без шпаргалок.

Университет этот – жизнь.

Спортзал набит битком. На импровизированной сцене, на скорую руку сколоченной из досок, возвышался педсовет школы во главе с директором. Перед помостом разместились, занимая половину площади класса, выпускники – впереди девочки, за ними мальчики. Далее толпились родители и гости, то бишь, любопытствующие. Стоял несмолкаемый гул.

Но вот музыка вдруг смолкла, Прозвенел опять звонок, призывая к тишине, и директорша взяла слово:

– Дорогие ребята, – привычно волнуясь, начала она. – Сегодня вы…

Сверху в беспокойную аудиторию падали избитые, тысячу раз сказываемые и слушаемые, слова.

В стане ребят началось брожение. Молодость не приемлет тягомотины.

– Не пора ли нам, пора, что мы делали вчера, – продекламировал кто-то в полголоса.

– Кто-нибудь, что-нибудь? – продолжили в ответ.

– Братва, у меня в дровянике есть. Пойдёмте по грамульке примем перед танцами.

Ряды "сильного пола" дрогнули. Кое-кто, проталкиваясь сквозь толпу зрителей, потянулся к выходу. Возвращались по одному с просветлёнными лицами и загорающимися от внутреннего жара глазами.

– Пашка, ты что, не идёшь? – прошептал на ухо Павлу дружок Витька и удалился.

Павел хмелел от одного вида Нади. В живописной палитре празднично разряженных выпускниц виднелись только её голова и плечи. Она чувствовала его взгляды, оборачивалась, искала его в толпе и, не находя, снова слушала ораторов. Павел с нетерпением ждал окончания нудной вступительной части вечера, ждал, когда зазвучит музыка, и начнутся танцы. Когда, наконец-то, он прижмёт к себе свою Надю и, забыв обо всём на свете, закружится с ней в счастливом и беззаботном вальсе.

Проснулся Валерий поздно и долго лежал с открытыми глазами, наслаждаясь блаженным ничегонеделанием. Прошедшая неделя выдалась хлопотной, с напряжением всех сил и воли. Дело в том, что запланированная химобработка колхозных угодий по техническим причинам авиаотряда, – закреплённый за их колхозом "кукурузник" становился на капремонт, а замены ему не было – переносился на неделю раньше, что породило цепочку непредвиденных срочных действий, касающихся лично его, как агронома. Поставляемые Химзащитой по утверждённому графику ядохимикаты, требовалось как-то получить вопреки срокам, оговорённых договором. А это, как говорится, "гиблое дело".

– Не тушуйся, Валерий Григорич, сейчас что-нибудь "схимичим", – довольный своим каламбуром улыбался в усы Тимофей Кузьмич, а сам уже поднимал трубку телефона. – Ты пока занимайся своими делами.

Громадный авторитет у председателя. Не забылась ещё у ветеранов фронтовиков товарищеская взаимовыручка, как в бою. Пришлось Валерию помотаться по хозяйствам области, развозя и подписывая разные хитроумные бумажки. Наконец получил самую главную, заветную, с которой на руках он смело явился к снабженцам.

Затем изнурительные полёты на биплане, с его непременными провалами в воздушные ямы и колодцы, от которых, с непривычки, сердце падает в пятки, а душа стремится в небеса. Но без этого нельзя обойтись. Пилот должен отметить на своих картах площади, над которыми он выпустит, гибельные для вредителей посевов, облака отравы.

А потом опыление, – самый ответственный момент в технологии повышения урожайности. Тут нужен глаз да глаз. И дозировку компонентов произвести правильно, и точно рассчитать объём жидкости для каждого поля; самому зорко проследить, чтобы помощники по пьяни не напортачили что-нибудь, сведя на нет все его труды и расчёты. А во хмелю они – не поймёшь от чего: то ли от самогона, то ли от ядовитых паров разбавленных водой гербицидов (заполняли цистерну разбрызгивателя самолёта вручную, вёдрами черпая из транспортных ёмкостей). Не смотря на его строгие наставления, противогазы они сразу поснимали – дни стояли жаркие, дышать в них трудно. Да и сам он надышался этой благодати вдосталь, аж голова кругом и тошнота подкатывала к горлу. Как бы то ни было, с работой управились до дождей, поливших вскоре, как из ведра.

Сейчас он лежал, прокручивая по инерции в голове неотложные дела в поле, но сознание того, что самой природой ему отпущено время для заслуженного приятного отдыха в обществе весёлой молодёжи, наполняло его существо душевным покоем. В открытое окно вкрадывался прохладный ветерок, чуть колыша гипюровые занавески, повешенные недавно Аней. Он хотел закурить, но, вдохнув свежести воздуха, не дотянулся до пачки сигарет – передумал. Солнечные лучи пробивались сквозь ветви яблони за окном, били в лицо, поднимали настроение. Но в то же время, слепя, заставляли смыкать веки, от чего перед глазами сами собой возникали картины недавнего прошлого.

Аня объявилась, не предупредив о своём приезде.

В субботу вечером, запылённый и усталый, перешагнув порог, он так и обмер. Он всеми помыслами был с Анфисой. Аню он настолько считал своею, что она представлялась ему вроде сестры, с которой можно поделиться самым сокровенным. Он любил Аню, но, ему казалось, уже не так, как любил до встречи с Анфисой. Но когда увидел её за столом в кухне, где она вместе с тётей Аришей хлопотала с ужином, он вдруг понял, что любит её так же искренне, как и раньше. Ему стало неловко перед доброй старушкой за то, что к нему в гости не раз приходила Анфиса. «Рассказала она Ане о моей дружбе с Анфисой, или нет?» – мучили его сомнения. По всему видно, – нет.

Одетая по-домашнему, в переднике, Аня смотрелась совершенной хозяйкой в этом доме. По тому, как они мило беседовали, как слаженно и дружно лепили пельмени можно судить, что женщины сошлись характерами, что младшая понравилась старшей. Стряхивая с ладоней муку, Аня поднялась из-за стола и вышла навстречу Валерию.

– Не ждал, милый? Тебя давно нет в городе, и я соскучилась. Ты рад? – доверчиво глядя ему в глаза и целуя, говорила она. – Привет тебе от родителей и моих, и твоих.

Хозяйка, низко склонив голову, не подымая глаз, демонстративно усердно раскатывала скалкой тесто, превращая его в тонкий обширный блин с неровными краями, чтобы потом из него стаканом нарезать кругляшки для пельменного фарша.

– Что за вопрос, Аннушка. Ты же прекрасно знаешь, что я тоскую без тебя. Ты здорово сделала, что так приехала, – чмокнул он её в лоб в ответ. – Обнимать тебя буду после – я только что с поля. Пойду, помоюсь и переоденусь.

Уединясь, Валерий глубоко задумался. Перед ним возник образ Анфисы, такой же родной и желанный, как и Аня. Что делать? Неужели с кем-то нужно расстаться? Неужели необходимо делать выбор? Почему так получилось? Не любил он ситуации, когда нужно что-то выбирать. Для него лучше, когда её нет. Самое худшее – наличие выбора, а не его отсутствие. Ты знаешь, что нужно выбирать, но ужасно боишься ошибиться, принять неверное решение, выбрать не тот ответ на вопрос. Как правило, в подобных случаях он ошибался.

Две ночи и один день провели Валерий с Аней вместе. Спали, если это можно назвать сном, на его тесной железной пружинной кровати, плотно прижимаясь друг к другу разгорячёнными частями тела, ощущая все неровности возбуждённой молодой плоти. Они позволяли друг другу исследовать себя в мельчайших деталях. Распалясь, Валера делал попытки к более определенным действиям, но получал решительный отказ.

– Потерпи, любимый, ещё немного, – жарко шептала она ему в ухо, – ещё немножко. Ведь ты у меня сильный. До свадьбы осталось чуть-чуть.

– Аня, это же настоящий домострой. Кто сейчас на это обращает внимание?

– Я сама себя не буду уважать, если не выдержу. А это для меня важнее всего, – до самого рассвета они не смыкали глаз.

В воскресенье на председательской "Волге" Валера возил гостью по своим «владениям". Весна цвела и благоухала. Он показал ей, где какая культура посажена и растёт. Она восхищалась дружными всходами. Сняв туфельки, бегала босиком по шелковистым теплым зеленям. Собирала полевые цветы, – составила из них роскошный букет.

Отправляясь на прогулку, Валерий планировал во всём признаться, рассказать ей о своём преступном увлечении. Попросить прощения и вспоминать Анфисины ласки, как мимолётный, сладкий сон. Тем более, у него не было полной уверенности в продолжении того захватывающего романа." С глаз долой, из сердца вон": предполагал он суждение Анфисы. Но, видя счастливую беззаботность подруги, её искреннюю радость встречи с природой, у него не хватало мужества омрачить её счастливое неведение. Да и не похоже происшедшее на супружескую неверность! Они ещё не муж и жена.

Заехали в далёкую берёзовую рощицу, которая чистым островком белела посреди бескрайнего, изумрудно-зелёного поля. На заросшем густой мягкой травой укромном уголке опушки расстелили прихваченное из дома одеяло и снова предались платоническим наслаждениям. В этот раз жар страсти достиг предельного накала и, возможно, неприступный редут пал бы, но случилось непредвиденное. Трусики, под резинку которых Валерий, чувствуя слабое сопротивление, уже запустил свою ладонь, вдруг обильно окрасились. Смущённая девушка вскочила и укрылась в кустарнике. Валерий подал ей сумочку. Приведя себя в порядок, она попросила, чтоб он отвёз её домой. У неё пришли месячные.

– Вот видишь, Валера, до чего довело твоё нетерпение, – смеялась она.

Утром Валера посадил наречённую в автобус. Аня сидела у окна, и пока он мог её видеть, они прощально махали руками и посылали друг другу воздушные поцелуи. Но вот машина завернула за угол, и… он не увидит её больше никогда…

А сейчас он нежится в постели и предаётся сладостным воспоминаниям последней встречи с Анфисой.

Любовь к Анфисе возникла независимо от его желания, вспыхнула какой-то животной, инстинктивной страстью. Когда два существа соединяются не по высшему разумению, а по зову крови, флюиды которой, среди тысяч подобных, находят свою половину и соединяют их в одно целое. И уже течёт и кипит в общей аорте, питая и волнуя одни и те же сердца и умы. Анфиса призналась, что не понимает, почему она именно его пригласила на белый танец – он мало, чем отличался от других, присутствующих там, мужчин. Преподаватели и другие молодые люди сельской элиты на этом праздничном вечере выглядели вполне интеллигентно, и, имея высшее образование, вели себя соответствующим образом. Каждый мужчина посчитал бы за честь быть приглашённым, производимой неотразимое впечатление, столичной дамой. Но чуткая стрела, выпущенная коварным лучником, указала ей путь именно к нему. И когда он взял её за руку, обнял за трепетную талию и прижал к себе, она всем нутром почувствовала свою безграничную принадлежность этому, незнакомому ей, человеку.

Валерий поначалу испугался возникшему вдруг безотчётному чувству к особе, оказавшейся в его объятиях. Он посчитал всё происшедшее хмельной блажью двух, жаждущих интересного проведения времени, горожан, вдали от осуждающих глаз родных и знакомых. Такое с ним случалось в студенческом стройотряде, когда в Усть-илимской тайге, на молодёжных тусовках сходились на лето парочки любителей острых ощущений. Та мимолётная любовь, словно цветок однодневка – ярко раскроется и быстро отцветает, оставляя о себе просто одно из весёлых воспоминаний. А, узнав, что она дочь известного ему бригадира, трезво рассудил, что не место легкомыслию там, где живёшь.

Провожая Анфису домой, он надеялся, что у калитки знакомого дома он отряхнёт прах её очарования со своих ног, и всё забудется, как нежное дуновение тёплого ветерка. Увы. Произошло всё с точностью до наоборот.

Они шли по улице, и с ним происходила невероятная метаморфоза. Колдовской аромат её духов притягивал его к ней, как запах цветочного нектара влечёт проснувшегося шмеля к только что распустившемуся бутону. Он, разумеется, не смел спросить, как называются её духи, но после бесконечных поисков он, всё-таки обнаружил их в одном из магазинов города. Этими духами он опрыскал у себя дома, имитируя её постоянное присутствие, что вызвало ироническую ревность Ани. (Пришлось сочинять, что духи куплены ей).

Они шли, прикасаясь боками и было явно – им обоим не хотелось размыкаться, так и идти, тесно прижимаясь друг к другу. Всё в ней его восхищало: её длинные, выбивающиеся из-под шали и рассыпавшиеся по плечам, волосы, её прелестный рост. Он с удовольствием слушал её. Речь её находчива и образна. Говорит она смело и за словом в карман не лезет. Он смотрел на неё сбоку и умилялся её чистым, нежным профилем. Когда она поднимала к нему обаятельный овал своего лица, его возбуждал резко очерченный рисунок её губ, слегка покрытых нравящимся ему цветом помады. Он любовался её бархатными крылатыми бровями, то взлетающими при обсуждении интересной ей темы, то мило упускающимися при волнении.

Она покорила его всем своим существом, но, как все глубоко чувствующие люди он не мог выразить свои впечатления тотчас же. Для этого ему нужно было поразмыслить и критически оценить их. Он не спал всю ночь напролёт, и под утро ясно понял – он влюбился. Неожиданно и страстно. Да, это была любовь, конечно не первая, но самая сильная и полная.

На другой день в надежде увидеть Анфису под разными предлогами он старался быть на улице. К великому удивлению хозяйки, у него вдруг появилось желание колоть дрова, что всегда делал сосед за традиционную чекушку. Потом принялся носить воду из колодца. Анфисы не было. И только во вторник увидел её. Они с Надей направлялись в магазин, который находился через две избы от его квартиры. Сёстры шли, оживлённо беседуя, не обращая ни на что внимания. Валерий с замиранием сердца следил за ними, горестно предполагая, что она не хочет его видеть. Проходя мимо, Анфиса заметила его, они встретились радостными взглядами. Не зная как себя вести в присутствии Нади, Валерий громко поздоровался. Надя подняла голову и представила его сестре:

– Это наш новый агроном. Его зовут Валерой, – Валерий церемонно раскланялся.

– Очень приятно, – Анфиса весело рассмеялась, взяла Надю под руку и поспешно просеменила дальше.

Всё время, пока Анфиса была на каникулах, они встречались почти каждый день. Иногда свидания происходили по телепатическому наитию, иногда при Надином посредничестве. Посвящённая в их отношения, она охотно служила им связной, исправно передавая Валерины записки, которые он приносил ей в школу. А вечерами гуляли за селом по санным колеям. Однажды мама Анфисы настращала их волками, они якобы бродят по ночам в окрестности. Тогда они перебрались в его комнатку, в правлении колхоза. Допоздна засиживались в ней, разговаривая обо всём, что глубоко затрагивало и волновало обоих. Затем он провожал её домой. По пути, где-нибудь уединённом месте, они целовались "до упаду". Клялись в вечной любви, провожали друг друга по очереди, пока он не замечал, что Анфиса начинает дрожать от холода.

Всё когда-то кончается. А всё хорошее, кончается почему-то быстро. Анфиса уехала, и Валерию в деревне стало пустынно и тоскливо до того, что он готов был бросить всё и, не смотря ни на что, уехать в Москву. Но Анфиса писала, чтобы он терпел и ждал её, что она будет чаще приезжать, что нельзя бросать работу в самом начале карьеры. Когда от неё долго не приходило письма, он встречал Надю на улице, узнавал, пишет ли Анфиса письма, и что она пишет. И, пригласив её танцевать танго, он представлял, что танцует с Анфисой. Нади для него не существовало. Но этого не знал Павел, который в его внимании к его любимой видел обидное домогательство, что чуть не привело к жестокой схватке между ними. Надя так и не раскрыла секрета сестры.

Обещав вскоре приехать, Анфиса не обманула. После отъезда Ани, в аккурат за две недели до бала, как ласточка, прилетела она. Она гостила всего несколько дней, которые для них обоих прошли в угаре безрассудной страсти. Вечером, после работы, он бежал в условленное место, где уже ждала его Анфиса, чтобы не расставаться до утра. В последний день, перед отъездом, она пришла к нему на квартиру, и стала его, подарив ему своё первое ощущение наслаждения телом. Эта страсть выжгла его дотла. После того вечера он чувствовал себя опустошённым и виноватым. Ему виделись любящие, верные глаза Ани и сердце обливалось горячей кровью. Но он ничего не мог с собой поделать.

В учительской собрались, не занятые в торжественной церемонии, преподаватели. Шутили, смеялись. Тон задавал физрук. Заметно было, что он уже успел, как выражаются "спецы" в этом деле – "остограммиться". Игорь сыпал прибаутками и остротами, травил анекдоты, зачастую скабрёзные, вызывая притворные протесты, присутствующих дам. Наконец, откуда-то достал бутылку и предложил всем выпить для веселья.

Валерий вошёл в кабинет в момент, когда гранёный стакан, исполнявший роль братины, завершил свой объединительный круг.

– Вот – счастливый человек. Всегда приходит в нужный момент, – балагурил физрук, наполняя стакан. – А мы ему штрафной…

Валерий стал отказываться, но вокруг поощрительно загалдели, со всех сторон к нему потянулись руки с закуской. Приходилось ему в поле, чтоб не казаться "хлюпиком", пить водку стаканами наравне с мужиками. Он не боялся, что сразу опьянеет – практика была. Поэтому, под бодрые возгласы: "пей до дна! пей до дна!", он мужественно осушил сей «заздравный кубок". В голове слегка зашумело, тёплая волна нежности пробежала по всему его телу. Оказалось – в комнате собрались такие милые, симпатичные, приветливые люди, что хотелось каждому говорить только приятные, ласковые слова.

В зале раздались бурные аплодисменты. Послышался весёлый смех и шум возбуждённых голосов. Зазвучали бравурные аккорды баяна. Под музыку "школьного вальса" начались танцы. В учительскую заглянул кто-то из выпускников:

– Валерий Григорьевич, вы принесли магнитофон?

– Сейчас приду, – Валерий, торопливо разбирал бобины, заранее принесённого аппарата, и беспорядочно сваленные в коробке.

Когда он включил магнитофон, зал пришёл в ускоренное движение. Музыка увлекла всех. Поддаваясь всеобщему веселью, он со сцены с воодушевлением смотрел на колыхание и кружение разошедшейся молодёжи. Перед ним мелькали знакомые и незнакомые лица, некоторые заметно вдохновлённые местным зельем. Вот возникло до боли родное лицо. Неужели Анфиса? Нет. Это же Надя! Как она хороша, Боже мой! Если бы груди попышней, да бёдра покруче, полнее – совсем бы, как Анфиса. Потанцевать бы с ней. Увы. Она в крепком плену у Павла. То ли Павел у неё. Так они сплелись. Он пошарил глазами в толпе, отыскивая родителей Нади – их не было. Они знали, что надёжнее Павла защитника у дочери нет.

Павел и Надя кружились, не замечая ничего вокруг. Они упивались свободой общения. Они объявляли о своей любви, выставляли её на всеобщее обозрение. Заявляли о принадлежности друг другу. Показывали незапятнанную чистоту своих отношений, красиво и честно приближающихся к своему логическому завершению. В весёлом шуме толпы они чувствовали себя наедине. Им не обязательно говорить, пересиливая неумолчный гвалт. Они разговаривали сердцами, которые не нуждаются в словах. Им достаточно сигналов, посылаемых любимому учащённым пульсом, горячими толчками объясняемыми все их чувства. Павел прижимал девушку к своей груди, и она послушно подчинялась всякому его движению. Она как бы говорила ему: я вся твоя, любимый, бери меня хоть сейчас. И Павел в уме уже раздевал её, гладил горячей ладонью по трепещущей спине и наслаждался нежностью бархата её промежности. Но всё это выражалось только влюблённым взглядом и нежными объятиями. Они излучали счастье, которое ореолом светилось над ними, бросая отблески на окружающих. Ими любовались и восхищались все, – и родители друзей, и гости.

Но не только из зала наблюдали за ними. Пара, горящих страстью, пьяных глаз из тёмного угла жадно пожирали расцветшую юность.

Выпитое легко кружило голову. Валерий тоже танцевал, и танцевал потому только, что было очень весело. Он ни за кем не ухаживал, никого из женщин не выделял. Со всеми был одинаково вежлив и внимателен. Его приглашали, и он приглашал. Он приглашал женщин или девушек, отдалённо напоминающих Аню или Анфису. И когда в вихре танца мимо проплывало счастливое лицо Нади, его сердце сжималось от тоски, а тело вспоминало тепло и упругость обнажённого тела той, без которой тяжко страдала душа. Почувствовав, что ностальгические токи его истосковавшегося естества начинают передаваться партнёрше по танцу, он тотчас оставлял её, ссылаясь на обслуживание магнитофона. В очередной раз, разгоряченный от быстрых движений и духоты в зале, он вырвался из плотного круга танцующих, и вышел в коридор, чтобы покурить у открытого окна.

Из учительской, пошатываясь, вышел физрук и, увидев Валерия, направился к нему.

– Кого это я вижу!.. Студент! Умаялся, бедняга. Ну, подыши, подыши. У нас здесь воздух целебный, – он присел на подоконник, помахивая рукой, чтоб разогнать табачный дым. Он не курил.

– Кажется, ты тоже на месте не сидел, – ответил Валерий.

– Да, весело сегодня. А девочки в этом году какие! – мечтательно закатывая глаза, простонал преподаватель.– Одна Пилюгина чего стоит.– И, помолчав, добавил,– я заметил, ты с неё глаз не отводил.

– Не говори глупостей, Игорь. У них с Павлом настоящая любовь. Я восхищался ими. – Валерий сделал последнюю затяжку и выбросил окурок в окно.

На улицу опускался вечер. Быстро темнело. На столбе вспыхнул фонарь. Бледный свет растёкся по округе, освещая деревья и кусты, густо окаймляющие школьную территорию. Ещё один фонарь тускло освещал пришкольные хозяйственные постройки: складской сарай, дровяник, общественный нужник, обособленные и отгороженные от наружной площадки высокой тесовой оградой с калиткой. Калитка была открыта, но во дворе никого не было. За оградой гремела музыка. Кругом колготилась молодёжь.

– Да что он понимает в любви – этот сопляк, – вдруг выпалил физрук, – у него и женилка ещё не выросла.

В коридоре показался ещё один отдыхающий. Инженер-механик. Он не танцевал, но его лоснящееся от пота, сытое, в довольной улыбке, лицо и распахнутый пиджак, красноречиво говорили об успешном продвижении его личных интересов на балу.

– А что, мужики, не пора ли нам уже и подзаправиться. Мотор требует керосина, – проходя, бросил он через плечо. – Там, я помню, полбанки в заначке имеется. За мной!

– Не у тебя, а у меня. А я всегда за. Только Машка ругается по чём зря, – пробурчал физрук.

– Мы по-быстрому и по чуть-чуть – она и не заметит.

После такого довода устоять, конечно, невозможно. Группа устремилась на заманчивый зов. Оглядываясь на дверь, разместились за столом, быстро разлили содержимое бутылки и выпили. Подкрепившись, инженер, заспешил куда-то и, прихватив ещё поллитровку ("свои люди – сочтёмся"), исчез. Агроном и учитель остались вдвоём. Прожёвывая закуску физрук изрекал:

– Сколько ни пью сегодня – не берёт меня хмель. Водяру что ли бракованную гонят? Не пойму. Давай ещё помаленьку, – Валерий отрицательно покачал головой, – ну, а я выпью. – Он опрокинул в себя очередную порцию водки, и, ещё не отдышавшись, безуспешно ловя в мокрой тарелке, выскальзывающий из-под вилки последний кругляшек солёного огурца, продолжал, – ты выбрал себе кобылку на сегодняшний вечер? Или после Фиски ни на кого не тянет?

– Дал бы я тебе в морду, да боюсь, – вони будет много. Думай, о чём говоришь, культурист.

Физрук вскочил и, приняв воинственную позу, встал напротив Валерия. Они были одного роста, только Валерий выделялся шириной плеч и накачанным видом. Оценив это, физрук остыл.

– Э, Студент, ты думаешь в деревне что-то утаишь? Здешние старухи на пять метров под землёй видят. Уже по счёту знают, сколько она тебе писем прислала. И я не удивлюсь, если они прежде тебя в курсе, что в них написано. Кстати, в последнее время домой она прислала уже два письма, а тебе – ни одного. Вы не в разладе?

– Не твоё дело! – резко оборвал его Валерий. Встал и, выходя, бросил, – не лезь, куда тебя не просят. Получишь по рогам когда-нибудь.

Он вошёл в зал. Музыка смолкла. Танцоры разбрелись по сторонам, жались к стенам. Девушки обмахивались платочками, как веером, ребята – кое-кто – выходили на улицу, покурить. Ведущая, затейница, выйдя на освободившуюся середину зала, объясняла условия какой-то игры. Валерий ничего не слышал. У него в ушах набатом стучало сказанное физруком, что Анфиса домой прислала два письма. А ему, и взаправду, она не пишет уже давно. Хотя сам он не охоч до эпистолярного творчества, но от неё писем ждал с нетерпением. Читал их и перечитывал, и будто слышал её голос, который когда-то поразил его, заставил сердце биться чаще, чем обычно. У всех людей в голосе звучит одна струна, а в её голосе ему слышались две: одна звучала низко, густо, а другая высоко и тонко. Эти нежные струны её голоса звенели то порознь, то переплетались, то сливались и звучали вместе, с едва заметной дрожью. Самые простые слова, когда она их произносила, менялись в своём значении и, казалось, слышишь их в первый раз – голос обновлял слова, наполнял теплом. Почему же она молчит?

Он окинул взглядом зал, и сразу же увидел Надю с Павлом. Они стояли в сторонке и тихо о чём-то разговаривали. Вот к Павлу подошёл одноклассник, и, видимо, попросил сигарету. Валерий видел, что Павел достал из кармана пачку, протянул её другу, а потом, предупредив Надю, решил и сам выйти на улицу. Надя на какое-то время осталась одна. Она подняла голову, огляделась вокруг, увидела Валерия, и приветливо улыбнулась ему. Валерий встрепенулся. Блестящая мысль мелькнула в его голове. Сейчас же, немедленно, избавиться от мучительных сомнений. Он подошёл к Наде.

– Надя, мне нужно с тобой поговорить, – сказал он ей.

– О чём, Валера? – удивилась она. – Да и шумно здесь.

– Давай выйдем во двор. Там никого нет. Это займёт немного времени. Пока Паша курит, мы с тобой поговорим. Я не хочу, чтоб наш разговор слышали люди.

Проходя по коридору, они поравнялись с физруком, стоявшим у открытого окна, там, где только что перекуривал Валерий. Когда они проходили мимо, он многозначительно (так потом показалось Наде) кашлянул в кулак и проводил их долгим, цепким взглядом. Разговаривая с Надей, Валерий не придал этому никакого значения.

Они вышли. Ночь вступала в свои права. Алюминиевое блюдо луны висел над самым горизонтом. Редкие звёзды кое-где несмело проклёвывались на тёмном небе. Ветви деревьев, высвечиваемые электрической лампочкой уличного фонаря, застыли в безветрии. За воротами слышался девичий смех и весёлые выкрики парней.

Иногда бывают странные, но совершенно реальные события в жизни людей; постороннему наблюдателю они, скорее всего, покажутся случайностью, или смешной нелепицей. Но для тех, с кем эти события произошли, они навсегда останутся подлинным откровением, изменившим всё его прежнее миропонимание.

Сегодня у физрука день не задался с самого утра. Не успел проснуться – благоверная стала капать на мозги: она всю ночь не прилегла с больной дочкой, а он и в ус не дует. Прикрикнул на неё: ей нужен был ребёнок, вот пусть и нянчится. А у него сегодня ответственное мероприятие.

И в самом деле, нынче он как будто не стой ноги встал: всё у него, в прямом смысле, из рук валится. Попил чаю, второпях сунул любимый бокал чёрного стекла в холодную воду, чтоб ополоснуть – тот рассыпался прямо у него в руке. "Не к добру это" – мрачно буркнула супруга, унося девочку в другую комнату.

– Вот ещё! Будем мы бабкиным приметам верить! Непреложный закон физики, только и всего, – отмахнулся он.

А в голове мелькнуло: я же постоянно так мою посуду… Затем, подумав, пришёл к выводу: значит на этот раз вода была холоднее прежней и бокал соответственно – более нагрет. Но на душе, после слов супружницы, всё равно какой-то тяжёлый осадок появился.

Тут ещё жена с вечными претензиями: это – не так, того – нет. А сама: дома неубрано – ты не помогаешь, одевается кое-как, не причёсана как другие – ей некогда за собой следить с младенцем на руках; в постели не подступись – она устала. Тоска зелёная!

Как приехал из райцентра, – весь остаток дня слонялся туда-сюда; за что ни возьмётся, – ни к чему руки не лежат. В голову лезет всякая блажь. Перед глазами девочки, выпускницы, с их юными смазливыми личиками. Вот чем хороша работа в школе: раз в году выпадает день, когда недавние школьницы начинают ощущать себя женщинами. Которые вполне оправданно могут сказать себе, что теперь они сами себе хозяйки. Вот тут, только сумей найти подход, какая ни будь точно клюнет на ловко подкинутую приманку…

Время тянется медленно, он извёлся весь.

Вспомнился прошлогодний выпускной бал… Тогда этот вечер оказался для него неудачным. Он совсем было заклеил одну отвязную девицу, захмелевшую с непривычки к спиртному, выпила глоток – и поплыла. Бабец была – что надо! Но тут вмешался одноклассник, тоже имевший на неё виды. Он преградил им дорогу и стал выяснять с ней отношения. Игорь легко бы с ним справился, но, на счастье, увидел, что из школы выскочил парень из позапрошлого выпуска, сейчас работающий трактористом в колхозе. Всем было известно, – тот мечтал жениться на той половозрелой выпускнице и сейчас разыскивал её, чтоб на балу быть с нею. Физруку удалось вовремя незаметно слинять с места разгоравшегося скандала и со стороны наблюдать за стычкой двух наивных, подогретых винными парами, её поклонников. Когда в кулачную дуэль вступились родные и друзья зачинщиков, тоже порядком подгулявшие, драка быстро переросла в побоище, которое усмирялось мужиками всей деревни.

Наутро, при разборе случившегося сражения местного значения, стало выясняться, откуда сыр бор загорелся: следы ведут к Игорю, и заводилой, потрясшего село из ряда вон выходящего события, является он, физрук. И только, сумев тайно уговорить саму роковую красавицу, из-за кого возникло кровавое столкновение ревнивцев, отрицать его соблазнительное предложение ей на прогулку с ним, ему с большим трудом удалось выйти чистым из грязной передряги.

Ну, вот часы уже показывают время, когда нужно отправляться в школу.

– Только бы и шлялся где-нибудь, лишь бы дома ничего не делать, – ворчала недовольная его половина, стирая пелёнки. – Зачем столько водки набрал? Не напивайся, пожалуйста, как в прошлый год. Завтра надо ехать к педиатру.

Вот уж надоедливая баба! Обязательно ей нужно высказать всё, о чём думает.

– Сам знаю! Не тебе указывать, что мне делать, – в сердцах бросил верный спутник жизни, укладывая в портфель провизию для застолья, – я с председателем уже договорился, он даёт машину для поездки в больницу.

Он вышел во двор. И тут ему навстречу вышел соседский кот. Это закоренелый его недруг. Враждовали они с самых юных, то бишь, котёночных его лет. Жгуче чёрный, со сверкающими круглыми глазами, он почему-то повадился лазить к ним в сарай, где располагался куриный насест. Игорь гнал его беспощадно, раз едва не пришиб палкой, но тот упорно продолжал свои визиты к соседям. И вот как-то, видимо в отместку за столь грубое отношение к гостю, тот передушил у них выводок цыплят. Физрук поймал его, жестоко наказал и хозяину сказал, за следующее преступление он лишит зверюгу жизни. С тех пор, уже взрослый сейчас и огромный котяра, завидев недоброжелателя, пускался наутёк ещё до того, как его обнаружит супостат.

Но сейчас… что такое? – удивился даже не верящий в приметы физрук. Кот демонстративно перешёл ему, выложенную кирпичом дорожку от крыльца до калитки, и присел на обочине.

– Пошёл вон! – зайдя так, чтоб тот перебежал обратно туда, откуда пришёл, шугнул его неприветливый сосед.

В ответ кот поднялся, выгнул спину и, ощетинившись, злобно зашипел. Не обращая внимания на столь грозный вид зверя, супротивник поддел его ногой и перекинул через дорожку. Тот на лету, то ли обиженно, то ли злобно, мяукнул и скрылся в зарослях смородины.

Выйдя из калитки, физрук моментально забыл этот забавный случай и, в предвкушении предстоящего приятного вечера, зашагал по родной деревенской улице.

ГЛАВА 4

Школа располагается рядом с глубоким, заросшим густым ивняком, оврагом, по дну которого течёт, укрытый крапивой и лопухами, ручей. Высокие ветвистые вётлы густой толпой поднялись на берег, наткнулись на изгородь, окаймляющую школьную территорию, и стоят, в недоумении, распушив кудрявые фосфорные кроны над кустарниковой чащобой у подножий. Луна преодолела барьерную дугу горизонта, наконец наполовину выкатилась из-за деревьев, искоса заглядывает во двор, упрямо спорит с лампочкой уличного фонаря, окрашивая серебром всё, куда не проникал электрический свет.

Когда Валерий с Надей вышли на выходящее в пустынный двор крылечко, дверь из дровяника распахнулась, оттуда выбежали трое парней. Один, широко размахнувшись, зашвырнул в заросли пустую бутылку. Не закрыв двери, они со смехом выбежали, через рядом расположенную калитку, наружу. И опять во дворе никого.

– О чём ты хотел поговорить со мной, Валера? – спросила Надя, сходя с крыльца на землю, чтобы пропустить ребят, из коридора направляющихся всё в тот же дровяник.

– Скажи, Надя, почему Анфиса ничего мне не пишет? – спросил Валера, доставая сигарету.

– Она немного занедужила. Просила тебе не говорить, – она сама тебе всё объяснит.

– Нельзя же так поступать. Ведь она должна понимать, что разные мысли в голову лезут.

– А может и не зря они лезут. Она сердита на тебя. Ей кто-то сообщил, что к тебе из города приезжала девушка.

– Это подруга, однокурсница, ничего более, – Валерий почувствовал, что его охватывает жаром и краска заливает лицо. – Кто же мог так нагадить втихаря?

– Мало ли доброжелателей, в кавычках. Для таких случаев у папы есть присловье: "Если кому-то хорошо, то у другого живот болит". Да вот хотя бы Игорь Николаевич.

– Не может быть. Он тут ни при чём.

– Может, может! Он-то как раз и при чём. Он за нашей Фисюлей ухлёстывал ещё со школьных лет. Они вместе учились. До десятого класса Фиса с ним дружила. А потом отшила. Характером он ей не нравился. Вот он и бесится теперь.

Эта новость неприятно резанула Валерия по сердцу. В памяти тотчас всплыли фривольные разговоры с физруком, в которых тот, так или иначе, касался темы отношений между Валерием и Анфисой. Он твёрдо был уверен, что ни одним словом не бросил тень на репутацию девушки. Но то, что, хотя и косвенно, тот является его соперником, больно переворачивало его душу. Его исполненные похотью гримасы, его насквозь циничные высказывания, – всё это оскорбляло светлый образ любимой, даже если это не касалось её лично.

– Они же в школе в одном классе учились, – продолжала Надя. – Сестра готовилась поступать в педагогический институт, чтоб поближе к дому. Он тоже стремился подавать документы вместе с ней. Тогда сестра поехала в Москву, в медицинский, – туда у него ума не хватило.

Валерий жадно курил. Сильными затяжками, в три приёма, сжёг сигарету и достал другую.

Во дворе показались, взбодрённые горячительным, парни; отправили, сверкнувшую стеклом, тару в известном направлении; не затворив двери в сарай, весело переговариваясь, поспешили на пришкольную площадку.

На крыльцо вышел физрук и громко сказал:

– Колосов, там тебя ищут по всей школе.

– Кому я вдруг понадобился? – удивился Валерий.

– Наверно с магнитофоном что-нибудь – а танцы в самом разгаре. Иди скорее.

«Видимо игровая пауза закончилась, – подумал Валерий. – Молодёжь желает джаз – кроме меня, его включить никто не может. Только я знаю, что в какой бобине записано. Ничего не поделаешь, надо идти».

– Надя, подожди меня здесь. Я – ненадолго. Нам поговорить ещё надо. Я должен кое-что тебе сказать. – Он быстро взбежал по ступенькам и скрылся в коридоре.

В зале под руководством доморощенной затейницы, учительницы пения, проводились шумные игры. Большая придумщица, Верочка, как её любовно звали все, на подобных "развлекаловках" всегда изобретала увлекательные номера. В сегодняшней программе особый интерес у публики вызвала блицлотерея. Весёлый гомон не умолкал – лотерея эта была беспроигрышная, и игроки страстно выражали своё отношение к размеру удачи, выпавшей на его билет. Кому – что. Это или карандаш, или ластик, а то и кисточка для рисования, и ещё многое другое. А самым ценным призом, ради которого около кассирши не переводилась очередь желающих выиграть его, являлась, выставленная на всеобщее обозрение прекрасная, подарочного издания, книга Николая Островского «Как закалялась сталь». В её розыгрыше азартно участвовали в основном девочки выпускницы и школьники младших классов. А молодёжь посолидней, дымила куревом на свежем воздухе. Тут же толпились и родители выпускников, и просто посторонние, любители поглазеть на редкие в селе праздничные «представления».

В опустившихся уже сумерках вырисовывался круг света от фонаря, выхватывающий вход с парадным крыльцом. Сейчас сюда часто выбегают разомлевшие, уставшие от танцев девушки. Они роились в освещении, обмахивались платочками, шептались и хихикали. А рядом ребята увлечённо обсуждали возникавшие только что, или прошлые какие-то разногласия. Некоторые, дождавшись подружку, отходили в сторону. Пользуясь общим разбродом, парочки уединялись на границе света и тени – возможность быть поблизости, чувствовать себя в безопасности – и, не стесняясь, самозабвенно целовались.

Павел совсем собрался возвращаться в зал, но прислушался: от наружной калитки доносились громкие раздражённые ребячьи голоса. Спорили зло, со сквернословием. Там явно назревала ссора. В одном из них он узнал голос своего племяша. «Если Генка матерится, значит, что-то там случилось серьёзное» – Павел знал его, как никто другой. Это была близкая дружба, не смотря на то, что Гена был намного моложе Павла – он учился в третьем классе. Близкая не только потому, что он – сын старшей его сестры, – их спаяла накрепко роковая случайность, чуть ни стоившая жизни тогда совсем ещё пацанёнку Генке.

В безлюдных послевоенных деревнях безнадзорная, предоставленная самой себе, детвора проводила время по своему усмотрению. Павлик уже ходил в школу, с упоением зачитывался приключенческими книжками; и был в первых рядах путешественников по окружным просторам, открывающих для себя неизвестные земли, леса и овраги.

"Компаньонами" нынче намечалось посетить чудесный родник у Черкасской речки, мощной струёй выбивающийся из земли на самом верху крутого косогора. Он потоком низвергается в пропасть, по дну которой змеится и блестит эта самая речушка. Склоны этого ущелья поросли могучими дубами вперемешку с буйной порослью. Наверху, неподалёку от этого ключа, в былые времена благоденствовала помещичья усадьба, судя по сохранившемуся до сих пор объёмному котловану, с большим домом. С верхотуры распахивается живописная панорама. С буйствующем в головах пацанов воображением там можно такую игру развернуть!

Но, увы!.. Всё пройдёт без него.

Весна. Солнышко с самого утра приветливо сияет, не даёт сидеть дома. Взрослые чуть свет уже в поле, где в эту пору дел невпроворот. В такие-то вот дни заядлые «первопроходцы» и совершают "исследовательские экспедиции". Но сегодня Павлик не сможет участвовать в ещё вчера задуманном походе. И всё из-за срочной куда-то отлучки, старшей сестры. Она привела своего трёхлетнего сынишку под присмотр ему, в воскресенье болтающегося без дела. А мама, кстати, поручила не спускать глаз с подрастающего в их доме, козлёнка. Игрушечного вида, с белой, под цвет волос на голове Генки, подрастающей шёрсткой, Боря (производное от позывных: баря-баря-баря) пользовался всеобщей любовью. Своими циркаческими прыжками, показывая чуть ли ни сальто-мортале, он доставлял много весёлых минут домочадцам. Козлики растут быстро и, по мере взросления Боря становился всё более любознательным и без присмотра мог попасть в неприятное положение, которое огорчило бы всех.

Павлик взял Борю на поводок, прихватил на всякий случай, выпрошенную у библиотекарши тёти Насти вне очереди, зачитанную до дыр, книжку про Робинзона Крузо, и уныло сказал Генке:

– Пойдём в овраг. Там мы давно не были. Борька оттуда не убежит, а мы с тобой наиграемся вволю. Там песочек классный, – словом «классный» он подчёркивал высшую степень своей оценки чему–либо, поразившему его воображение. Гена, держа в руках любимую игрушку – трактор, папина машина, вприпрыжку весело побежал впереди. Боря туго натягивал верёвочку, игриво взбрыкиваясь, потянулся следом. Замыкаемая Павликом процессия, направилась к провалу.

Овраг глубокий, с отвесными склонами, настоящий каньон из книжек Жюль Верна, начинался сразу за огородами деревни. Он, то сужаясь, то расширяясь, извивами спускался до самой поймы, поросшей тальником и ольховником, среди которых благоухали кипенные кусты черёмух. Там, где овраг раздавался вширь, у подножия крутого откоса, с правой стороны, после половодья появился небольшой ровный участок, превратившийся со временем в полянку, поросшую сочной, никем нетронутой травой-муравой. Напротив высилась круча, нависая своей громадой над зелёным пятачком. Между этим обрывом и полянкой, по дну оврага, тянулась песчаная полоска серого цвета шириною не более трёх-четырёх метров. Она упиралась в отвес противоположной стены, и, врезавшись в неё, становилась ослепительно белой. При этом её слой увеличивался так, что в вертикали крутояра он занимал, чуть ли не метр от поверхности песчаного дна. Песок этот был очень мелкий и до того чист, что казалось, его промывали в нескольких водах специально для детей. Ребятня с удовольствием возилась в этом песочке, о чём можно судить по многочисленным подкопам в ярко выделяющемся срезе чёрного обрыва и кипенно-белые россыпи его возле, на грязно-сером крупном речном песке.

Отлого спускающаяся по откосу, тропа привела их прямо к этой полянке. Придя на место, они сразу увлеклись каждый своим делом по интересам. Малыш с разбега прыгнул в тёплый уже песок и, голосом озвучивая рокот мотора трактора, стал елозить на коленях, изображать, подражая отцу, пахоту с пелёнок близкого ему колхозного поля. Он здесь не впервой и потому занятие это ему привычно. Боря тоже не новичок. Он скачет с камня на камень, представляясь горным архаром; взлетает на крутизну, цепляется копытцами за выступы, не видимые глазу, и сверху гордо смотрит на друзей. Исполненный чувством превосходства над неуклюжими двуногими, он в два скока оказывается около потомственного тракториста и безуспешно старается принять участие в его ударном труде. Павлик растянулся на мягкой шелковистой травке, и, забыв обо всём на свете, вместе с Робинзоном углубился в открытие необитаемого острова.

«…Однажды около полудня, читал он, – я шёл берегом моря, направляясь к своей лодке, и вдруг увидел след голой человеческой ноги, ясно отпечатавшейся на песке…». Втягиваясь в развивающуюся интригу приключения, Павлик не заметил, как солнце своим всепроникающим оком заглянуло в овраг и ударило лучами ему в глаза. Не прерывая чтения, он перевернулся на живот, чтобы избавиться от ослепления. « … Я остановился, как громом поражённый или как если я увидел приведение. Я прислушивался,.. ». В это время за его спиной раздался глухой, мягкий, шелестящий шорох. Павлик принял его за дуновение ветра, мимоходом залетающего иногда в овраг, едва слышно прошуршавшего в пышной кроне возвышающейся рядом раскидистой ракиты. Воцарилась спокойная тишина, и мальчик продолжал чтение: «…озирался кругом, но не услышал и не увидел ничего подозрительного. Я взбежал вверх на откос, чтобы лучше осмотреть местность; опять опустился, ходил взад и вперёд по берегу – нигде ничего…» Переворачивая страницу, Павлик обратил внимание, что в овраге стало непривычно тихо. Не слышно «гудения» Генкиного "трактора», не видно циркового аттракциона Бори. В чём дело?

Невольно, привстав на локти, он оглянулся. Никого! Там, где его маленький племянник только что "развивал бурную трудовую деятельность", громоздилась груда чёрного рыхлого грунта. Он вскочил, и, ничего не понимая, огляделся по сторонам. Ни Гены, ни Бори! Его взгляд остановился на куче земли, не весть откуда взявшейся в овраге. Она расположилась на том самом месте, где только что красовалась геометрически разграфлённая стена обрыва.

Страшная догадка смертельным ужасом пронзила его сердце. Обвал! Генка похоронен заживо.

Осознание беды, посеяло в мальчишке панику. Голова пошла кругом. Первым его помыслом было желание убежать, и где-нибудь спрятаться и сделать вид, что ничего не случилось. Но ведь Генки-то всё равно нет, а вечером будет строгий допрос. Внезапно пришло понимание всей серьёзности происшедшего. По его вине оказался погребённым под завалом, ребёнок. Мысли о том, что он может быть физически раздавленным обрушившейся многотонной массой, у него совершенно не возникало. Без воздуха он задохнётся! Его необходимо спасать! В порыве безысходности Павлик бросился к осыпи. «Гена! Гена!» – плача, кричал он в надежде, что тот отзовётся и этим укажет место, где нужно копать. Гнетущая тишина ответствовала ему. Дрожащими и обессиленными от страха руками, он стал откидывать в сторону комья слежавшейся земли. Слёзы заливали его лицо. Он уже не плакал, а скулил: «Гена, Гена!»

Ломая ногти, и до крови царапая пальцы, он разгребал до конца не просохшую ещё землю. Наконец под рукой обнажилось что-то белое, похожее на цвет волос ребёнка. Сердце радостно затрепетало. Появилась надежда на благополучный исход. «Выкопаю Генку и никто ничего не узнает», – мелькнуло в уме. С ещё большим рвением он принялся за работу.

Увы! Это был Боря. Он сначала неуверенно встал на ноги, потом подпрыгнул и, блея, ускакал прочь, У мальчика опустились руки. Затряслись колени. Объём предстоящей раскопки ему не под силу.

Что делать? Сознание помутилось. Он не помнит, как выбежал наверх, как бежал, крича, в поле. Как сбежавшийся народ общими усилиями всей деревни извлекал из-под завала трупик ребёнка. И как местные знахари оживляли и врачевали его. Обо всём этом ему позже рассказали очевидцы. Он не помнит, сколько времени прошло с момента катастрофы до того, как он пришёл в себя. А это произошло, когда он услышал сквозь счастливые слёзы сестры весть о том, что её сыночек жив и увидел его на её руках посиневшего, но подававшего признаки жизни.

И вот, Павел слышит гневный голос Генки, который, судя по ребячьему гвалту, за калиткой отбивался от наседающих на него противников. Друга в беде не оставляют. Павел бросил недокуренную сигарету, и поторопился к месту стычки. Его глазам предстала следующая картина. Гена, прижатый к забору, с трудом противостоял троим мальцам.

– Что здесь происходит? – спросил Павел. – Гена, в чём дело? Почему они к тебе пристают?

– Он Мишку отлупил. А Мишка нам родной, – выпалил один из нападавших.

– Гена, я тебя спрашиваю. За что Мишку побил?

– Он украл у меня велик, а сам не умеет на нём ездить и порвал спицы на переднем колесе – теперь колесо восьмерит, – насупясь, отвечал Гена и заныл. – Мне папа новый велик купил. Что теперь я ему скажу. Рази он поверит, что это не я сделал.

– Не драться из-за этого, а договариваться надо.

– Да я его только один раз по харе съездил.

– Ага, один раз? А пендаля кто дал? – затребовал справедливости Мишка.

– Пендаль не считается.

– Да, не считается! А больно же, – хныкал Мишка.

– Ну, вот что, братва, – завершил спор Павел. – Миша, ты завтра принесёшь Генке новые спицы, я знаю – у твоего отца они есть. А я, Гена, отрегулирую тебе колесо, и не будет восьмёрки. Идёт?

– Угу, идёт, – пробурчал Мишка.

Павел вернулся к клубу в тот момент, когда в зале, наконец, закончились игры. На крыльцо вышел Студент. Обвёл взглядом площадь и скрылся за дверью. Из школы на улицу грянули аккорды зажигательного джаза. «Кукарач-ча…ку-ка-рач-ча!» –громогласно надрывался на всю округу латиноамериканец. Подкрепившаяся рюмкой и повеселевшая молодёжь дружной толпой повалила на танцы. Павел, избегая толкучки, отступил к двери во двор, и достал из кармана сигареты. Но закурить он не успел. Ему показалось вдруг,– в глубине двора послышался Надин вскрик:

– Не надо! Отпусти меня! – через некоторое время, надрывное. – Паша-а! – и резко оборвался.

На Павла повеяло могильным холодом. В голове помутилось. В глазах потемнело. Ничего не видя вокруг, он ринулся вглубь двора. «Жил да был чёрный кот за углом. И кота ненавидел весь дом » – вырывалось из открытых окон школы. Ему показалось, что Надин крик исходил из-за раскидистого куста сирени, пышно цветущей под самым крайним школьным окном, выходящим во двор. Тысячи обрывочных мыслей возникали и тут же сгорали в его пылающем мозгу. Ему представлялось, что сейчас он увидит, как Студент обнимает и целует его Надю. В нём клокотала \злоба к ненавистному самодовольному типу. С каким наслаждением он извергнет на него всю свою накопившуюся к нему ненависть. Рано или поздно это должно было случиться. И вот сбылось. Сейчас они сойдутся один на один и он докажет этому стиляге кого любит Надя. Готовый к схватке, запыхавшись, он подбежал к сиреневому кусту. Но там их не обнаружил.

Клокотавшая в нём ярость не находила выхода. Сердце билось со всей силой, и готово было выскочить из груди. Где Надя? Он бросился в дальний угол ограды школьного участка, где тоже кустились какие-то посадки. Но и там – никого. Тяжело дыша, он метался по школьному двору, не зная куда податься. Он понимал, что с момента, услышанного им Надиного вскрика, Студент никак не мог незамеченным увлечь сопротивляющуюся девушку в овраг. И поиски там – только потеря времени. Они где-то здесь. Но где? И тут его взгляд наткнулся на дровяник. Дверь в сарай была прикрыта. Павел ясно помнил, что весь вечер эта дверь была настежь. Парни то и дело, по очереди, бегали в сарай выпить портвейна, по глотку, для куража. Им до двери было недосуг.

Внезапная мысль потрясла его. Не раздумывая, он рванул дверь на себя…

Репродуктор изрыгал мощные децибелы джаза, будоражил всех, не давал стоять на месте. Танцевали и в зале, и на улице. Кругом звучали весёлые смех и крики. Школьный бал в самом разгаре.

В то время, когда возбуждённый Павел, в поисках ненавистного врага рыскал в дальнем углу территории школьного участка, на дворовое крылечко вышел Валерий. Он так и не выяснил, кто интересовался им, хотя и на улицу выходил, и спрашивал у ребят – всё напрасно. Он включил музыку, чем дал старт бушующим сейчас танцам, и теперь вернулся, чтобы продолжить разговор с Надей. Он знал, бабушка Ариша сообщила, что Дарья Степановна, мама Нади и Анфисы, в связи с недомоганием дочери ездила в Москву, и недавно вернулась. Он хотел узнать все подробности, касающиеся Анфисы. И попросить Надю, при случае, если она соберётся писать письмо сестре, вскользь упомянуть о его волнении из-за ставшего ей известным, посещения однокурсницей. Эта нечаянно сделанная подлость, вызванная малодушным нежеланием порвать с одной из родных ему девушек, угнетала. Он чувствовал себя виноватым то перед одной, то перед другой, и не знал, кому отдать предпочтение. Разговором с Надей, ему казалось, он снимет с себя давящий на душу груз совести, хотя бы перед Анфисой. Сознание вины перед ничего не подозревающей Аней, было пока ещё затаённым, и только в часы уединения занозой колола сердце.

Он поискал Надю глазами, но нигде её не увидел. «Видимо пришёл Павел, и увёл танцевать», – подумал он. Но и в зале он их не заметил и, решив, что влюблённая парочка отправилась домой, он принял приглашение на танец, и забыл о случившемся недоразумении, как о незначительном эпизоде этого суматошного вечера.

На этот раз в партнёры его заполучила певичка Верочка. Молоденькая женщина, на вид почти девушка-десятиклассница, симпатичная, фигуристая она давно, как говорится, тайно положила на него глаз. Она хорошо знала, что он нравится многим, что у него с Анфисой сложились серьёзные отношения, и, что в городе его ждёт невеста. Тётя Ариша время зря не теряет. Выкладывает надёжным подругам всю подноготную. А в деревне «все секреты – всему свету».

Верочка прекрасно понимала, что он может быть даже и не замечает её. Но желание хоть чуток побыть рядом с милым тебе человеком, почувствовать его тепло, как бы подкрепить угасающий свой жизненный тонус, исходящей от него энергией, перебороло все её колебания.

Общительная и никогда неунывающая, казалось она лишена каких-либо прозаических забот и треволнений. Но это далеко не так.

Как и большинство деревенских девчонок, она, боясь остаться в старых девах, рано "выскочила» замуж за, приглянувшегося ей ещё в школе, парня. Она гордилась своим выбором. Статный и обходительный, Ваня в её глазах выгодно выделялся среди прочих претендентов на её руку и сердце. А они были.

Первое время, попросту говоря, они жили душа в душу. Мечтали, строили планы светлого будущего. Ванюша бредил автомобилем: поступил на курсы шоферов, получил права. Колхоз доверил ему грузовичок, и он гонял на нём по дорогам района и области, доставляя по назначению всевозможные грузы. А в свободное время, в ведренный день, сажал Верочку в кабину и они, счастливые и весёлые, ехали куда-нибудь подальше, или на берегу светло-струйной речки купались и загорали на ласковом солнышке среди цветов, овеваемые лёгким ветерком. Верочка витала наверху блаженства.

Сама же она с детства видела себя на сцене. Ещё и в школу не ходила, а уже собирала у себя дома, беспрекословных в этих случаях, подружек. Составляла репертуар, разучивала роли, репетировала с ними организованный ею концерт. А когда, взрослые, случалось, собирались за праздничным застольем, дети представляли им свою, старательно подготовленную, программу. Восторгам подвыпивших родителей не было конца. Здесь она выступала и как конферансье, и как артистка. Конечно, большую часть представления занимали номера в её исполнении. Она и пела, и декламировала стихи. В общем на все руки от скуки, одобрительно смеялась мама.

В школе – Верочка главный заводила в художественной самодеятельности. Под руководством Елены Павловны, учительницы русского языка и литературы, ребята в кружке, возглавляемом ею, ставили простенькие пьесы, а порой разыгрывали интермедии на злободневные темы доморощенных авторов, школьных любителей словесности. Обычно преподавателей. Но основным пристрастием Верочки являлось пение. В этом ей не было равных в школе. Сельские ценители вокального искусства прочили ей широкую известность.

К сожалению, из-за раннего замужества она не смогла поступить в театральную студию в Москве. Единственно, на что согласился муж – на театральное училище в городе: недалеко, можно часто видеться, и обучение не очень продолжительное. Получив диплом с отличием, имея право выбора места работы, независимо от распределения, выпускница попросилась в родную школу. Обосновала она своё решение тем, что у матери она единственная, и в противном случае её больная мать остаётся одинокой и беспомощной. В школе её предупредили, что здесь она может рассчитывать самое большее только на место преподавателя в младших классах, что равнозначно роли воспитательницы. Видимо люди надеялись, что девушка откажется от своих притязаний. Она же легко согласилась, считая, что компенсацией моральной неудовлетворённости ей послужит спокойное, лишённое неудобств, проживание дома с мужем и мамой.

Но это не спасло их ещё не устоявшуюся семью. Возмужалый и заматерелый Иван, по заведённому у шоферов правилу, после рейса стал прикладываться к гранёному стаканчику и часто приходить домой, по выражению сердобольных соседок, «на бровях». Сначала стыдливо извинялся, говорил, что выпил только чтоб перед мужиками не выглядеть белой вороной. Клялся, что этого больше не повторится. Затем, конечно же, всё забывал, а на замечания и укоры стал грубить, и даже, по словам Ирины Даниловны, матери Верочки, стал «распускать руки». К тому же, досужие кумушки душевно шепнули ей на ушко, что видели её мужа в берёзовой роще с разбитной бабёнкой, продавщицей из соседнего села. Порхающая в лучах невинного искусства Верочка, при очередной дикой выходке пьяного благоверного, указала ему на дверь. Через некоторое время, трезвый, как стёклышко, супруг прибежал к ней, и на коленях умолял простить, надавал гору обещаний, но Верочка была непреклонна. Детей у них, к счастью, не случилось. Итак, она осталась одна.

Под маской весёлой безучастности никто не мог разглядеть её страстную влюблённость в Валерия. Она полюбила его сразу, как увидела, ничем не проявляя своих чувств и не подавая ему повода для привлечения его внимания к себе. И сейчас, кружась в танце, она тихо нежилась в его равнодушных объятиях, ни на что не надеясь и ничего не ожидая.

Валерий, погрязший в кошмарной раздвоенности своей любви, подспудно улавливал ритм мелодии, и вёл Верочку, по его собственному заключению, «на автопилоте». Его мысли были далеко отсюда, и вольно метались в разные стороны, не находя нигде успокоения. В душу вкралась какая-то неясная тревога, впилась, как клещ, и не отпускает. Машинально переставляя ноги, переживая эту досаду, он даже и не думал с кем танцует.

Разве мог он предположить, что тогдашняя случайная напарница в танцах совсем не случайна в перипетиях его непредсказуемой жизни.

Фёдор Никитич, Надин отец, руководил тракторной бригадой и в летнее время подолгу пропадал в поле. Работать от зари до зари – эта заповедь не для него. Он работал от темна до темна. Бесперебойная работа техники, основа успеха колхоза в страдную пору. Бригадир не мог спокойно спать, когда в его хозяйстве что-то, по его выражению, барахлило, и он не уходил из бригады, пока не убеждался, что неисправность устранена, и, что утром все «железные кони» в полном составе приступят к работе. Зачастую ему приходилось, засучив рукава, лично налаживать вышедший из строя двигатель или, опять же по его словам, сердце агрегата. Для этого нужен особый талант и большой опыт. А этого у него было достаточно.

Он – прирождённый механизатор. Он, как солдат свой автомат, разобрать и собрать мотор способен не глядя. Объезжая на мотоцикле поля, на которых выполняли свои нормы трактора его отряда, он на слух определял любые неполадки в работе машины. Бывало, остановит пахоту, и, стараясь перекричать рёв работающего на бешеных оборотах дизеля, внушает спустившемуся с верхотуры кабины на землю чумазому механизатору:

– Что же ты, раздолбай, не чуешь что ли, – один клапан стучит. Глуши мотор! – и доставал из люльки мотоцикла рабочий комбинезон, начинал переодеваться.

Именно чутьё главный советчик в диагностике всего, с чем он сталкивается. И не только в технике. Помимо всего прочего Фёдор Никитич заядлый охотник. Пойти с ним в паре на промысел стремится всякий добытчик. Все знают, что, придя на место, Никитич, так по-свойски его зовут односельчане, по одному ему известным приметам, сразу скажет, будет ли охота удачной, или, пока не поздно, нужно возвращаться восвояси. На любопытство сотоварищей он обычно отвечал шуткой: «Ж… чую». А если попадалась дичь, и появлялась возможность пострелять, тут уж он впереди всех. Он – непревзойдённый стрелок. Утку сбивал с любого положения. Какие бы курбеты не выделывал косой, всё равно Никитич укладывал его с первого выстрела.

Эти его способности как нельзя кстати пригодились ему на фронте.

Механизатор широкого профиля, он имел бронь, освобождающую его от мобилизации. Но, признавался он, хоть и работал, сутками не бывая дома, продлевая жизнь изношенной технике чуть ли не всего района, – чувствовал он себя «не в своей тарелке». Когда кому-нибудь приходила похоронка, а он,– молодой и здоровый, вышагивал по селу, ему казалось, что в спину его смотрят осуждающие, скорбные глаза вдовы, окружённой кучей голодных детей. В конце концов, узнав, что в соседнее село вернулся безногим опытный до войны тракторист, он обил все пороги военкомата и осенью сорок второго отправился на фронт.

Обычно выходцы из деревни на фронте определялись в пехоту – царицу полей. Неисповедима судьба солдата на войне. Много дорог протопал Фёдор. Пришлось ему, и отступать, и с боем прорываться из окружения. Потом гнать фашистов от Сталинграда. Друзей потерял бессчётно и сам был ранен при форсировании Днепра. После госпиталя его направили на 2-ой Белорусский фронт, готовящийся к рывку для освобождения Белоруссии. Там, в полку, Фёдор встретил многих земляков из своей области и даже из сёл родного района. В роте он быстро отличился, как меткий стрелок. На дружеских состязаниях, видя, как он, словно гвозди, вколачивает пули точно в яблочко, даже штатные снайперы одобрительно крякали.

Однажды к нему подошёл старый знакомый по довоенной поре Захар Пронин. Он был тоже трактористом, но из другого, соседнего колхоза. На зиму их хозяйства ставили трактора на ремонт в одну МТС, так что все механизаторы хорошо знали друг друга. Захар служил в полковой разведке, бывал подолгу в отлучке, и потому встретились они, искренне радуясь друг другу. После обмена приветствиями и новостями из дома Захар, пристально глядя Фёдору в глаза, сказал:

– Послушай, земеля, не хотел бы ты перейти к нам, в разведроту. У нас Степан Большаков выбыл, – пока не прислали кого чужого, мы бы взяли тебя к себе. Нам снайпер нужен. И мы тебя знаем. Ты нам подходишь.

Фёдор опешил. Шутка ли, разведка. Он и в мыслях не допускал, что он способен на такое дело. «Далеко и надолго видимо выбыл Степан, коли ищут ему замену» – подумал Фёдор, и сказал:

– Справлюсь ли я, Захар? Я ведь лапоть лаптём, а у вас там ребята нужны особенные.

– Какой же ты лапоть. Ты – охотник. А разведка – та же охота. Или ты обхитришь зверя, или зверь тебя. Между прочим, погибнуть в пехоте шансов больше, чем в разведке. Здесь тебя шальная пуля пристукнет, или снарядом в клочья разнесёт. А там всё зависит от тебя самого. Да и командиров меньше, свободы больше. Подумай.

– Но и не только от меня это зависит. Отпустит ли ротный?

– Главное, чтоб ты решился, а остальное мы берём на себя.

Через некоторое время его вызвал к себе командир роты. Складывая в папку какие-то бумаги, и подавая её Фёдору, сказал:

– Не знаю, Пилюгин, радоваться за тебя, или печалиться. Из штаба пришёл приказ о твоём переводе в хозяйство Слепышева. Удачи тебе, боец.

Так Фёдор стал полковым разведчиком. Захар взял его в свою группу. Представляя новичка «старикам», он выразился так:

– Товарищ проверенный, надёжный. Мы с ним не одно ведро самогонки выпили.

Характеристика исчерпывающая. Самогон перевесил традиционный пуд соли. Парни приняли его тепло. Теперь вместе с ними он ползал на брюхе по фашистским тылам Могилёвской области, в нужный момент, безотказным выстрелом издалека снимал указанную командиром цель.

Летом 44-го готовилось решающее наступление по всему фронту. Полку, в котором служил Фёдор, досаждала немецкая авиация. По нескольку раз в день откуда-то прилетали самолёты, сбрасывали бомбы на передовую позицию, наносили чувствительный ущерб пехоте и технике, и исчезали неизвестно где. Прилетали они только тогда, когда в небе не было нашей авиации. Не уничтожив гнезда этих стервятников, полк не сможет полноценно подготовиться к планируемому наступлению. По частоте налётов авиации, можно было судить, что аэродром их располагался где-то рядом. Фашисты профессионально его замаскировали: наши самолёты разведчики, тщательно барражируя предлежащий плацдарм, его не обнаруживали. Найти врага получила приказ группа Пронина. Поручение в штабе считали настолько важным, что разведчикам не разрешили даже взять радиостанцию.

– Найти объект, нанести на карту, и, не демаскируя себя, тихо, чтобы немцы не поняли, что они рассекречены, вернуться. – напутствовал их майор Слепышев. – Срок не устанавливаем, но, чем ни быстрее, тем лучше для нас Если не управитесь в две недели, присылай гонца. Если не будет посыльного – высылаем другую группу. – Предупредил он Захара.

Выполнение задания заняло десять дней. Головоломка, загаданная фашистами, была решена. Аэродрома, как такового, не было. В восьмидесяти километрах прямо по курсу, за лесом, было ровное поле, которое немцы приспособили под лётное. Эскадрилья же базировалась в стороне, ещё километрах в полсотни в лесном логу, специально оборудованном для стоянки самолётов, которые садились туда, и взлетали с специфического общего ангара поочерёдно. Взлётная и посадочная полоса, проложенная по дну ущелья, скрывалась высокими деревьями, густо росшими по его склонам, накрытыми маскировочными сетями была не различимы сверху. Бомбы и горючее доставлялось туда только по ночам. Это удобный объект для бомбёжки, когда эскадрилья между вылетами находится в полном составе. На промежуточном полигоне они группировались и уже организованно летели на бомбометание.

Поиск завершён. В конце мая день стоял солнечный. В лесу было жарко и душно. Бойцы осторожно поспешали домой. Но, на полпути до фронта, группа наткнулась на вражеских разведчиков, возвращавшихся с нашей стороны. Их почувствовал Фёдор. Он шёл первым, и вдруг замер на месте, предостерегающе подняв руку, и пальцем указал направление опасности. Все беззвучно залегли. Захар и Фёдор ужами скользнули в папоротниковые заросли. В ложбинке сидели трое немцев в маскхалатах, что выдавало их предназначение и, зажав между колен консервные банки, безмятежно полдничали. «Что будем делать?» – знаками спросил Фёдор. Захар большим пальцем черкнул по горлу.

Когда они вернулись к своим, он одними губами объяснил:

– Их трое, нас пятеро – грех нам будет, если мы их пропустим, и не узнаем, что они у нас сп….ли.

Двоих бойцов (один из них Фёдор), он разместил по обе стороны ложбины, чтобы, в случае чего, никто из немцев не смог уйти. А втроём, опытными в рукопашном бою, во главе с Захаром, зажав в зубах финки, беззвучно исчезли в траве. «Коллеги» не успели удивиться – стремительные тёмные тени накрыли их. В лесу стояла ненарушимая тишина.

Трупы обыскали. На поясе у самого крупного немца, которого обшаривал сразивший его боец, оказался планшет с картами и блокнотами.

– Это то, что нам и нужно, – обрадовался Захар. – Ну-ка, давай его сюда. – Он наклонился, протянул руку за трофеем.

И тут, сухо, негромко, щёлкнул выстрел. От неожиданности все остолбенели. Зло бросились на очнувшегося немца, но тот был уже окончательно мёртв. Из безжизненно разжавшейся ладони выпал маленький дамский пистолет, не обнаруженный при обыске. В волнении не сразу обратили внимания, что Захар, с простреленной грудью, замертво лежит на земле.

Случившееся омрачило успехом приподнятое настроение бойцов. Нелепое по совершению, но тяжёлое ранение командира повергло разведчиков в тягостное уныние. Не смотря на умелую первую помощь, Захар чувствовал себя очень плохо. Он потерял много крови. Ему необходима операция. Для этого он должен быть в медсанбате. Попеременно, разведчики почти бегом несли его к фронту. Но он слабел на глазах. В одном месте им попалась заброшенная лесная дрога. Она шла в нужном им направлении. Идти стало легче, но до линии фронта было очень далеко.

– Придётся ночевать в лесу. Не успеем донести Захара до своих, – рассуждали они.

Выбиваясь из сил, одолели ещё с километр и, опустив самодельные носилки с раненым, упали в траву. Захар пришёл в себя.

– Ребята, – превозмогая боль, сказал он. – Я знаю, вы меня не бросите. А до дома ещё километров пятьдесят, ещё топать и топать. Егор, ты у нас самый молодой и шустрый, отдохни немного, бери бумаги и дуй, что есть мочи. Их, кровь из носа, нужно срочно доставить Слепышеву.

Один из бойцов нырнул в кусты по своим делам. Вдруг оттуда донёсся приглушённый возглас. Боец выскочил на дорогу.

– Братцы, там «Опель», – шёпотом закричал он.

– Где, где? – бойцы бросились вслед за ним.

В густой поросли стояла немецкая легковушка. Сразу видно – она подвергалась обстрелу. Кузов по всей длине был прошит автоматной очередью. На сиденьях и на полу салона поблёкшие следы запёкшейся крови. Неподалёку, в лощинке, разведчики обнаружили наспех забросанные, засохшими уже ветками, разлагающиеся трупы немецкого офицера и рядового – по-видимому шофёра.

– Наверно партизаны поработали, – предположил кто-то. – Кого укокошили, кого в плен взяли, а тачку бросили.

Фёдор обследовал авто; мотор в исправности, в баке имелся бензин. Аккумулятор – на месте, обесточен, конечно – сколько он бездействует, неделю, две? Под сидением предусмотрительного водителя находились весь инструмент для ремонта и запас моторного масла.

Вот тут и пригодился Фёдору его талант механика и моториста.

Автомобиль выкатили на дорогу, и он принялся за дело. Медлить было нельзя, Захар терял последние силы. Он вывернул и прокалил свечи зажигания, предварительно накапав в гнезда масла, для смазки поршней, прочистил все контакты электропроводки. Подтянул ослабленные ремни приводных шкивов. Затем, вывернув одну свечу для исключения компрессии, заставил рукояткой проворачивать коленвал, смазывая поршни, и, заодно, хоть чуть-чуть подзарядить аккумулятор. Парни по очереди, беспрерывно с бешеной скоростью, крутили заводную рукоятку, пока Фёдор не сказал: «Баста». Он сел за руль; когда разведчики, сзади толкая недвижимую машину, достаточно разогнали её, включил скорость. Мотор «чихнул», из выхлопной трубы выстрелом вылетел сгусток чёрного дыма. «Живём, мужики!» – он отрегулировал контакты прерывателя, и толкачи впряглись снова. На этот раз движок ожил, но несколько раз стрельнув, заглох. Фёдор опять полез под капот и ещё несколько минут «колдовал» там, требуя от ретивых помощников то ключ, то отвёртку. С третьей попытки двигатель заработал ровно и устойчиво. Все бросились обнимать и целовать Фёдора. Вполголоса прокричав троекратное ура, осторожно усадив раненого командира, вповалку загрузились в «Опель» и на рассвете, загнав машину в чащу, по заранее подготовленному «окну», благополучно миновали вражеский оборонительный рубеж. Так спасли Захара.

За выполнение важного задания все разведчики пронинской группы получили заслуженные награды. Фёдору в штабе полка в торжественной обстановке вручили Орден боевого Красного Знамени. Захар, уже из Польши, будучи в отпуске после очередного госпиталя, привёз ему в подарок двустволку с вертикально расположенными стволами, отделанную серебром. К тому времени самого Фёдора, который в конце июля сорок четвёртого был тяжело ранен под гордом Лида, (он часто шутил, что в Белоруссии его полюбила девочка Лида и поцеловала так, что он по гроб жизни её не забудет) комиссовали в чистую. Как из-за хромоты непригодного к службе в действующей армии. Теперь он «тянул» нелёгкую гражданскую «лямку». Хорошая осталась память о боевом друге, – тот погиб при освобождении Праги, в день капитуляции фашистов. Теперь эта двустволка висит над кроватью Фёдора Никитича, как доброе напоминание об верной дружбе в нелёгких боевых испытаниях.

Нынешний день выдался как никогда тяжёлым. Два трактора встали среди поля. Запчастей на складе не оказалось – недоглядел механик. Пришлось ехать в соседний колхоз, выпрашивать в долг, унижаться. Пока ездил, искал, – день перевалил за полдень. Привёз детали, тут трактористы, не дождавшись его, разошлись по домам. Пришлось всё делать самому, – бросить и уйти, совесть не позволяет. И всё это на нервах и без того расшатанных донельзя ещё с войны. Ко всему прочему один трактор ему так и не удалось запустить, что грызло обязательную душу бригадира. Беспокойство, овладевшее им, незаметно перешло в непонятную тревогу, не отпускавшую его до самого дома. Он катил на своём "Ижевце" селом под разухабистую музыку молодёжных танцев. «Вот кому всё нипочём» – досадовал бригадир.

Домой приехал затемно. Обнажённый по пояс, он смывал с себя дорожную пыль и тракторный мазут в саду под светом электрической лампочки. Дарья поливала его водой, вслушивалась в доносившийся улицы шум гульбища.

– Хоть бы одним глазком посмотреть, как там наша красавица веселится.

– А почему же ты не пошла в школу. Там, наверное, все родители. Такая толпа на улице.

– Я тебя ждала. А ты мимо ехал и не поинтересовался.

– Что-то, мать, на душе муторно. Не до этого мне. Да и в мазуте весь.

– Ты, Федя, больно близко к сердцу работу принимаешь. Разве можно так к себе относиться.

Жена подала ужин, и они сели за стол. Неожиданно в деревне стало тихо.

– Неужели кончились танцы? – удивилась Дарья Степановна. – В прошлом году до рассвета хороводились.

– Год на год не приходится, – прожёвывая котлету, пробубнил Фёдор Никитич. – Может магнитофон сломался, или электричество пропало – мало ли что.

Дверь распахнулась без звука. Школьники регулярно смазывали ржавые петли, чтоб скрипом не выдать себя, скрывающихся в укромном уединении от невыполненных уроков или тайком покурить. Павел ворвался в сарай, и первое, что увидел там, повергло его в шок.

В квадрате лунного освещения через единственное окно, пробитое в низкой стене сарая, у самой поленницы, на полу, копошились два распростёртых друг на друге тела. В лучах света чётко вырисовывались судорожно дёргающиеся на засыпанном щепками полу, обнажённые ноги в модельных туфельках, которые Надя показывала ему вчера, а между ними равномерно колышущийся голый зад, объёмно выступающий из приспущенных брюк. Его движения и хриплое дыхание самца не оставляли никаких сомнений в том, что здесь происходит. Лежащий сверху, одной рукой зажимал рот глухо мычащей, девушки, а другой, подсунув её под голые же бёдра, придавая ей удобное для себя положение, мял и ломал хрупкое, юное тело. Рядом валялись клочки разодранного платья.

Павел обмер. Ему не хотелось верить, что лежащая внизу – Надя. Его Надя, которую он любил больше жизни и которую берёг нетронутой для обоюдного наслаждения телесным единением. Что по совместному решению должно произойти сегодня. Они лелеяли мечту о чистом и безгрешном обоюдном счастье соития. Терпеливо сдерживали порывы своих естественных желаний, чтоб удовлетворить их по правилам целомудрия и порядочности.

В голове закрутился вихрь, выхватывающий из недр памяти кадры минувшего.

Вот они в саду, слившись в сладостном поцелуе, тают в жару возбуждения. Но дальше – табу. А вот они изучают анатомию друг друга, сотрясаясь в экстазе желания. Но – «Паша, надо терпеть! Осталось совсем немного».

Послышался Васин голос: «Девка соком истекает, сама под кого-нибудь залезет. Лопух!»

«Неет! Не может этого быть! Это не она! Это другая девчонка!» – рвался из него наружу душераздирающий безмолвный вопль. У него перехватило дыхание. Он онемел.

Всё это вспыхнуло в его мозгу импульсным лучом, мгновенно высветив всю картину минувшего, и погасло в темени яростного умопомрачения.

Павел часто бывал в дровянике. Не раз приходилось ему прятаться в нём от непопулярного у парней урока физкультуры. Или, ради разминки, колоть дрова, помогая другу, чья мать в то время работала здесь техничкой. В её обязанность также входила и заготовка дров для отопления классов. Потому он хорошо знал внутреннее расположение оборудования сарая, где что стояло: козлы для распиловки брёвен на чурбаки, пила, топоры. Свет электрической лампочки, проникший вместе с Павлом в проём открытой двери, сверкнул на отполированном мозолистыми ладонями дровоколов, черенке колуна, торчавшего в дубовой колоде.

Ослеплённый безудержным, диким гневом, Павел действовал безотчётно, не руководя собой. Он ничего не видел, кроме механических движений обнажённых ягодиц, рельефно вырисовывающихся в лунных лучах. Бессознательно он почувствовал, что держит привычно и удобно расположившийся в руках топор и занёс его над совокупляющимися.

Он видел, как скот сделал заключительное толчковое движение и истомно замер на жертве.

Колун без ощутимого сопротивления по самый обух вошёл в ненавистную голову вероломного соперника. Череп хрустнул, как корка разрезаемого арбуза. Изверг с торчащим в голове топором завалился набок, освободив, наконец, ничего не соображающую девушку. Спущенные до колен брюки представляли к обозрению освещённую луной, бьющуюся в конвульсиях, голую часть его тела. В завершение, ещё несколько раз дёрнувшись, он перевернулся на спину, вытянулся и затих. Топор, накрепко застрявший в пробоине, зафиксировал положение головы – она так и осталась неестественно вывернутой по отношении к туловищу, укутанной ночной тьмой, сгрудившейся у стены сарая. Из-под неё показалось тёмное пятно, и пропитывая щепу и опилки, стало медленно расширяться, подступая к ногам Павла. Он перешагнул через него, и на ватных ногах вышел проч.

Бал продолжался, шёл своим чередом. И ликование его; музыка, смех, весёлые голоса: всё это казалось ему сейчас неуместным и ощутимо тяжёлым, – даже плечи сгибались под их давлением. Павел вдруг почувствовал себя таким одиноким, испытал тоскливую боль в сердце: все восстали против него, отобрали самое дорогое, что у него было и веселятся. Как теперь жить в чуждом ему мире? Он замер на месте, не смог сделать и шага, будто ноги приросли к земле. Нади больше нет, а без неё он своего существования не представлял. Её падение опустошило душу его, сделало жизнь бессмысленной и ненужной.

Что он скажет маме? Пронзила мозг мысль. Только вчера Надя была у них в гостях и мама приняла её со всей приветливостью, на которую способны деревенские женщины. Не знала, чем и угостить свою невестку.

– Вы очень прекрасная пара! – восхищалась она ими. – Мне будет завидовать вся деревня, какую красавицу-дочку мне сынок привёл.

Павел с Надей пришли к ней объявить о своём решении пожениться и расписаться сразу после получения аттестата зрелости.

– И правильно сделаете, – поддержала она их. – Нечего время тянуть, раз любите друг друга. Пока поживёте у тёти Груши, моей сестры – она сейчас живёт одна и изба у неё пятистенка, она только рада будет. А потом Дуся с Лёшей достроят свой дом, вы перейдёте ко мне.

Они мирно сидели за столом, самовар зеркально блестел медными боками. В открытое окно заглядывали душистые ветви сирени. Павел долго колебался, прежде чем решился посвятить маму в их с Надей планы налаживания семейной жизни и наконец собрался с духом:

– Мама, мы с Надей решили уехать из деревни. Поживём у тёти Груши, пока собираемся

– Что это такое вы надумали, дети? – ужаснулась мама.– Теперь и в деревне можно прожить неплохо, не как раньше. Павлик не пьёт – у нас в роду никогда пьяниц не было. И у тебя, Наденька, папа с мамой – поискать таких!

– Тётя Поля, мы думаем учиться дальше, – вступила в разговор Надя. – Мы поедем на стройку Братской гидроэлектростанции. Там молодым сразу дают квартиры и можно будет заочно учиться в институте.

– Ой, доченька, в саму-то Сибирь!.. Мечтать легко, а как начнётся дело… Да и отпустит ли тебя отец?..– она замолчала, пришла на ум недавняя встреча с Фёдором Никитичем, Надиным отцом.

В деревенской тиши далеко слышно тарахтение бригадирова мотоцикла, проезжающего мимо. А в этот вечер оно вдруг оборвалось перед её домом. Не успела она как следует привести себя в порядок, а Пилюгин уже вваливается в горницу.

– Добрый вечер, подруженька, – зарокотал он и, выслушав её ответ, продолжал. – Вот, в девках не захотела со мной породниться! Забраковала! Что, я хуже Сашки был, что ли? А теперь нам всё равно придётся породниться: Пашка-то с Надькой, видно, всерьёз закрутили…

– Дай-то Бог, Федя, – перекрестилась хозяйка. – Я буду счастлива иметь таких сватов, как вы с Дарьей. И наши дети, – душа радуется, глядя на них.

Они долго сидели, вспоминали прошлое, обсуждали судьбу намечающейся молодой семьи.

– Пашка парень неплохой, а я свою дочку без внимания не оставлю. Так что у них всё будет в порядке, – заключил сват, уходя.

Яркий свет и громкая музыка били в лицо, глушили и слепили Павла. Куда пойти!? Одно только сознание того, что он сейчас встретится с кем-нибудь приводило его в трепет. Ему казалась, что все уже знают об его любовном крахе и смеются ему в глаза. Он с трудом оторвал ногу от земли и сделал неуверенный шаг в сторону темнеющего оврага. Еле переставляя ноги, он шёл, будто по сыпучему песку.

ГЛАВА 5

Достигнув зенита, солнышко по-летнему неспешно поползло вниз по извечному своему пути к закатному горизонту, месту недолгой ночёвки. Тени от яблонь легли уже в противоположную от утренней сторону, и в воздухе явственнее ощущался лёгкий аромат сирени, всеми оттенками палитры, кипящей в присаднике почти каждой избы. Ласковые предзакатные лучи проникли в окно Надиной каморки во второй половине дня, и застали её у зеркала, ловко поправляющую уложенные в парикмахерской волосы. Она внимательно вглядывалась в своё отображение, и было заметно, что нравится сама себе.

– Надюша, не пора ли тебе одеваться, девонька, – вошла мама с выглаженным и повешенным на плечики бальным нарядом. – Не успеешь оглянуться как уже вечер.

– Ладно, мамочка. Только ты помоги мне, пожалуйста.

Одеваясь, Надя крутилась во все стороны, предъявляла всю себя маминому критическому обозрению. Она не спускала глаз с её лица, улавливая по оттенкам его выражения оценку своей внешности. Мама всё предусмотрела: для своей младшенькой она вечерний наряд выпускницы не доверила стандартному покрою. Все узоры на отделке платья она придумала сама, любовно расшила его хранимыми ещё с девической поры, когда было модно женское рукоделие, цветным мулине. Её труды не пропали даром – вещь получилась на загляденье.

– Не вертись ты, егоза, – прикрикнула мать на дочку, – дай хорошенько разглядеть тебя… – И, пригладив на ней отутюженные складки, с восхищением глядя на Надю, пропела, – какая ты у меня красавица! Сегодня все парни твои будут.

– У меня Пашка есть и больше мне никого не надо. Ведь и ты рассказывала, кроме папы, ни с кем не встречалась. Сама говорила: будешь женихов перебирать, – выберешь худшего. Сыграем осенью свадьбу, вот и поставим на этом точку.

– Мы с отцом не против вашей женитьбы, но ведь вам дальше учиться бы надо. Сейчас высшее образование необходимо.

– Мы уедем по комсомольской путёвке на строительство Братской ГЭС. Паша узнал, что там можно и работать, и в институте учиться. Для нас это очень удобно.

– Дай-то Бог, – вздохнула Дарья Степановна и заторопилась в кухню на заливистый свист чайника, – а пока попей чайку. Пирожки нынче у меня удались. Когда теперь придётся поесть?

– Некогда, мамочка. Я очень спешу.

Надя готовилась к выходу в «свет». Она чувствовала себя Наташей Ростовой перед первым балом. Голова кружилась от ожидаемых впечатлений. Весь мир светился в её глазах особенным, никогда не замечаемым ранее, волнующим светом. Благоухала сирень. Душа девушки пела. Светлые надежды, радужные видения будущего переполняли её, она наслаждалась чистым небом и вечной весной. Она не понимала еще, что такое счастье, но оно у неё уже было.

Глянув в окно, Надя увидела: к их калитке подходит её верная подруга Лида.

– Мама, я пошла! – крикнула она, и ещё раз оглядев себя в зеркале с ног до головы, хлопнула дверью. Дарья Степановна не утерпела, вышла следом, облокотилась на перильце крылечка, и долго любовно смотрела ей вослед; наблюдала, какое впечатление произведёт на Лиду новый Надин костюм.

Надя с Лидой неразлучны с первого класса. Они всегда сидели за одной партой. Только когда у Нади завязался роман с Павлом, Лида заревновала, и пересела к другой девочке. Дружба их всё же не прекращалась, хоть и носила уже другой, не детский характер. У Лиды не было парня, и она тайком завидовала подруге. Надя понимала причину отчуждённости товарки, и старалась всем своим видом показать ей верность прежним отношениям к ней. Вот и сегодня она специально попросила Павла не приходить, чтобы в такой памятный день Лида не чувствовала себя одинокой. Девушки тепло встретились, приветливо улыбаясь друг дружке. Завидев Надю в праздничном наряде, Лида застыла на месте.

– Надька, ты – чудо! – воскликнула она. – Ну, тётя Даша!.. – И, от восторга не находя слов, молча рассматривала подругу со всех сторон, щупала материал, разглаживала намечающиеся складочки, любовалась вышивкой.

– Лида, ты сама-то словно куколка сегодня, – на высокой и стройной девушке великолепно смотрелось строгое бальное платье, где-то подчёркивающее, где-то скрывающее развивающиеся формы молодой женщины.

Улыбаясь и весело разговаривая, шли они на бал; им казалось, что все смотрят только на них. Проходя мимо скамейки под кустом сирени в соседском палисаде, где её обычно поджидал Павел, Надя, будто бы невзначай кинув на неё взгляд, проверила, не ждёт ли он её и сегодня. Почему-то ей вдруг очень захотелось, чтобы он сейчас, как всегда, был на месте. Словно прочитав её мысли, Лида спросила:

– Что-то Павел сегодня тебя не ждёт. Вы не в ссоре?

– Мы с ним договорились встретиться в школе. Он придёт прямо туда.

– Скажи, Надя, – не унималась Лида, – вы и вправду решили пожениться? И ты выйдешь за Пашку замуж?

– Конечно. А чем он хуже кого-то? Даже получше некоторых. И любит он меня. А я его.

– А где вы будете жить? Избушка у них маленькая. Новую построить он не в состоянии. Ведь у него отца нет. Помощи ждать неоткуда.

– Мы с Пашей всё уже продумали, Лида, – Наде не хотелось сегодня говорить на эту тему, но продолжала показывать подруге, что доверяет ей во всём. – Мы уедем в Братск. Там и квартиру получим, и специальность приобретём.

– Ах, как здорово, Надя! Там так интересно. Я тоже хочу туда.

Ещё на полпути к школе до них донеслась музыка из заранее выведенного наружу, и только что включённого, репродуктора: «Бабушка, научи меня танцевать Чарльстон» на всю деревню просила певица словами новомодной песни. Мелодия волновала и влекла. Девушки невольно прибавили шагу. Они не заметили, как из глухого переулка, из-за забора, быстро вышел физрук, и чуть не столкнулся с ними, испугав их внезапностью появления. Он сгибался под тяжестью портфеля и также был удивлён неожиданной встречей.

– Ой, Игорь Николаевич, – не растерялась Лида. – Вы нам попались с полной сумкой, значит на балу нас ждёт удача.

– Я всегда приношу только удачу – это вы наверно замечали на моих уроках, – преподаватель за словом в карман не лез.

Он пристроился рядом с Надей, и пошёл вместе с выпускницами, без умолку болтая о том о сём. О чём? Надя его даже и не слушала. Из его разглагольствования у неё в голове отложилось единственное, что теперь они уже не ученицы, а уже взрослые, самостоятельные девушки и могут сами решать свою судьбу. Он был всегда неприятен ей. Она сама себе не могла объяснить причины этой неприязни: то ли сказывались сестринские отзывы о нём, то ли его липкий, тягучие взгляды своей нескрываемой похотью отталкивающе действовали на её чистую душу. Однажды на уроке, – играли в волейбол, – как бы невзначай, он грудью прижал её, разгорячённую, к доскам ограды, и жарко выдохнул в лицо: «Ух, какая ты…» С тех пор он стал ей совсем противен. А когда через некоторое время он повторил подобную уловку, и, тоже «ненароком», коснулся руками её наливающихся грудей, пристально глядя ему в глаза, она сказала: «Игорь Николаевич, если ещё раз такое повторится, я обо всём скажу папе». Он пылко извинялся, говорил, что всё получилось само собой, без умысла. Чтоб она сама в игре была внимательней. Тем не менее он больше к ней не прикасался, и Надя, замечая, что подобное случается и с другими девчатами, уверилась в его объяснениях, и забыла обо всём. И только иногда, случайно встречаясь с его взглядом, она невольно брезгливо отворачивалась, как будто увидела что-то непристойное.

Неуёмное многоголосие, разбавляемое задорными звуками модных мелодий, захлестнули девушек волной радостного предчувствия. Войдя в толпу сверстников, они растворились в праздничной сутолоке, превратились в частицы этого коловорота ликования. Наде представилось даже, что она стала невесомой. Вот сейчас подпрыгнет, взмахнёт руками, и полетит над толпой, над селом, над землёй. Так легко и безмятежно на душе.

Сначала они с Лидой упорно держались вместе, но когда закончилась тожественная часть, и танцевальная мелодия взбудоражила и без того нетерпеливую компанию, Надю увлёк за собою Павел и она полностью подчинилась ему и волнующим ритмам вальса. Пребывая в приподнятом настроении, она ни о чём не думала. Даже когда Павел на время оставил её, выйдя с другом на улицу, она продолжала витать в сладостном мареве очарования настоящим, первым в её жизни балом, обещавшем ей такое же прекрасное завтра.

Приглашение Валерия на разговор ни чуть не удивило её. Она знала, что Анфиса перестала писать ему письма. И знала причину – почему. Спустя неделю по возвращению мамы из Москвы, она невольно подслушала, ошеломивший её, разговор уединившихся родителей. Они сидели за дощатой перегородкой, слышимость была ясная, совсем не нужно напрягать слух, чтоб, при желании, узнать, о чём шепчутся секретники. Первое время из-за стенки доносился тихий неясный их диалог, и Надя не обращала на него никакого внимания. Затем отец вдруг раздражённо повысил голос и она ясно послышалось: «беременность». Тут уж природное женское любопытство взяло верх над всеми правилами приличия. Девушка навострила уши, и замерла на месте.

– Да не кричи ты, – зашикала на него мать, – там девчонка – всё услышит.

– Какая разница, когда она о том услышит. Такое не скроешь. Ты скажи, что теперь Фиска думает делать, раз от аборта отказывается? Рожать домой приедет? Не пущу!

– Не приедет, не переживай. Рожать будет в Москве. У неё в общежитии отдельная комната. Подруги помогут, и я не оставлю её, – и помолчав, добавила, – ребёнка от него хочет. Любит его очень.

– А у обормота невеста в городе. Аришка трезвонит, – свадьба уже назначена осенью. Она об этом знает?

– Знает, кто-то уже сообщил. Но она не верит, что он её бросит. Да ещё с ребёнком.

– Опозорила нас на весь район.

– Об этом ещё никому неизвестно, и говорить никому не надо – вот и позора не будет. Хотя, какой позор? Сейчас это сплошь и рядом случается.

– Если Надюшка так поступит, я её застрелю, и рука не дрогнет. Я ей так и сказал.

– Уж ты только и можешь, что ругать, да стращать. Нет бы поласковей быть.

– Фиска никак не докажет, что ребёнок от него. И кто мы по сравнению с родителями городской невесты? Колхозники. А там: одна дочка; отец – полковник, командир части; мать – главврач какой-то больницы. Вот и делай вывод.

Эта новость как гром среди ясного неба потрясла Надю. Анфиса беременна от Валерия! До невероятности непривычное восприятие факта. В волнении, поспешив отойти от перегородки, она опрокинула стул – на шум выглянула Дарья Степановна.

– Дочка, если ты что слышала – никому не рассказывай. Может ещё всё и обойдётся.

Разговаривая с Валерием, она ловила себя на желании выложить ему всю подноготную. Но в ушах звучал доверительный голос матери и она «замыкала уста на замок». Когда он откликнулся на зов физрука и оставил её, Надя полностью ушла в раздумье о судьбе сестры. Она вспоминала Анфису в её последний приезд в деревню. Перед глазами стояло её счастливое, одухотворённое лицо, сияющие затаённой радостью глаза. Её летящая, не касающаяся дороги походка. И только сейчас Надя поняла, какими чувствами была переполнена сестра в то время. И вот итог. У неё будет маленький. Какое-то новое, необъяснимое, радостное и в то же время тревожное, чувство овладело девушкой. Всё, что касалось Анфисы, горячо отзывалось в любящей душе младшей сестры. У них между собой не было секретов, но в этот раз Анфиса не посчитала нужным поделиться с сестрой сокровенным. Надя понимала её и не обижалась.

Задумавшись, Надя совсем выкинула из головы, что физрук после ухода Валерия не двинулся с места. Постояв некоторое время и заметив, что девушка его не замечает, он соскочил со ступеньки и взял её за руку. От грубого прикосновения Надя вздрогнула, и удивлённо вскинув глаза, попыталась освободиться от бесцеремонного захвата.

– Скучаешь, красавица, – сказал преподаватель, не отпуская её руки.– Скоротаем время вдвоём.

– Мне не скучно, Игорь Николаевич, – всполошилась Надя, заметив нетрезвый его взгляд. И думая смутить наглеца, сообщила, – пустите меня. Сейчас сюда придёт Валерий Григорьевич.

– Не придёт, я знаю. У него и без тебя много интереса.

– Ну, тогда я пойду в зал, – Надя вырвала руку и хотела подняться на крыльцо, но физрук встал на пути, преграждая вход в коридор.

– Там сейчас не продохнуть. Побудь со мной, – дышал он ей в лицо перегаром.

Чтоб не оставаться наедине с неприятным ей человеком, Надя решила не ждать Валерия, и резко повернувшись, направилась к воротам, выходящим на пришкольную площадку. Там она надеялась встретить Павла. Тем временем за забором началась та суета, когда выпускники, и все, кого интересовали танцы, после игровой паузы стали, теснясь, возвращаться в спортзал, где стены уже сотрясались от джазовой канонады. Она не сделала и двух шагов, как приставала нагнал её и взял под руку.

– Можно я тебя провожу. Я так хочу сегодня побыть с тобой, – в его голосе Наде послышались какие-то приторно-просительные нотки, никогда ранее не замечаемые.

– Как вам не стыдно, Игорь Николаевич; дома у вас Софья Карповна и дочка, а вы за девочками ухаживаете, – Наде казалось, что этим доводом она отрезвит семьянина, что он отстанет от неё, и, пристыжённый, слиняет, пряча глаза. Она ошибалась. Он пуще пьянел. Терял контроль над собой, и всё крепче прижимал её к себе.

– Вы пьяны, Игорь Николаевич. Отпустите меня, – она стала вырываться из его объятий.

– Не называй меня так, – хрипел он ей в ухо. – Зови меня просто Игорем. Тебе это позволено.

Они поравнялись с дровяником, дверь в этот сарай была распахнута настежь. Из-за ограды послышались знакомые голоса.

В и к т о р, товарищ Павла: – «Павел, ты идёшь или нет?»

П а в е л: – «Сейчас – только докурю и приду».

Сердце девушки радостно забилось: «Паша рядом. Она в безопасности». Первым её порывом было желание крикнуть Павлу во весь голос, чтобы он встретил её. Он поймёт, что она попала в передрягу. Но посчитала это за проявление своей слабости. Побоялась омрачить Павлу праздник – драка была бы неминуемой, с непредсказуемыми последствиями, понадеялась, что она сама справится с пьянчугой. Она вспомнила, какое магическое действие однажды произвело на подлеца одно только напоминание об её отце. Фёдор Никитич слыл крутым мужиком. Не терпел несправедливости в отношении к слабым. Не раз ему приходилось доказывать и молодым забиякам, и ерепенистым фронтовикам свою причастность к полковой разведке, где шанс выжить есть только у обладающего искусством самообороны и нападения. Помощь товарища в безмолвной схватке с врагом в далёком поиске – это редкий подарок судьбы, когда небожитель, управляющий жизнью людей, решает, что душе ещё рано покидать землю. Ибо перед каждым бойцом из разведгруппы поставлена своя задача, которую он должен выполнить во что бы то ни стало. Фёдор прошёл нелёгкую школу лазутчика, как он говорил, от и до (от начала и до конца). А приобретённые на войне навыки ой как долго не забываются. «Э, Никитич, – говорили мужики. – С тобой ночью на узкой тропинке лучше не встречаться». И никто и никогда ему не перечил. Усвоили, что он за правду может пойти на всё. Вот и сейчас, отбиваясь от подонка, она решила прибегнуть к испытанному средству

– Теперь я обязательно расскажу папе. Отпусти меня, ублюдок, – бросила она ему в лицо.

– Сейчас, сейчас я тебя отпущу и ты всё расскажешь папе, – бормотал он себе под нос и подталкивал Катю к двери дровяника.

Оказавшись у самого проёма двери, она поняла, что самой ей не вырваться из тисков обезумевшего негодяя и крикнула: «Паша!» Но сразу же её губы сдавила железная хватка ладони натренированного спортсмена. Она задохнулась. В голове у неё помутилось. Она пришла в себя только тогда, когда брошенная на землю, больно ударилась обо что-то. Она увидела, что уже обнажена, её нарядное платье клочьями размётано по полу. Потому, как её нежную промежность охватывал холод, она догадалась, что на ней нет даже трусиков. В полумраке она увидела, что чьё-то наполовину голое тело, опускаясь, приближается к ней. Непроизвольно сжимая ноги, она в ужасе закричала. Но крика не получилось. Тиски, сжимающие лицо, со страшной силой сдавили не только рот, но и горло. У неё перехватило дыхание. Она попыталась укусить давящую её ладонь, но железные пальцы вонзились в основание челюстей; она невольно раскрыла их, и только беззвучно сипела. Тем временем сильная рука, разрывая сопротивляющиеся неокрепшие девичьи мускулы, раздвигали сомкнутые колени девственницы. Находясь в полуобмороке, Надя всё же пыталась сопротивляться. Когда голова насильника приблизилась к ней почти вплотную – он, увлечённый раздвиганием ног, потерял бдительность, – она вцепилась в ненавистное лицо, чувствуя, как ногти впиваются в потную его кожу. Он с размаху ударил её кулаком свободной руки по голове. Она на миг отключилась, но этого времени физруку хватило, чтобы вставить между её колен своё, холодное и сильное, и, орудуя им, как рычагом, буквально раскрыл выпускницу, как устричную раковину. Всё более распаляясь, он хрипел, прерывисто дыша и брызжа вонючей слюной:

– О, как долго я ждал этого дня. Потерпи немножко. Потом будет хорошо, сама будешь ко мне прибегать – не ты первая.

Приходя в себя, Надя почувствовала, как в неё входит, что-то жёсткое и горячее, раздирающее всё где-то глубоко внутри бёдер. Страшная боль пронзила всю её нижнюю часть тела; ноги, потеряв силу, непроизвольно расслабились. Она сознавала, что её безжалостно калечат, но от боли совершенно потеряла силы. Ей казалось, что изверг сломает ей позвоночник в пояснице. Имея дело с девственницей, оглушённой внезапным нападением, он привычно левой рукой зажимал ей рот и горло, а правой, грубо обхватив упругие нежные ягодицы, тесно прижимал безвольное тело жертвы к своим перевозбуждённым чреслам, стараясь проникнуть в него как можно глубже. Когда насильник резким толчком вогнал в неё чужеродный предмет до предела, от ломоты в крестце и рези в паху Надя потеряла сознание. И только когда в преддверии оргазма истомная плоть самца умерила свои манипуляции, Надя очнулась. Она ощутила, – что-то горячее влилось в неё; мёртвая хватка ладони на лице вдруг ослабла, часто-часто заскребла пальцами, соскользнула ей на плечо, а голова зверя тяжело рухнула на грудь. Предмет, свирепствовавший в её промежности быстро остыл, обмяк и дряблым жгутиком стал выползать наружу, оставляя на коже бедра гадкую липкую слизь.

Полной грудью вдохнув свежий воздух она с облегчением увидела, что свободна. Что на неё уже не давит вес ненавистного животного, терзающего её непорочную внутренность, противно сопящего от возбуждения, травящего её непереносимым перегаром выпитого и съеденного. Он лежал рядом, содрогающийся в конвульсиях, издавая хлюпающие горловые звуки. Приходя в себя, она широко открытыми глазами всматривалась в пустоту. С улицы доносилась музыка, весёлые голоса и смех развлекающейся публики.

Надя осознала полноту катастрофы, случившейся с ней. Сельская уроженка она не единожды наблюдала весь процесс спаривания в мире животных. Эта отталкивающе грубая процедура была ей глубоко неприятна. Она понимала, что ей предстоит то же самое, но в её мировоззрении твёрдо укоренилось ожидание таинства совокупления с любимым ей человеком, ни чем не схожим с инстинктом размножения скотины. Но получилось так, что познание половой жизни ею оказалось ни чем не отличимым от какой-нибудь примитивной самки – кошки или собаки. И первым её обладателем стал противный вонючий кобель, который вместо чаянного блаженства причинил ей страдание и боль. Дикий ужас охватил её. Из груди рвался нечеловеческий вой, но у неё не было на это сил, она издавала только звуки, похожие на слабый кашель и делала попытки подняться. Но и это у неё не получалось. И тут она увидела, что над ней кто-то наклонился. Чьё-то лица приблизилось к ней. Но какое это было лицо. Безумные глаза, злобно перекошенный рот, сурово сдвинутые брови. С трудом она узнала в нём Павла. Сердце девушки оборвалось. «Паша!» хотела он воскликнуть, но язык ей не повиновался. Она беззвучно пошевелила губами и инстинктивными движениями сгребала остатки костюма и заталкивать их между распростёртыми голыми ногами, закрывая свой позор. Павел выпрямился, его силуэт колыхнулся в светлом проёме двери и исчез.

Неожиданное появление Павла придало Наде сил. Она напряглась и встала на ноги. Из одежды на ней сохранилась лишь кофточка без единой пуговицы. Она собрала с земли лоскуты бывшей юбочки, чтобы как-нибудь закрыть обнажённые бёдра и невольно кинула взгляд на лежащего надругателя. Увиденное потрясло её. Оказывается, она лежала рядом с трупом, голова которого была разрублена на две части. Из-под неё во все стороны расползалось, быстро увеличиваясь, тёмное пятно, в которое Надя наступила одной туфелькой. В беспамятстве, девушка бросилась бежать. Ничего не видя вокруг, и не соображая, он выскочила из ворот и кое-как удерживая на себе лохмотья, едва прикрывающие обнажённые ягодицы, промчалась сквозь ошарашенную толпу и устремилась в спасительную тень улицы. Она бежала, превозмогая мучительную боль в паху, не разбирая дороги, и только одна мысль мелькала в её сознании: «Всё кончено, всё кончено. Жизнь кончена». Она добежала до палисадника, где стояла скамейка, на которой всегда её встречал Павел. Ей показалось, что он ждёт её и сейчас. Но его там не было. В это время громыхание джаза, разносившегося по всей округе, вдруг резко оборвалось, и село погрузилось в тревожную тишину.

Между тем стрессовый ступор постепенно ослабил свою гипнотическую удавку, и в голове стало проясняться. Перед её мысленным взором шаг за шагом проходят все этапы трагедии. Вот Студент почему-то приглашает её выйти во двор для интересующего его разговора. Вот они идут по коридору – у окна стоит физрук. Тогда она не обратила на это внимания, но сейчас ясно вспомнила, что он многозначительно покашливает в кулак. Вот спортсмен вызывает собеседника в танцзал, тот уходит и преподаватель начинает домогательство. На её предупреждение, что сейчас вернётся Валерий, он уверенно заявляет: он точно не придёт. Споткнувшись об это пункт воспоминания, Надю как варом обварило умозаключение: это сговор двух негодяев, чтоб погубить её. Она вспомнила разрубленную, как тыква, голову физрука и пригрезившийся в полумраке облик Павла. А если это не мираж? Тогда значит топор, сверкнувший в её подсознании, был в руках Павла! Он видел, как её насиловали. Он, который любил её до безумия, который с нетерпением, но мужественно ждал счастья первой ночи, был свидетелем её осквернительного падения. Он не выдержал варварского крушения их сокровенных надежд, и стал убийцей.

– Боже мой! – схватилась она руками за голову. – Что же теперь будет, Паша, любимый мой, что же ты наделал? Теперь тебя расстреляют.

Она протяжно, тихо завыла, по-собачьи. Вцепившись до боли пальцами в волосы, всем телом раскачиваясь из стороны в сторону. Она уже не думала о себе, искалеченной, обесчещенной на глазах у всей деревне. Сердце разрывал страх за судьбу милого ей человека, не пожалевшего своей жизни ради сохранения их общего человеческого достоинства. Вдруг она словно застыла. С округлившимися от пришедшей в голову догадки глазами, она встала и, протянув руку вперёд, как лунатик сделала шаг к калитке.

– И всё из-за меня! Из-за меня его не будет на белом свете. Ну и мне не жить! – сверлила мозг мысль.

Надя не помнит, как прибежала домой. Кругом стояла холодная тишина. В окнах горел свет. Электрическая лампочка, привязанная проводом к ветке яблони над умывальником, освещала расположенную рядом цветочную клумбу и бетонированную дорожку до самого сарая, где хранились хозяйственный инвентарь. В углу стоял отцовский мотоцикл. Значит, он уже вернулся с работы; он уже умылся и сейчас они с матерью сидят за столом и пьют чай. Оказавшись за оградой, она заметалась по двору. «Только бы они не увидели меня в таком виде – растерзанную! А потом мне будет всё равно» – подумала она и метнулась в кладовку. Пошарив в темноте по стенке, она нащупала моток верёвки, висевшей на гвозде и, стараясь не стучать каблучками, быстро прошла в коровник. Включив фонарь, она на свету кое-как завязала узел для петли, и прощальным взглядом окинула помещение. Всё здесь было близким и родным: корова в стойле как всегда стоит и полусонно жуёт положенную на ночь охапку сочной травы, что привёз отец с поля в люльке мотоцикла. Она подняла голову и удивлённо поглядела на вошедшую. Тень от её взметнувшихся рогов перечеркнула весь сарай. В отдельном загоне кучились овцы. На Надю оттуда смотрело множество чёрных любопытных глаз, в которых отражался внезапно вспыхнувший свет. Благоухало молоком и теплом. «Прощайте, милые» – прошептала она и подошла к овчарне, где оградка была достаточной высоты, чтобы с неё дотянуться до перекладины. Овцы, как по команде, дружно и шумно шарахнулись к противоположной стенке. Катя поднялась на верхнюю жердь и привязала верёвку на нужную длину. За тем спустилась и выключила свет, чтобы не привлечь внимание родителей не вовремя включённой в сарае лампой. На ощупь опять влезла на загородку, найдя во тьме петлю, накинула её на шею. «Прощай мама! Прощай, папа! Простите меня, родные. Мамочка, я тебя очень люблю, но не могу больше жить» – сказала она и шагнула в пустоту.

ГЛАВА 6

Как в тумане, Павел вышел из дровяника и направился прямо к забору школьного участка. Во дворе никого не было; незамеченный, он скрылся в густых зарослях оврага. Луна, пробиваясь через густые кроны ветловника, создавала причудливые сочетания света и тени. В кустах соловьи во всю мочь наяривали свои серенады.

Павла уже не трогало чарующее ночное волшебство. Сердце, готовое выскочить из грудной клетки, оглушительно колотилось. В ушах звучал пронзительно скулящий шёпотный вопль Нади: «Па-аш-а, что ты наделал!» Очутившись на самом дне балки, он остановился. Неожиданная мысль обожгла мозг: «Вернусь, и убью её тоже! Она не должна жить такой!» Но понял: не смотря ни на что, рука не поднимется совершить это с Надей. И, продираясь сквозь кустарник, побрёл в село.

Он уже не раздумывал куда идти. Ноги сами принесли его к избе Василия. Павел был уверен, что опытный товарищ не оставит его в беде, подскажет, как вести себя в таком положении, в какой влип он сейчас, что предпринять в первую очередь.

Оказывается, неплохо иметь друга хоть с небольшой криминалинкой в биографии.

Нужный Павлу дом стоял, залитый сверху лунной полудой, но в саду вовсю хозяйствовала тёплая, липкая ночь. И только один тусклый квадратик света падал из дальнего, затенённого сиреневыми кустами, окна на зелень палисадника, погруженного в первозданную тишину. Павел знал, – это в спальне хозяина теплится огонёк ночника. Он осторожно открыл калитку, и, раздвинув духмяные ветви, прильнул к стеклу. Василий был не один. Ажурная вязь кружевных занавесей мешала разглядеть подробности, и Павел не узнал женщину, сидящую на разобранной кровати. Рядом стоял стол, уставленный тарелками и стаканами во главе с бутылкой. У самой стены, на тумбочке, мерцал изумрудный глазок проигрывателя; на улицу сквозь остекление наглухо закрытых створок рамы еле слышно пробивался бархатный голос Клавдии Шульженко:

Парус я твой найду над волной морскою,

ты мои перья нежно погладь рукою.

О, голубка моя, как я тебя люблю…

От смертной тоски у Павла защемило в груди,– это была его самая любимая песня. Он часто напевал её Наде в те счастливые часы, когда для них в мире ничего не существовало и в такт этой мелодии прилаживалось биение их влюблённых сердец. Слёзы подступили к горлу. Сдерживаясь, чтоб не разреветься, Павел скрипел зубами, тряс головой, стряхивая мрачные мысли. Он тихо постучал пальцем по стеклу.

Василий вскочил со стула, и, подойдя ближе, стал всматриваться во тьму. Из рамки остекления на него глядела, искажённая ужасом, маска. Василий отпрянул от окна, признав в ней Павла. Он коротко что-то произнёс в сторону кайфующей подруги и ту, как ветром сдуло; подхватилась, через мгновение она выскользнула из чуть скрипнувшей двери, и, прикрываясь платком, растворилась в лунных сумерках переулка.

– Что случилось? На тебе лица нет, – Василий тормошил Павла вопросами, введя его в комнату.

– Я убил Студента, – вымолвил Павел. Подошёл к столу. Сел. Бросил голову на руки, чтоб ничего не видеть и не слышать.

– Ты шутишь? – изумился Василий. – Скажи, что это неправда.

– Я его зарубил. Он изнасиловал Надю, – сквозь наворачивающийся плач промямлил Павел.

– Не может быть! – у Василия опустились руки. Он в изнеможении опустился на кровать. – Не могу этому поверить. Как это случилось? Она была одна? Где же был ты?

Он посмотрел на Павла. Тот сидел, спрятав лицо в ладонях, плечи его сотрясались от нервного напряжения. Потом поднял голову и, устремив невидящий взгляд в дверь, изрёк в пространство:

– Я пойду, и убью её. Не хочу, чтоб она жила.

– Никуда ты не пойдёшь, – решительно сказал Василий, – пойду я. Всё разузнаю. Возможно он ещё жив на твоё счастье. Вероятно, тебе всё это померещилось. Ты пьян?

– Я вовсе не пил. Я пойду с тобой и убью Надю.

– Сиди здесь и не высовывай носа до моего возвращения. Выключи свет, а я запру дверь на замок. Сиди тихо – теперь тебе спешить некуда, если найдут – или посадят, или положат, – третьего не дано.

Павел слышал, как Василий, чертыхаясь, гремел навесным замком, в темноте второпях не попадая в проушины запора. Хлопнула калитка и наступила тишина. А в голове били, как молоты, всё те же мысли, искры сыпались порой перед глазами, огненные круги возникали, и исчезали в темноте. Поднялся. Бросился на подушку и, вздрагивая всем телом, беззвучно зарыдал. Кричал про себя яростно, исступлённо, не переводя слова на голос. Мир кончился. Он был где-то высоко и позади. Прошлого не было, настоящего нет. Охватывает состояние, подобное летаргии. Время тянется невероятно тягуче. Секунда кажется годом. Надо пойти домой, маме сказать, чтоб знала всё. Она поймёт. Она знает, как он любит Надю. Подошёл к двери. Торкнулся – заперто. Упал опять на постель и, уткнув голову в подушку, предался своему горю.

Он ещё не до конца осознал всей глубины пропасти, в которую вверг себя.

Фёдор Никитич, не торопясь, дожевал последнюю котлету, и жена налила ему в чашку наваристого, как он любил, ароматного чая.

– Сегодня у меня пирожки такие вкусные, – умиротворённо ворковала она, – только наверно успели остыть. Жаль, Надя горяченьких не поела. Спешила, как всегда.

С этими словами она подошла к окну, у которого стоял стол с пирожками в блюде, завёрнутом в белое полотенце. Оно выходило во двор и, доставая пирожки, ей показалось там какое-то движение. Перед входом, как всегда, вечером включалась электрическая лампочка, и в её свете, вглядываясь, она заметила, по дорожке прошмыгнула чья-то фигура. Из окна виделась она только одно мгновение, но мать не могла не узнать свою дочку

– Кажется, Надя вернулась, – удивлённо сказала она, подавая пирожки мужу. – Не заболела ли?

– Может у неё расстройство желудка. Что она ела? – отозвался отец. – Да и гулянка у них уже закончилась. Музыки-то нет.

– Ничего она не ела. И не в уборную она побежала. Пойду, гляну, не случилось ли что?

Она вышла. Не успел Никитич разломить печево, как со двора донёсся дикий, отчаянный вопль: «Фед-я-а-а!» Этот крик, как завывание волчицы, протяжный, тоскливый не умолкал, терзал душу. Фронтовик не робкого десятка, Фёдор не терял присутствия духа в переделках, которые касались лично его на войне, но услышав нечеловеческий голос жены, он растерялся. Кровь застыла в его железных жилах. Сознание того, что его доме совершилось что-то невообразимое, неподвластное ему, на миг парализовало его волю. Приученный к немедленному действию в непредвиденных обстоятельствах, он машинально взял себя в руки и бросился на зов.

В коровнике включён свет, чего не должно быть. «Что бы это могло значить?» – Подумал он и кинулся туда. То, что он увидел, лишило его рассудка. На тесовом несвежем полу недвижимо лежала Дарья, а над ней раскачивалась на верёвке, обнажённая по пояс, Надя. Сердце ветерана остановилось. Он предполагал всякое, но не это. Он думал, что он видит кошмарный сон, что сейчас он проснётся и расскажет жене, что ему приснилось. Он щипал себя, чтобы проснуться. Но, увы! Это была реальность. Рухнули все его надежды, всё, ради чего он жил и работал.

Неожиданно в сарай вбежал, взбудораженный страшным воем, сосед. Он возвращался из школы, и как раз в это время проходил мимо калитки Пилюгиных. Сразу оценив обстановку, он с криком: «Мать … пере-мать, Федька, очнись, держи дочь!» вскочил на перегородку овечьего закутка, схватил косу, всегда готовую для косьбы травы. Обложенный матом, Фёдор пришёл в чувство и стремительно начал действовать. Подтащил под ноги дочери, ближайшую колоду-кормушку, перевернул её, и, встав на это возвышение, обхватил Надю за поясницу. Сосед чиркнул косой, и безжизненное тело девушки повисло в руках отца.

Двор заполнялся народом. Привели в сознание Дарью, но, увидев дочь без признаков жизни, она вновь отключилась. Её унесли в дом, а над распростёртой на траве Надей уже хлопотала неутомимая медичка. Она только что обследовала убитого в школе, а когда разнёсся слух о суициде у Пилюгиных, оставила труп, и поспешила сюда. Фёдор, ничего не соображая, лез к дочери, мешал медсестре и, размазывая слёзы по лицу, бесконечно твердил: «Дочка, вставай, трава холодная – простынешь. Надя, вставай. Надя, дочка, вставай».

– Успокойтесь, Фёдор Никитич, – утешала его медичка. – Слава Богу, Надя жива. Вовремя хватились. Ещё бы несколько минут протянули и – окончательный невозврат. А сейчас мы отправим её в больницу. Вон Тимофей Кузьмич свою машину прислал. Она скоро поправится.

С улицы донёсся протяжный сигнал автомобиля. Бесчувственную Надю со всей осторожностью, укрыв одеялом, уложили на заднее сидение новой председательской "Волги", а Фёдор уселся рядом с водителем, молодым парнем, только что вернувшегося из армии. Понемногу он приходил в себя, только казалось ему, что едут они очень медленно, и всё торопил водителя.

– Быстрее нельзя, Фёдор Никитич, – увещевал тот его. – Видишь, какая дорога. А Наде нужен покой – тряска ей во вред.

– Что же там произошло? – наконец пришла ему в голову здравая мысль. – Кто её в петлю загнал? Неужели Пашка? Убью гада! Живым в землю закопаю!

– Разве вы ничего не знаете? – удивился шофёр.– Там случилось такое, что и в кино не увидишь. А про Пашку вы зря, Фёдор Никитич, зря. Пашку пожалеть надо. Ну, вот мы и приехали.– Машина завиляла по переулкам райцентра, и водителю стало не до разговоров. Они подъезжали к больнице.

Осмелев, Верочка не отставала от Валерия и в перерывах между танцами. Паузы получались короткими, а партнёр оказался покладистым, поэтому она могла не отпускать его от себя и танцевать в полное своё удовольствие. Углублённый в свои невесёлые думы, он покорялся всем её молчаливым командам. Ему было покойно с ней: не надо придумывать всякую чепуху для поддержания разговора и, если надоест, в любое время можно уйти, не испытывая угрызения совести. Но он не уходил – топтался в толпе под музыку, равнодушно воспринимая трепетное тепло молодой женщины. Верочка видела его отстранённость, понимала – тут дело не в том, что нравится или не нравится, просто для него она не существует, он её не замечает. Она про себя благодарила его за то, что он хотя бы не оставляет её одну среди танцзала и она может гордо смотреть в лицо коллегам, бросающим скептические взгляды в её сторону, готовым, как ей казалось, посмеяться над ней. Она – брошенная жена (так её преподносит, изгнанный ею, бывший муж) может ещё нравиться настоящим мужчинам. Знай наших!

Из магнитофоны полились звуки вальса и Верочка, потянув кавалера за руку, увлекла его в самую гущу танцующих. Не успели они уловить такт мелодии, вдруг музыка оборвалась и в оцепенелой тишине, грянуло:

– Убили-и-и!

Позже Валерий не мог даже вспомнить, кто принёс эту роковую весть – мужчина или женщина – так оно ошеломило его страшной неожиданностью. Вместе со всеми он вышел на улицу. У крыльца он наткнулся на порядком поддавшего инженера-механика.

– Вот так, Студент, был человек – и нету, – перегарно смердил он ему в лицо.

– Кого замочили-то?

– Кого, кого? Игоря, – шепелявил инженер с таким видом, будто так должно и быть.

– Чего несёшь с пьяни! Я его только что видел.

– Только что был, а теперь валяется вон в дровянике. Пойди, полюбуйся.

У двери дровяника, негромко переговариваясь, теснились мужчины и женщины. Взволнованная молодёжь толклась в сторонке. Когда агроном подходил к сараю, туда тянули провода переносной лампы. Перед ним расступились, он свободно вошёл во внутрь. Фонарь уже приладили к перекладине, яркая лампа высвечивала в помещении каждую щепку. У самой поленницы, под окном, он увидел полуобнажённый труп физрука в луже чёрной крови. В голове его торчал тяжёлый колун, по самый обух погружённый в череп. Он лежал на спине, выставив на всеобщее обозрение свои достоинства, отнюдь не интеллектуального характера. Топор, упираясь черенком в пол, придал голове горизонтальное положение, и со стороны казалось, будто труп стыдливо отворачивается от людей.

– Прикрыли бы кто-нибудь срам-то, – сказала кто-то из толпы.

– Вот жена придёт, пусть и прикрывает. Чай – её добро-то, – ответили ей.

Приехал председатель. Посмотрел. Поскрёб затылок, обвёл взглядом односельчан.

– Семье сообщили?

– Послали ребятишек, – ответил бригадир полеводческого отряда.

– Проследи, Пётр Иванович, чтоб до утра, пока милиция не приедет, ничего здесь не трогать.

Толпа гомонила. Стоял говор, спор, толки. Люди на все лады судили-рядили о происшествии. Строили разные предположения. В потоке разноголосицы то и дело упоминались имена Павла и Нади. Валерий терялся в догадках, не понимая, причём здесь они. Но вот на месте разыгравшейся драмы появились родственники покойника, два его брата, и стали настойчиво докапываться до сути дела. Старший, высокий, широкоплечий детина, не обращая внимания на запретительные предупреждения, натянул на труп брюки, и грозно воззрился на окружающих.

– Кто! – рыкнул он.

– Да кто же знает. Он, кажется, Надюшку Пилюгину испортил, – послышалось в ответ.

– А ведь Пашки-то Громова здесь нет. Не он ли его тяпнул? – предположил кто-то.

– Знамо Пашка. Застукал на месте, и…

– Точно – он! Убьём щенка, пока его не арестовали, – взревел старшой и крикнул брату: Сашка, беги, если он дома прячется, волоки его в овраг. А я к Пилюгиным, может он там.

Услышанное так огорошило агронома, что он впал в прострацию: шёл не соображая куда идёт. В голове замелькали обрывки эпизодов его общения с потерпевшим. И ранее, и в последние часы жизни, вспомнилось ему, как тот со сладострастием начинал говорить, когда разговор касался Нади. Глаза его заволакивались мечтательной дымкой и взор устремлялся куда-то вдаль. Не Анфису ли подлец представлял в эту минуту? Неугасимая ревность к уже не существующему сопернику с запозданием вспыхнула в его груди. Чувствуя, что не в силах больше смотреть на поверженного конкурента, Студент покинул двор. С тяжёлым сердцем он пришёл домой, и, не обращая внимания на любопытствующие взгляды хозяйки, завалился в кровать.

Через пару часов, хотя Павлу показалось, что прошла целая вечность, и он уже совсем отчаялся, решил что Василий бросил его и не вернётся. Но он вернулся, плотно закрыл за собою дверь, и не включая света, тихо опустился на стул.

Ночь преодолела свой извечный неизменный пик и, не спеша, таяла, приближая раннее летнее утро. Чистое, без единого облачка, небо занимала громадная луна. Торжествуя свободу, она радостно изливала накопленную в ней энергию, била лучами в окно, от чего в комнате, где сидели друзья, было светло как днём.

Глядя в широко распахнутые вопрошающие глаза страдальца, Василий долго молчал.

– Да, парень, влип ты в историю, – наконец произнёс он. – Ухайдакал ты его капитально. И не Студент это, а физрук.

– Как!? Не может быть! – изумился Павел.

– Вот так вот. Не на того ты грешил. Агроном, оказывается, и не смотрел на твою кралю. У него были шашни с Анфиской, её сестрой. Теперь слушай сюда. Тебя по всей деревни ищут Сашка с Виктором, братья Игоря, чтоб убить до приезда милиции. Не допустить твоего ареста. Я не знаю правильно это или нет, но думаю, тебе надо надёжно спрятаться на время суматохи. Боюсь – будут шарить по всем домам и огородам и обязательно обнаружат тебя, если ты поскорее не уберёшься отсюда подобру-поздорову.

– Но куда? Да мне и домой ещё надо сходить, маме сказать.

– Уже поздно. Они уже были там и Полине Егоровне всё известно. Она слегла. Тебе надо спешить. У меня есть одно укромное местечко, где я иногда укрывался от мужиков. О нём ни одна душа не знает. Сейчас я соберу тебе что-нибудь пожевать, – Василий поднялся, и, собирая в узелок провизию (краюху хлеба, шматок сала, бутылку молока, приготовленные с вечера, которые он обычно брал с собой на работу), продолжал. – Скоро начнёт светать, поэтому сейчас же огородами и оврагом, так, чтобы тебя не заметили, проберись к сколку. Знаешь ложбинку около дороги, за поворотам? Вот там заляжешь в кустарнике. Я выеду пораньше, у меня путёвка в город, прихвачу тебя, и отвезу куда надо. Только будь осторожен.

Известие о том, что мать не перенесла нанесённого ей жестокого удара сыном, лишило Павла самообладания. Выйдя в сад, он остановился в нерешительности. Ноги не слушались его. Появилось желание, несмотря ни на что, вернуться домой, а там – будь, что будет.

– Скорее, скорее, – торопил Василий, вышедший проводить его. – Торопись, ночь на исходе. И забудь про курево. Слышишь.

Был предрассветный час, когда в мире царит абсолютная тишина. Вся округа, утомлённая летними трудовыми буднями, объята непробудным сном. Деревня словно вымерла. В это время должны спать даже его преследователи. Но Павлу казалось, что это безмолвие наполнено тревожным содержанием. Оно давит на него, со всех сторон окружает не даёт сделать и шага. Подбадриваемый Василием, он всё же сдвинулся с места, перелез через ограду, и скрылся в зарослях терновника.

Родную местность Павел знал, как свои пять пальцев; и потому ему не составило труда быстро достичь спасительной группы берёзок и осинок, неподалёку от села островком возвышающихся среди поля у самой дороги. Он забрался в гущу трав и кустов, и затаился. Время остановилось. Когда ничего не ждёшь, время идёт незаметно. Но если обстоятельства вынуждают к ожиданию, то минуты кажутся длиннее часа. Павел ничего не соображал. Он был ещё не в состоянии сердцем воспринять весь трагизм случившегося. В нём ещё не остыли чувства злобы и мести. Но, в то же время, ему хотелось как можно дальше удалится от видения убитого им человека. Ему казалось, что тогда труп недотянется до него холодными, мстительными руками, и не заставит бесконечно смотреть на топор, легко, как в масло, входящий в его хрупкий череп.

Луна склонилась к горизонту и угасла. Было время суток, когда темнота ночи уже начинает превращаться в серо-голубые утренние сумерки, и деревья, возвышающиеся на другой стороне дороги, до той поры невидимые, начинают принимать свои очертания. Брезжил рассвет. Вдали, над пойменным логом курился туман. Близкая деревня ещё спала. Где-то хрипло пропел петух. Ему отозвался другой, третий и опять всё замерло.

Павел чутко прислушивался, но ничего не нарушало вселенского покоя. Ему начинало представляться, что машина неисправна и Василий не сможет выполнить задуманное. Что тогда делать? Куда податься? Но, наконец, с дороги донеслось ровное урчание мотора остановившегося грузовика, и тут же раздался негромкий голос Василия:

– Паша, ты где? Выходи.

Утро зачиналось ясное, солнечное. Свежий ветерок врывался в открытое окно палаты. Когда Надя открыла глаза, первое, что она увидела, – это устремлённые на неё, внимательные глаза незнакомой молодой женщины. Она была вся в белом и в помутнённом сознании девушки казалась призраком из потустороннего мира. «Грезится что ли мне – подумала она. – Или я ещё сплю?» И сразу же, откуда-то издалека, раздалось радостное восклицание матери (её только что привёз председатель на своей «Волге», приехавший в райцентр на очередное заседание в Сельхозуправление):

– Слава тебе, Господи, очнулась! – и запричитала. – Что же ты, доченька, сделала с собой. Кто, моя кровиночка, тебя так обидел, что ты руки на себя наложила?

– Дарья Степановна, будьте благоразумны, – строго сказала врач. – Не волнуйте дочь.

– Мама, – слабым голосом произнесла Надя. Горло болело и слова ей давались с трудом. – Где я?

Опираясь на руки, она попыталась приподняться, но всё тело её саднило. Особенно остро боль резанула в паху, в нижней части живота. От неожиданности она охнула и со стоном упала на подушку.

– Что со мной? – спросила она.

Мать совсем уже собралась было ей отвечать, но врач оборвала её:

– Молчите, мамаша. Больная ещё очень слаба. Ей нужен покой. После сна она окрепнет и войдёт в норму, – и, подавая Наде таблетку, сказала: – Выпей вот, тебе надо уснуть.

Дарья Степановна вышла в коридор, где её ждал муж. Дверь была открыта – он всё слышал. Встревоженные, в то же время счастливые, они уселись рядышком на скамейке, замерли в ожидании, набираясь терпения.

Бессильная Надя бездумно смотрела перед собой на слабо колышущиеся оконные занавески над её головой, на пляшущие на потолке солнечные зайчики от стёкол. Потом все это стало растворяться, превращаясь в пустоту. Постепенно в её голове всё туманилось, тускнело, и она тихо погрузилась в сон.

Время приближалось к обеду, когда в коридоре появился средних лет мужчина. В костюме, в начищенных до блеска, но порядком запылённых, туфлях он всем своим видом являл городского жителя. В одной руке он держал портфель, другою – шляпой, как веером, резко обмахивал запотевшее от полуденного зноя, лицо, отчего его белокурые длинные волосы развевались, словно от ветра. Коротко глянув по сторонам, и выделив обособленную парочку, терпеливо сидящую у двери палаты, он решительно направился к ней.

– Насколько я понимаю, вы родители Надежды Пилюгиной, – обратился он к ним, и представился.

– Я – Сергей Владимирович Смирнов, следователь из областной прокуратуры. Мне поручено произвести следствие по делу вашей дочери. Мне необходимо допросить её. Как она себя чувствует?

– Она сейчас спит. А можно ли её допрашивать – это решает лечащий врач, – ответил Фёдор Никитич.

– Это само собой. Сюда я зашёл убедиться, что она жива. Мне и с вами нужно поговорить, коли позволит время. Но если вдруг я здесь вас не застану, не беда, – побеседуем у вас на дому. – С этими словами он пошёл к лестнице на второй этаж, где находится кабинет главврача.

Поднимаясь по ступеням, следователь разминулся с незнакомой, нужной ему врачихой, спешащей к усыплённой «висельнице". А та, не обращая внимания на родителей, быстро вошла в палату. Пилюгины на цыпочках прокрались следом.

Надя проснулась уже давно. Глубокий сон и устоявшаяся в палате тишина, благотворно подействовали на её самочувствие. Хотя боли во всем теле не убавилось, в голове прояснилось. Она всё вспомнила. Вошедшая к ней компания застала её горько плачущей. Из припухших глаз, заливая бледное похудевшее лицо, и обильно увлажняя подушку, ручьём лились слёзы.

– Ну, вот и прекрасно, – бодро сказала докторша, – поплачь, девушка, поплачь. Это не повредит, даже к лучшему. – И обращаясь к родителям, добавила: – Теперь можно и поговорить с ней до прихода медсестры. Через полчаса у больной профилактика, вам следует удалиться. Езжайте спокойно домой. Тревожиться больше не о чем.

Она вышла. Начался очередной врачебный обход в больнице. Пилюгины, устремив всё своё родительское внимание на здоровье дочери, совсем забыли о существовании следователя и не предупредили её о нём. Пока тот бездеятельно томился в приёмной главврача, Надя, всхлипывая, и вытирая неудержимо текущие слёзы, рассказала родителям как всё с ней произошло. По её твёрдому убеждению она стала жертвой коварного сговора двух негодяев: агронома и физрука. Студент, вроде бы глубоко интересуясь известиями об Анфисе, выманил её во двор, и оставил на растерзание насильнику. Она горячо оправдывала Пашу, обвиняя саму себя в доверчивости. В том, что пренебрегла наказом любимого не сходить с места до его возвращения, она всё-таки покинула зал.

– А теперь его расстреляют! – в голос заревела она. Мать вторила ей.

По мере её рассказа, Фёдор Никитич становился всё мрачнее и мрачнее. Лицо его приняло каменное выражение. Брови сошлись в переносице, что говорило о принятом им, одному ему известном, решении. Он безмолвствовал и не проронил не слова до самого дома после того, когда они вынуждены были оставить дочь : начиналась, назначенная ей, лечебная процедура.

– Горе-то какое, – всю дорогу вздыхала Дарья Степановна, – Павлика жалко. Каково ему сейчас. Говорят, грозятся устроить ему самосуд, если найдут.

Дома, едва переступив порог, она слегла и лежала тихо, вытирая уголком платка набухающие слезами глаза. Фёдор Никитич молча хлопотал по хозяйству, и, освободившись, тяжело опустился на стул рядом с ней.

– Что теперь будет с нашей Наденькой? – застонала жена, – кому она теперь нужна, опозоренная. За что её Бог покарал, такую нежную и чистую? Никто её замуж не возьмёт.

– Посмотрим, – промолвил Никитич и метнул взгляд на висевшее над кроватью ружьё. В голосе его прозвучали нотки затаённого рычания рассерженного льва.

В конце недели Валерий, по заранее разработанному плану, решил обследовать дальние поля, засеянные кукурузой, «рекомендуемой», посетившим Америку Генсеком, считавшим её перспективной культурой. Дело новое, не апробированное агротехникой данной широты России и вызывающее большие сомнения у спецов-земледельцев. Но приказ есть приказ – засеяли. Всходы вышли чахлыми, и Валерий заметил, что некоторые (правда в ничтожном процентном отношении к массе) сразу же пожелтели. Он забил тревогу, ездил по другим колхозам, где так же чертыхались по этому поводу, смотрел, консультировался, читал литературу и специальные журналы. В итоге на свой страх и риск внёс подходящее удобрение и теперь беспокоился о плодах своих опытов. День обещал быть прекрасным. На небе ни облачка и непростительное бездумье не воспользоваться такой погодой. Не заходя в свой кабинет, уговорил случившегося у Правления шофера грузовика подбросить его до кукурузной плантации и уже садился в кабину, как из окна его окликнул председатель колхоза:

– Валерий Григорьевич, зайди-ка на минутку к себе. Там тебя ждут.

– Мне некогда, Тимофей Кузьмич, я спешу. Пока машина свободная, сделаю дело.

– Никуда от тебя это дело не убежит. Потом я тебе свою машину дам. Иди, иди.

Раздосадованный неожиданной заминкой в удачно складывающемся предприятии, считая, что зануждался в нём кто-нибудь из районного начальства, с которыми он встречается чуть ли не каждый день, Валерий открыл дверь и остолбенел. За его столом, на его месте сидел незнакомый мужчина и что-то писал на лежащей перед ним бумаге. Это был тот, кого мы встречали уже в больнице. Он поднял голову, пристально поглядел на застывшего на пороге агронома и, машинально вертя в пальцах авторучку, сказал:

– Входите, входите, Валерий Григорьевич, и садитесь вот сюда, поближе, – и, помолчав, пока Валерий, удивленный и обескураженный, усаживался, принеся стул к столу, продолжал, – ведь вы Колосов, верно? Я вас почему-то таким и представлял: красавец, интеллигент. – В его словах сквозила тонкая издёвка.

Валерий недоумевал, силясь понять происходящее. «По какому праву, – возмущался он про себя, – по какому праву этот ферт так развязно ведёт себя со мной? В моём кабинете, за моим столом беспардонно надо мной же изгаляется?» Он уже собирался озвучить своё возмущение, но незнакомец опередил его.

– Разрешите представиться, следователь из областной прокуратуры Сергей Владимирович Смирнов. Я веду следствие по делу изнасилования Пилюгиной Надежды Фёдоровны. Вам знакомо это имя? – и, заметив удивление на лице Валерия, продолжал, – правильно, знакомо. Вот и поговорим о ней подробней.

У Валерия похолодело в груди. Безотчётный страх вкрался в его душу. Одно то, что перед ним сидит не кто иной, а следователь, привело его в трепет. Ещё не сознавая, какое отношение он имеет к делу об изнасиловании, никогда ранее не соприкасавшийся с правоохранительными структурами он испугался.

– А я-то тут причём? – воскликнул он. – Насильника застукали на месте. Чего ещё надо?

– Нет, Валерий Григорьевич, Вы очень и очень причём. Вы являетесь соучастником преступления и должны нести свою долю ответственности за это злодеяние.

– Что Вы говорите? – у Валерия помутилось в голове. – Я всё время был в зале, все меня видели люди подтвердят, что я никуда не отлучался.

– Учитываем существенное, дружок, на Вас указывает сама потерпевшая. Она уверена, что вы специально вызвали её из зала на улицу, якобы для приватного разговора, а действовали по сговору со злоумышленником. Вы являетесь главным в этой истории. И вам трудно будет доказать свою непричастность к ней, так как есть свидетели, утверждающие, что видели, как вы, уходя, оставляли Пилюгину вдвоём с насильником.

Внезапный поворот дела парализовал волю Валерия. Силы покинули его. Почва уходила из-под ног агронома. Язык не подчинялся ему, когда он лепетал:

– Всё было совсем не так. Я поговорю с Надей, она изменит своё мнение.

– В данный момент разговор с ней невозможен, – он травмирует её ослабленную психику. Поговорить Вы с ней успеете, следствие только начинается и не завтра кончится. А сейчас мы с вами поедем в район, где вы подробно изложите свои объяснения на бумаге.

ГЛАВА 7

С первыми лучами восходящего солнца машина въехала в дубраву и, углубившись с километр, Василий свернул с дороги в просеку.

– Вот мы и на месте, – сказал он, заглушив мотор, – давай, брат, не мешкая, за мной. Мне надо спешить, чтоб не возникло никаких подозрений.

Он выпрыгнул из кабины, и, раздвигая руками подлесочную мелочь, двинулся в чащу. Павел шёл за ним машинально, стараясь не потерять из виду его спину. Ветки, задеваемые впереди идущим, пружинились, больно хлестали его по лицу, цеплялись за одежду; высокая трава была обильно полита холодной предутренней росой, и брюки Павла по колена – хоть выжимай. Но он не замечал этого. Обида и злость кипели ещё в крови, а все мысли вертелись вокруг распростёртой в бесстыдной позе Нади. В голове то и дело возникали её голые окровавленные ляжки и разочарование с примесью оскорбления тёмной завесой затягивали ему глаза. Он понимал, что Надя жертва, но не мог посочувствовать ей, как страдалице. По его представлениям любое совокупление заканчивается наслаждением и поэтому, хоть и невольно, она ему изменила, разделив его с другим. Вновь и вновь злоба ядовитой пеной вскипала в его сознании, и вспыхивало желание не отдавать её другому живой. Но когда он вспоминал её до боли милое лицо, чистые ласковые глаза, мягкие нежные губы – в груди разливалось благотворное тепло, на глазах наворачивались слёзы. Эти обстоятельства владели всеми его помыслами, он двигался в бессознательном состоянии, и очнулся только когда наткнулся на спину остановившегося Василия.

– Ну, вот и пришли, – весь мокрый Василий (прокладывая путь, он принял на себя всю росу с кустарника) стоял около громадного, в два обхвата, столетнего сухостойного дуба, с обломанной вершиной, лежащей здесь же рядом, являя собой гору выветренных, обожжённых солнцем, сучьев, заваливших подножие родного дерева.

Василий откинул в сторону несколько полусгнивших ветвей и, покопавшись в траве и в куче слежавшихся прошлогодних листьев, приподнял хорошо замаскированный щит. Под ним в корнях дерева, обнаружилось скрытое отверстие лаза. Это был вход в тайник. Павел увидел уходящие глубоко вниз ступени лестницы. Василий привычно соскользнул в темноту убежища и подал рукой знак Павлу следовать за ним. Оказавшись на дне ямы, Павел огляделся, высматривая, куда бы положить узелок с едой. В лучах света, проникающих сверху через люк, пред ним предстало довольно просторное, высотой в его рост, помещение прямоугольной формы с накатным потолком и забранными, хорошо подогнанными досками из горбыля, стенами. У торцовой стены, напротив лестницы, стоял самодельный стол на козлах. Он одной стороной упирался в стену, создавая свободное место для установки лежанки, наспех, но добротно сработанной из грубых досок. На ней, застланной старыми стёганками, при надобности можно сидеть за столом. На столе стояли оцинкованное ведро, кружка и консервная банка с вставленной в неё стеариновой свечой. Под лестницей темнелось ещё одно ведро. Пол – земляной, устланный еловой вяленой хвоей, и потому мягкий, как будто под ногами безворсовый ковёр. В бункере пахло давно непроветриваемой затхлостью, но было сухо и тепло.

Позже Павел узнает, что это был партизанский схрон, заранее подготовленный на случай, если фашисты, в то время осаждающие Сталинград, прорвутся, форсируют Волгу и придут сюда. Василию поведал об этом его покойный дядюшка, брат отца, погибшего на войне. Дядя входил в особую команду партактивистов, которая по поручению обкома партии занималась устройством тайников для предполагаемого ведения партизанской войны в случае оккупации немцами области. Загашников в этом лесу было несколько: с продовольствием, оружием, одеждой. К счастью ничего не понадобилось, и после победы всё было вывезено и разрушено. Кроме этой землянки, оборудованной лично для секретаря обкома, намеревавшегося отсюда руководить патриотическим движением земляков. Для пущей засекреченности, о существовании этой норы знал только один человек, устроивший её – дядя Василия. Она не потребовалась по назначению; дядя сохранил её и перед смертью он передал племяннику «по наследству». Так Василий стал владельцем никому неизвестного укромного места.

– Вот здесь будешь сидеть до тех пор, пока я не приду за тобой, – наказывал Василий. – Выходить только после полуночи. Через день я тебе буду оставлять еду на сучке гнилой осины, у дороги, знаешь, где она! Справлять нужду старайся подальше отсюда. Сам я ходил в овраг, за ручьём. Там и воды наберёшь. И не кури. Запах табака в лесу стоит долго.

Василий показал Павлу, как открывать и закрывать люк изнутри и снаружи, как его при надобности маскировать.

– Главное, – не падай духом и не делай глупостей. Сиди и жди, – бросил на стол коробок спичек: «на всякий случай!» – крепко пожал Павлу руку и умчался.

Рокот мотора замер вдали…

Павел остался один на один со своей горькой участью.

Взорвавшейся бомбой громыхнуло в селе известие о случившемся. С тех пор пошла уже вторая неделя, а народ всё ещё с жаром обсуждал все детали столь невероятного события. На поверхность стали всплывать тщательно утаиваемые факты не единичные соблазнения девочек физруком. И первой открыто заявила об этом Гаранина Наташа, которая, сначала, испугавшись позора, скрыла свою принудительную связь с преподавателем. Забеременев, она неудачно попыталась отравиться, наглотавшись таблеток снотворного. У ней случился выкидыш, а сама она долго пролежала на излечении. После выхода из больницы, по настоянию матери, перед самым школьным балом, она подала заявление в милицию о принуждении её физруком к половому сношению, где оно ждало своей очереди на расследование. Вслед за ней, после злополучного бала, и после смерти обидчика, об этом заявили туда ещё две выпускницы школы, видимо ради своего оправдания. Некоторые признавались следователям в безрезультатных его приставаниях к ним с подобными предложениями. Объявились свидетели, видевшие, как учитель лез к Пилюгиной, но получил решительный отпор. В общем, складывался неприглядный портрет морально разложившегося типа. Все жалели Павла и радовались, что до сих пор его не поймали. А искали его опера и родственники убитого. И не известно, кто рьяней. По линии следствия был объявлен всесоюзный розыск. Родня зарубленного утверждала, что убийца не мог уйти далеко и прячется где-то здесь. Но где? Самозваные ищейки несколько раз прочесали окрестности вдоль и поперёк. Не доверяя словам хозяев, обыскали каждый дом в селе от чердака до погреба.

Павел как сквозь землю провалился.

А он и впрямь оказался под землёй. Оставшись один, он тщательно, «по инструкции»,закрыл крышку люка, и, нащупав в темноте лежанку, улёгся. Тишина стояла такая, что, казалось, биение его сердца грохочет в этом замкнутом пространстве. Он закрыл глаза, но, убедившись, что никаких изменений не происходит, открыл их снова, и лежал так, уставившись в бездну тьмы. Он почувствовал себя отрешённым от всего земного. Ему казалось, что всё происшедшее случилось не с ним и где-то далеко-далеко. Нечаянное уединение успокоило душу. Уверенность в безопасности расслабила напряжённые нервы, суточное тревожное бодрствование сморило его, и он задремал.

Сон пришёл безотрадный, мучительный. Неясные кошмарные видения будоражили всё его существо. Он дрожал и ворочался с боку на бок. Вдруг что-то загремело и разбудило его. Это открылся люк. Ослепительный солнечный свет залил подвал, в котором он обосновался. Он увидел маму, спустившуюся по лестнице, и подходящую к нему, лежащему на топчане. От неожиданности он привстал на постели.

– Мама, как ты здесь оказалась? – вскричал он, – ведь об этой землянке никто не знает.

– Я мимо шла, и решила зайти. Ты ко мне не пришёл, а я тебя так ждала, – она села с ним рядом и, как в детстве, положила ему руку на лоб. – Как ты себя чувствуешь?

– Прости, мама, но я не смог прийти. Ты же знаешь, что произошло…

– Молчи, молчи, сынок, я всё знаю. Ко мне Надя приходила, весёлая, нарядная. Она к тебе тоже придёт. Ты её люби, она хорошая.

– Мама, ты же в больнице лежишь, мне Вася говорил…

– Лежи, сыночек, лежи, – говорила она, закрывая ему глаза ладонью, – тебе надо хорошенько отдохнуть. А я пойду.

Павел слышал, как она уходила. Он полежал ещё некоторое время спокойно, потом открыл глаза и вздрогнул. Из тёмного угла, прямо на него с топором в руках надвигался физрук. Кровь струилась по его лицу. Выпученные мёртвые глаза фосфорически светились. Леденящий ужас сковал Павла. Он хотел закричать, но язык не повиновался ему; надо бы защищаться – но ни рукой, ни ногой он не мог пошевелить. «Ты же мертвец, – безмолвно кричал Павел. – Я сам тебя зарубил!» Призрак, замахиваясь, поднял топор. Павел дико закричал, и проснулся. Его окружал жуткий мрак. Было ощущение себя в подвешенном состоянии, будто вокруг – пустота. И только касаясь руками стены и лежанки, он убедился в реальности своего положения. Весь в поту он бросился к лестнице. Ничего не соображая, вышиб щит лаза, выскочил наружу, и только тогда облегчённо вздохнул. Солнце вскарабкалось в зенит. От безветрия было душно – ни один листик не шелохнётся. Лес безмолвствовал. Но вот с соседнего дерева сорвалась какая-то крупная чёрная птица, шумно хлопая крыльями, грузно полетела и скрылась в густых зарослях. И вновь стало тихо. Павел распахнул ворот рубашки, и устало опустился на землю.

Выбрав подходящее время; под видом приобретения необходимой для его грузовика детали, имеющейся только в автохозяйстве соседнего района, Василий испросил у председателя колхоза разрешения для поездки туда. Истинная же причина заключалась в следующем: начальником отделения милиции этого района был старый друг Василия, к которому у него появился вопрос, требующий разъяснения авторитетного в этом человека.

Развод милицейских нарядов уже закончился, и участковые разъезжались на машинах по своим объектам, когда Василий подкатил к зданию милиции. Удостоверившись у дежурного, что начальник у себя, Василий потопал на второй этаж. Идя по коридору, он слышал, как в кабинете начальника гремел гром командирского разноса. Дождавшись, когда из распахнувшейся двери выскочит распаренный молоденький сержант, Василий шагнул за порог. Ещё не остывший от крупного разговора майор, не глядя на вошедшего, издал гневный рык, но, обернувшись, увидел друга и вытаращил глаза.

– Ба! Мать честная! Какие люди и без охраны! – шёл он навстречу, протягивая для приветствия руку.

– Вам, ментам, только бы кого конвоировать, – парировал Василий, – жить без этого не можете. Я своё оттрубил, мне охрана не нужна.

– Сам виноват, что трубил. Незачем было брать на себя вину бригадира.

– Ты же знаешь, у него двое детишек маленьких было, а я – молодой парень, холостой.

– Какими судьбами в наши края, – говорил майор, нажимая кнопку на столе, – не говори, что в гости ко мне приехал, не поверю.

– И да, и нет. Нет, потому что приехал за карданным валом к Григорьеву – во всей области только у него на складе он имеется, мой – бить стал ощутимо. А да – проезжал мимо, думаю: надо проведать старого товарища. Сколько уже не виделись?

– Принеси-ка нам чайничек, – сказал майор вошедшему дежурному, – ко мне старый друг приехал. Посидим немного, поговорим. Меня нет на месте, я на выезде. Понял?

– Ясно. Какой чайник нести: белый или красный?

– Белый, конечно. Давно не виделись, есть о чём поговорить, – дежурный вышел.

– Петро, я за рулём,

– Не вешай мне лапшу на уши, всем известно, как ты не пьёшь за рулём. Да мы просто символически…

Дежурный принёс чайник. Протягивая стакан Василию, майор продекламировал:

– Есть на свете три дыры…

– Термез, Кушка и Мары, – подхватил Василий, и завязалась беседа, и полились воспоминания.

Они вместе служили в армии. Завела деревенских пацанов железная дорога, которую они раньше и в глаза не видели, в глухую пустынную даль, в Туркмению. Их отряд находился в самом нижнем уголке карты Советского Союза, в посёлке Кушка. Застава же, где им пришлось нести службу, располагалась ещё южнее, недалеко от кишлака Тарагундай, на берегу бурной реки Мургаб, на границе с Афганистаном. Нелегко им пришлось первое время на чужбине. Палящий зной Каракумов казалось невыносим северянам. Земляки, они поддерживали друг друга в трудную минуту, не позволяли себе хандрить, чувствовать себя оторванным от родимого дома. И, ничего, освоились.

Василий быстро сориентировался и вскоре оказался незаменимым складским работником. Завёл дружбу со снабженцами в отряде, наладил связи с местными дельцами. Застава была им довольна: всегда на столе свежие продукты, обмундирование и оборудование в норме. И сам – «сыт и пьян, и нос в табаке» – смеялись пограничники. Приходилось ему и в наряд выходить. На границу он выезжал на неутомимом карабаире – лучше конь был только у начальника заставы, чистокровный ахалтекинец. Василий выменял его в Тахта-Базаре у одного ловкого бабая на донского жеребца. Норовистая в седле была скотинка, но в упряжке ходил исправно, что и нужно было аксакалу. Конечно, потребовалось кое-что добавить (о том история умалчивает), но командир на это махнул рукой – уж очень хорош скакун. А Василий, довольный, ухмылялся загадочно, и при случае угощал друга разными деликатесами – в свободное время уводил его куда-нибудь подальше в ущелье. А там и шашлык, и арак, и всё пр…

– Откуда ты всё это берёшь, Васяня, – спрашивал его Пётр. – Воруешь, верно?

– Э-э, ешь и помалкивай. Быть у воды и не намочиться… – многозначительно отвечал Василий. Они ели и пили.

А Петру по душе пришлась пограничная служба. Наряды на сторожевой тропе, обследование контрольной полосы, засады, преследование нарушителей: стало его увлечением. Он понял: здесь он нашёл своё призвание, что и определило его выбор работы в милиции на гражданке.

После ностальгических разговоров, Василий исподволь подвёл разговор к волнующей его теме. Напоминая Петру, как они впустую ухаживали за туркменскими кишлачными девушками, он вспоминал с грустью:

– Азия. Там нужно ухо держать востро, не то финяк в бок схлопочешь и не заметишь как, – и, помолчав, как бы между прочим, добавил, – слыхал, что у нас в деревне-то произошло?

– Как же! Вся милиция области на ушах стоит. Два расстрельных преступления зараз. Такое не всегда бывает. Жалко парня – не удержался. Того негодяя всё равно ждал конец – или по закону вышка, или же, если нашлось бы какое-либо смягчающее обстоятельство, в зоне зэки сперва опустили бы его, а потом задушили. Там с такими не церемонятся. А он ещё и в бега ударился. Где скрывается? Вторую неделю ищем, с ног сбились.

– Наверно боится, что его Трифоновы прибьют раньше, чем вы арестуете. Скажи, Петро, сколько времени он может прятаться, перед тем, как прийти с повинной?

– Васька, – вскинулся майор, и, устремив взгляд в гостя, подозрительным тоном сказал, – не ты ли к этому делу руку приложил, бродяга? Учти, если попадёшься, за укрывательство тебе несдобровать. Убийцу прячешь!? Я ничем помочь не смогу.

– Что ты, что ты, Петро! Разве я не понимаю? Так просто, к слову пришлось. Интересуюсь на всякий случай. Хочу во всём разобраться, ты же меня знаешь.

– Вот именно, что я тебя знаю, – и, побарабанив пальцами по столу, после продолжительного молчания, медленно заговорил. – Ну, хорошо, любознательных могу проинформировать. Сейчас следствием по делу изнасилования, открываются факты, говорящие за облегчение участи пацана. В данный момент арест был бы в его же интересах, и в смысле безопасности, и, чтоб он ещё какую усугубляющую глупость не совершил.

– Ну и как лучше поступить человеку в подобном положении? Просвети, пожалуйста.

– Любопытство твоё безгранично, конспиратор, – усмехнулся милиционер и, хитро глядя в глаза Василию, сказал. – Если до сих пор мы не можем его найти, значит спрятался он надёжно. Ладно, слушай. Раз в неделю мы собираемся в Управлении на совещание по этому делу. Я буду в курсе дела и, когда наступит нужный момент, я дам тебе знать.

Требовательно зазвонил телефон. Майор снял трубку и, послушав, резко поднялся.

– Извини, Василий, дела. Я всё понял. Жаль парнишку, и не только мне. Что обещал, я выполню. А сейчас, пока, – он проводил друга до двери.

Новость о происшедшем с Валерием казусе в семью Зарубиных принёс сам Николай Николаевич. На расширенном заседании в облисполкоме, куда он был приглашён как командир воинской части, рассматривался вопрос о случаях аморальности поведения в учреждениях с преобладающим молодёжным контингентом. К началу собрания он вынужденно задержался, и появился в зале когда председательствующий заканчивал свою нравоучительную речь. В заключение тот призвал руководителей вышеназванных организаций высказаться по замечаниям в их адрес и первым дал слово председателю Облоно.

На трибуну вышел низкорослый, полноватый, лысоватый, средних лет чиновник с лоснящимся то ли от пота, то ли от жира лицом. Он разложил перед собой бумаги, стал перекладывать их с места на место, видимо ему они придавали уверенность, завёл унылую тягомотину о том, как налажена воспитательная работа в учебных заведениях: о методах, о контроле, и т.д., и т.п. Из его доклада выходило, что возглавляемое им ведомство является образцово-показательным в педагогической деятельности среди учащейся молодёжи. Убаюканный монотонностью его речи, Николай Николаевич предался размышлениям о своих воинских проблемах. Вспоминались некоторые нарушения дисциплины в его части не солдатами, а офицерами. Вот вчера капитан Пономарёв опять «нажрался», дома дебош устроил – жена с жалобами прибежала. А лейтенант Гусев влюбился в новенькую буфетчицу. У неё, видишь ли, всё не как у других. А у самого ребёнок маленький, опять жена со слезами к нему. Что-то надо предпринимать. Тут тебе другая педагогика. Из этих раздумий вывели его громкие слова, прозвучавшие из президиума:

– Ближе к делу, товарищ. Ближе к вопросу, ради которого мы сегодня собрались.

Докладчик поперхнулся, помолчал, поворошил бумаги и продолжал:

– Но, несмотря на наши успехи в секторе воспитательной деятельности, в некоторых учреждениях, то есть в учебных заведениях, э-э, то есть в школах, иногда появляются, м-м-м, проявляются, случаи, когда некоторые учителя, то есть преподаватели, некрасиво ведут себя по отношению…

– Хватит мямлить, товарищ Васильев, – поднялся председательствующий и, обращаясь к аудитории, продолжал. – Товарищи, в нашей области произошёл беспрецедентный случай, который не замолчать. Нужно откровенно признаться в том, что наши кадровики несерьёзно, если ещё хуже, неквалифицированно относятся к подбору преподавательского состава в учебные заведения. На это надо обратить особое внимание. Туда посылаются люди по своим моральным качествам непригодные для работы с детьми. Недавно в одной из школ Зазимского района учитель физкультуры, выпускник нашего Пединститута Трифонов, – ректор института здесь? (из зала – здесь!) – во время выпускного бала зверски изнасиловал выпускницу. Напившись до безумия, при содействии соучастника агронома Колосова, кстати, тоже выпускника нашего института – сельскохозяйственного, заманили девочку в сад, и там мерзавец совершил своё паскудное дело…

В зале воцарилась гробовая тишина. При этом сообщении Николая Николаевича прошиб пот. Прозвучавшая фамилия Колосова, полковника как обухом по голове ударила. Он невольно закряхтел, завозился на месте, вызывая удивлённые взгляды окружающих.

– Что, знакомая, что ли девчонка? – наклонился к нему сосед.

– Вроде того, – хмуро буркнул он в ответ. Его уже не интересовали, как будто издалека доносившиеся, подробности, что кто-то кого-то убил, что пострадавшая совершила суицид, и т.д., и т.п. Он не мог дождаться завершения совещания и, как только председательствующий оповестил о желаемом и члены президиума, гремя стульями, стали подниматься из-за стола, он юркнул по свободному ещё проходу к выходу, и приказал водителю быстрее гнать домой.

Дома он долго возился у порога: снимая сапоги, сопел, пыхтел, бормотал что-то себе под нос. Наконец Лера Моисеевна, не дождавшись мужа, не выдержала и, выйдя в прихожую, удивлённо встала перед ним.

– Коля, случилось что-нибудь неприятное? – она хорошо знала характер мужа.

– Вот бабы дуры, – сквозь зубы произнёс он, снимая китель и проходя в свою комнату.

– В чём дело, Николай, – всё более удивляясь, воскликнула жена, входя следом. – Объяснись, пожалуйста.

– Дома наша невеста? – опустив глаза долу, спросил он.

– Не пришла ещё с работы. А при чём здесь она? Да говори же, Коля, не томи душу.

– Дуры бабы, вот – дуры, – повторил он, садясь за стол, и, отводя глаза от в упор смотревшей на него жены, передал ей всё, что узнал на совещании. – Вот такой вот наш зятёк. Теперь загремит под «панфары». Будет смотреть небо в клеточку. Я говорил ей, чтоб со Славиком дружила. Военный – настоящий мужчина. Вам, дурам, подавай прынца. Вот вам ваш прынц.

– Коля, а ты не ошибаешься, может, ты что-нибудь не понял. Может это о ком-то другом речь идёт? – изменившимся голосом взмолилась мать.

– Куда она ездила к нему в гости, помнишь? Вот то-то. Ни чего она там не позволила шалопаю, не знаешь?

– Это было бы сразу известно и тебе. Она девушка прямая, ей чуждо криводушие. Как сообщить ей об этом, ума не приложу. Она не перенесёт измены и позора.

В это время хлопнула входная дверь, и раздался певучий голос дочери:

– Мама, что, папа уже дома? Здоров ли он?

Родители сразу умолкли. Лера Моисеевна встала и пошла на зов дочери.

Вечером, как всегда после ужина, переделав все неотложные дела на кухне и, когда умолкал, наконец, телефон, которому требовались оба Колосовых, они усаживались поудобней на диване. В это время передавались «Телевизионные новости». После их просмотра Григорий Валентинович обычно уходил в свою комнату, где перед сном дочитывал, начатые днём статьи в газетах, или, достав из стола тетрадь, делал записи, необходимые для завтрашнего дня на лекциях в институте. Елена Ивановна одна досматривала всю программу до конца. Её было не оторвать от «окна в мир», так она теперь называла экран. Дело в том, что долгое время развлекал их телевизор марки КВН-49 с изображением размером чуть больше почтовой открытки. И вот недавно подошла их очередь на покупку телевизора нового поколения с большим экраном, который с непривычки и в самом деле казался окном, за которым распахивался простор вселенной.

Сегодня после новостей программой предусматривается трансляция концерта Людмилы Зыкиной – Григорий Валентинович никак не мог пропустить выступления всенародно любимой певицы. Ради неё он мужественно терпел намозолившее глаза мелькание лысой головы Хрущёва и его воинственные призывы догнать и перегнать Америку. При этом он улыбался, вспоминая гулявший по стране анекдот: "догнать догоним, а перегонять-то стыдно будет – без штанов останемся, с голым задом". Уже оглашались заключительные известия: прямо из изыскательской лаборатории в комнату, где сидели супруги, смотрела собачка, которая побывала в космосе; затаив дыхание, они слушали диктора, рассказывающего об этапах разработки полётов к планете Марс, как вдруг затрещал телефон. В продолжение интересной телепередачи звонок прозвучал неожиданно и показался громким настолько, что Елена Ивановна даже вздрогнула.

– О, Боже, – вырвалось у неё. – Что это с ним случилось?

Аппарат стоял на журнальном столике перед диваном, рядом с хозяином. Тот, покрутив ручку регулятора, убавил звук телепередачи, и поднял трубку.

– О! Тимофей, привет. Как это ты надумал? – восторженно закричал он, – в кои-то веки… Что, что? Повтори… – И замолчал. Прижав трубку к уху, он слушал и на глазах у жены сникал. Потом рука с трубкой бессильно опустилась. Из трубки неслись короткие гудки отбоя.

– Гриша, что с тобой? – забеспокоилась Елена Ивановна. Забрала у него трубку и положила на рычаг. – Что случилось, милый? Говори.

– Лена, мне нужно ехать в Зазимье. Срочно, – наконец промолвил он.

– Валера! Что с ним? В аварию попал? Жив? – вскрикнула Елена Ивановна и плюхнула на диван.

– Если бы, Лена! Обормот вляпался в такую грязь, что отмываться ему придётся в тюрьме и не один год, – он сообщил жене разговор с председателем колхоза, где Валерий работал агрономом. – сейчас он сидит в КПЗ, сильно пал духом, ему нужна моральная поддержка. Собери что-нибудь ему на передачу. Я сейчас же выезжаю.

– Куда ты, на ночь-то, глядя, – залилась слезами Елена, доставая из аптечки требуемые таблетки.– Не спавши, в дороге утомишься, к тому же там всё будет закрыто до утра. Только Валеру ещё больше разволнуешь.

До утра они всё равно не спали. Всесторонне обсуждали свалившееся на них горе и, зная характер сына, пришли к твёрдому убеждению, что он – жертва загадочных обстоятельств.

– Ни за что не поверю, что Валера соучастник, – размазывая слёзы по лицу, утверждала Елена Ивановна. – Не мог наш сын пойти на постыдный сговор. Во-первых, он любит Анюту и этого достаточно, чтоб он не смотрел на других девочек. Тут что-то не то. С этим надо серьёзно разобраться.

– Разбираться надо на месте, Лена, мы не знаем тех обстоятельств, в которых он в ту минуту оказался, но я уверен, что злого умысла с его стороны не было. Вот, я поеду, в колхозе всё увижу своими глазами. С Валеркой поговорю. В прокуратуру съезжу.

– Я тоже поеду, – твёрдо заявила жена. – Я тебя одного не пущу. Ты всё не так видишь и говоришь. А сын тем временем будет томиться в каталажке.

За окном чуть забрезжило, они сели в стоявшую во дворе дома «Победу» и отправились в путь. Проезжая по улице, на которой стоял дом Зарубиных, Елена Ивановна, глядя в окно, сказала:

– Только бы Аня раньше времени не узнала. А там может всё утрясётся.

Машина вырвалась из паутины городских улиц. На шоссе водитель прибавил газу, посылая, видавшую виды легковушку в стремительный бег навстречу неожиданностям и огорчениям.

И находясь в камере предварительного заключения, Валерий никак не мог уразуметь, почему его считают соучастником преступления. Как ни тяжело было ему втягивать в это дело Анфису, но всё же он откровенно рассказал следователю о причине, которая подвигла его на вызов Надежды во двор. Он просил о свидании с ней. Он утверждал, что при встрече она всё вспомнит, и её подозрения рассеются. Следователь внимательно слушал, и писал, писал что-то в своих бумагах. Но с очной ставкой не спешил.

– Всему своё время, дорогой, – говорил он, – девочке нужно прийти в себя. Она травмирована и морально и физически. Она в больнице. Сколько пролежит – неизвестно. А ты посиди, подумай. Если есть что ещё добавить к тому, что рассказал – выкладывай. Через пару-тройку дней истечёт срок предвариловки – тебя выпустят по подписке о невыезде. Не торопись, следствие только начинается.

Следователь приходил к нему редко. У него было много свободного времени, которое он посвящал размышлениям. В голову приходило всё, что в круговерти обыдёнщины откладывалось на потом. Появилась возможность обстоятельно осмыслить своё отношение к девушкам, ставшим ему близкими. Наконец-то прийти к определённому решению и отдать предпочтение одной из них. Не придавая значения происшедшему, он рассуждал так, как будто с ним ничего не случилось

Он вспоминал добрые верные глаза Ани и саму её, такую привычную, домашнюю, к тому же симпатичную, и ему казалось, что лучше и не надо. Но перед глазами возникала Анфиса… и все прежние доводы отступали в тень. До изнеможения нежные ласки москвички, её безоглядное самопожертвование во имя любви к нему, испепеляли его отзывчивую душу. Он и сейчас осязаемо чувствовал её в своих объятьях. Он ощущал тепло её обнажённой бархатной кожи. И мечты уносили его в беспредельную даль.

Больше всего угнетало Валерия сознание того, что известие в какую передрягу он попал, узнают дома. Когда он представлял себе безутешную мать, строгие осуждающие глаза отца: ему становилось не по себе. Он знал, что как только слух о его беде дойдёт до них, они сразу примчатся к нему. Они не оставят его одного, и в трудный час будут с ним рядом. Он со дня на день ждал их в Зазимье.

Родители не подвели его ожиданий. Но прежде чем поехать к сыну, Григорий Валентинович решил встретиться со своим старым военным товарищем, председателем колхоза Тимофеем Кузьмичом.

Они не были однополчанами, но считались боевыми друзьями. Дружба эта была давняя и крепкая. Свели их фронтовые дороги, и спаяли на веки огненные смерчи былых сражений. Путь от дома до колхоза, где агрономил Валерий, был не близкий. Управление автомобилем у Григория Валентиновича отработано до автоматизма, и поэтому было время на воспоминания. Перед его мысленным взором пронеслось минувшее чётко и ярко, как будто всё было вчера.

ГЛАВА 8

Мобилизовали Григория как только объявили войну. В конце августа, после непродолжительного курса молодого бойца, он сразу угодил в жестокую бойню под Брянском. Бои были – страшно вспомнить. Порой ему казалось, что наступает конец света. С неба на головы сыпались бомбы. Немцы пёрли стальной лавиной. Танки останавливали, можно сказать, грудью. А на пехоту, в критические моменты, солдаты кидались в контратаку и штыками останавливали пьяную немчуру. Сколько полегло там наших, одному Богу известно.

Сражались отчаянно, пока вдруг ни выяснилось – соседи слева и справа уже отступили, а их полку приказа к отходу не приходило. Они оказались в окружении. Началась битва за выживание. Сперва надеялись, что помощь придёт извне, что наши пробьют коридор для выхода воинских частей. Но время шло, убыль личного состава была катастрофической. Боеприпасы – на исходе. Исправных орудий становилось всё меньше и меньше. Но приказ был один – ни шагу назад. Бойцы стояли насмерть. И только когда разведка доложила, что фашисты обложили нашу группировку плотным кольцом со всех сторон, а фронт быстро откатывается всё дальше и дальше на восток; надежды на помощь – никакой, командование распорядилось пробиваться к своим, рассредоточившись.

Остатки роты, в которой сражался Григорий, шли на прорыв организованно. Шли напролом. Патронов ни у кого почти не было. Прокладывали дорогу себе штыками и зубами. Их становилось всё меньше и меньше. Однажды они затаились в густых зарослях сосняка, выбирали момент для броска через широкую просеку с пролегающей по середине её дорогой. Неожиданно в стороне раздались звуки ожесточённого боя. Схватка шла нешуточная. С обеих сторон вели диалог автоматные очереди и только иногда щёлкали одиночные винтовочные выстрелы. Старшина, плотно сбитый, средних лет украинец после гибели офицера принявший командование «ротой» как самый старший по званию, подозвал к себе разведчика:

– Подь, Мыкола, пошукай трошки чого там. Мабудь наши, чи шо?

Осторожность, между прочим, не лишена оснований: случались провокации, устраиваемые полицаями из местных. Выслуживаясь перед фашистами, они придумали коварную ловушку. На пути следования с боями выходящей из окружения группы, они открывали пальбу, имитирующую ожесточённую стычку. Легковерные «краснопёрые» спешили на выручку своим. В результате попадали под перекрёстный огонь, из которого мало кто выходил целым. Подозрение у старшины вызвала автоматная перестрелка, так как в то время автоматы имелись на вооружении в основном только в немецкой армии.

Мыкола – одна нога здесь, другая – там. Не успели расположиться, как он уже вернулся. Из его доклада стало ясно, – недалеко отсюда идёт жаркий бой. Наши несут серьёзные потери: нужна подмога. Шустряк разведчик успел рассмотреть местонахождение противника, что дало возможность зайти ему в тыл и внезапным ударом посеять в его рядах панику. Кинжальным огнём с двух сторон и отчаянной штыковой атакой немцы были уничтожены – вряд ли кому из них удалось уползти. В этом бою старшина был серьёзно ранен, его задел осколок неизвестно чьей гранаты. Никто не щадил себя, а он тем более – разил налево и направо. А когда орудовать штыком стало невозможно, он бросился на врага с кинжалом. Как два хищника, они сплелись в смертельном объятии. Резня кипела всюду. Вот тут и грянул взрыв. Чей это был бросок – немца или красноармейца, в неразберихе не поймёшь. Погибший враг своим телом прикрыл старшину, но и тот получил тяжёлое ранение.

В лесу наступила тишина. Оставшиеся в живых бойцы собрались на нетронутой боем полянке и, остывая после битвы, радостные, стали брататься. Слышались весёлые возгласы, встретившихся земляков. Григорий решил тоже попытать счастья, и громко сказал:

– Мужики, П…ков никого нет? – но никто на его призыв не отозвался.

Всеобщее ликование прервал командир встретившейся группы. Молодой стройный старший сержант с винтовкой за плечами и немецким автоматом на груди, узнав, что их группа по причине тяжёлого ранения старшины, осталась без командира, построил своих людей и обратился к пришедшим на помощь в бою:

– Товарищи бойцы, так как ваш командир тяжело ранен и вы ещё не выбрали ему замену, а время не ждёт – нужно быстрее уходить отсюда, я предлагаю сейчас организованно выяснить свои возможности и отправляться в путь. Немцы на хвосте.

Когда построились для учёта количества штыков в наличии, оказалось, что от роты, с которой вышел в поход Григорий, осталось всего ничего, и взвода не наберётся. Остальной состав – это присоединившиеся по пути следования, в одиночку или группами пробиравшиеся к своим солдаты: отставшие или оставшиеся в живых после постоянных стычек с, прочёсывающими леса, фашистскими карателями. К слову сказать, старшина принадлежал к числу примкнувших по пути, так что Григорий не запомнил даже его имени. На данный момент, после этого боя всех их насчитывалось тридцать человек. Новоявленных друзей в строю стояло гораздо больше. Они были более организованы и лучше вооружены: почти у каждого на груди висел шмайссер, а у некоторых за плечами торчала и винтовка. Сохранение своего оружия сослужит им добрую службу при выходе к своим. Чувствовалось, что они уважают своего командира, беспрекословно подчиняются ему, соблюдают воинскую дисциплину.

– Ну, как, бойцы, определились вы с командиром? – подошёл к новичкам старший сержант. – И как вы надумали, отдельно пробиваться, или пойдёте с нами?

Бойцы стояли молча, потупившись, в нерешительности переминались с ноги на ногу. Наконец из строя вышел пожилой солдат, Ермолай.

– Мы поговорили между собой, товарищ старший сержант, – сказал он, – и решили так: наш командир ещё живой, но, пока находится без сознания, – командовать не может, а старших по званию у нас нет, остались одни рядовые. Так что мы пойдём с вами, под вашим руководством.

– Тогда слушай мою команду, – прозвучал четкий командирский голос, – в колонну по два – становись! Раненые и носилки – замыкающие! Шагом марш! – И начался долгий, и опасный путь по тылам, продвигающегося вперёд противника, вдогонку отступающей родной армии.

На второй или третий день похода к Григорию вдруг подошёл командир, и, глядя ему в глаза, спросил:

– А ты, П…як, откуда родом будешь?

– Из К…, – удивился Григорий, и подумал, – видимо наблюдал за мной, изучал.

– А я из Зазимья. Будем знакомы – Тимофей Бурыгин.

Так состоялось их знакомство, переросшее в дружбу, крепнущую с каждым километром. А они были насыщены кровавыми схватками с врагом, встающим у них на пути. Приходилось то защищаться, то нападать, уничтожая зазевавшего противника и его технику. Судьба хранила Григория. Побывав в самом горниле войны, преодолев чуть ли не двух месячные скитания по лесам, заполненные почти звериной борьбой за жизнь, он ни разу не был ранен. И только в октябре, на последнем этапе этого нечеловеческого рейда, когда разведка донесла, что фронт установился, и находится рядом, при решительном прорыве через немецкую линию обороны, его настигла пуля. В горячке атаки он даже не заметил, что ранен и только оказавшись на передовой у своих, он почувствовал слабость. Весь левый бок был залит кровью, гимнастёрка пропиталась ею и стояла колом. Рука повисла плетью. У него закружилась голова и он бессильно опустился на траву. Он не знал, жив ли Тимофей, или, как многие бойцы, остался лежать в немецкой траншее. Но первым, кого он увидел, когда пришёл в себя – был Тимофей Бурыгин.

– Ну, вот и хорошо, Гриня. Вот мы и дома, – говорил он наклонившись над ним. – Когда его отправят в госпиталь и куда? – спросил он у врача.

– Завтра будет санитарный поезд, а куда – нам не докладывают, – ответил тот.

– Повезло нам, дружище, – сказал Тимофей, – много наших полегло сегодня. Давай выздоравливай скорее. Нам теперь за них воевать надо, – и добавил. – Если после лечения дадут отпуск домой, не посчитай за труд, съезди к моим, расскажи, что у меня всё благополучно. А сейчас давай руку – мне надо бежать, – и исчез.

После госпиталя Григория на побывку не отпустили. Из формировочного пункта, его, как человека с высшим образованием, направили на краткосрочные офицерские курсы. И, нацепив погоны лейтенанта, он принял командование взводом в 13-ой армии на Брянском фронте. Как раз назревало грандиозное наступление под Воронежем, в своё время получившее название Острогожско-Россошанская операция. Готовились основательно, и 24 января 1943 года началось избиение фашистов. Григорий со своим взводом, уже в звании старлея, дошёл до самого Харькова. Но немец опомнился, сгруппировался и ударил с такой силой, что пришлось отступать. По метру, по полукилометру – назад и назад. В начале марта под селением Касторное, он был тяжело ранен в грудь и долго провалялся по госпиталям страны. Излечившись, он сам отказался от поездки домой, так как из родной части писали, что его ждут награда и звание капитана. И ещё: их рота осталась без хозяина – сейчас батальон в тылу, на пополнении – её прочат ему. Личный состав не желает чужого командира, поэтому, чтобы он долго не залёживался на белых простынях, а поспешал домой.

Полк, в котором служил Григорий, располагался под Гомелем и входил в состав Первого Белорусского фронта. К его прибытию батальон заканчивал переформирование. Приняв роту, через две недели ему пришлось выдвигаться на передовую, в середине июня началось освобождение от фашистов Белорусской земли. В начале июля (4 числа) освободили Минск. Пробежав от Минска ещё немного, враг сумел зацепиться в удобном месте и фронт на короткое время стабилизировался. Кругом стояла непривычная уху, мягкая тишина. С обеих сторон шли подготовительные работы. У нас – наступательные; у немцев – оборонительные.

Однажды к их расположению из леса вышло большое скопление вооружённых людей. Следом лошади тащили пушки, тяжело нагруженные повозки, походные кухни. За ними беззвучно выплывал обоз с женщинами и детьми на телегах. Минуя открытое место, ополчение опять втягивалось в чащу и скрывалось среди деревьев . Солдаты с интересом смотрели на это явление.

Из батальона позвонили, чтоб комроты срочно явился в штаб. Там Григорий узнал: один партизанский отряд в итоге нашего быстрого натиска оказался в тылу у своих, и теперь искал лазейку, чтоб незаметно проскользнуть снова на вражескую территорию. И нашёл её как раз на участке их полка.

Из штаба пришло распоряжение провести митинг в честь отважных народных мстителей. Перед этой воинственной толпой построили солдат. Подогнали грузовик с открытыми бортами, превратив его в трибуну. Рядом сгрудились офицеры, кто в это время не занят на передовой: комполка, комбаты, кое-кто из командиров рот. Ждали самого воеводу. Каково же было удивление Григория, когда в подъехавшем верхом на великолепном жеребчике бородатом грозе оккупантов, он узнал своего земляка и друга – Тимофея Бурыгина. На голове у него офицерская фуражка, на плечи накинута бурка. Он легко спрыгнул на землю и сбросил бурку на руки подскочившего вестового, при этом на плечах его новенького видимо по торжественному случаю надетого, мундира сверкнули полковничьи погоны.

Первым желанием Григория было выбежать навстречу другу и крепко обнять его. Но, вспомнив подробности их знакомства, он сдержал свой порыв. «Кажется, правильно я сделал» – подумал он, заметив, как, приветствуя офицеров, тот скользнул взглядом по присутствующим, на мгновение остановился на его лице, и спокойно поднялся на трибуну…

Смолкли митинговые речи, остыли побратимские ликования, солдаты и партизаны разошлись по своим местам. Григорий решил, что земляк не узнал его и спокойно прилёг отдохнуть, но вдруг полог двери раздвинулся и в блиндаж заглянул часовой.

– Товарищ капитан, тут до вас добивается какой-то мужичок. Я ему толкую, что вы отдыхаете, а он своё твердит – срочно мол.

– Ну, пусти, если срочно, – удивился Григорий.

Вошедший, неказистый на вид мужичишка, оказался вестовым, который перед митингом принял бурку предводителя партизан. Григорий выжидательно глядел на него.

– Товарищ командир, – начал тот, – наш батя, Тимофей Кузьмич, приглашает вас срочно пожаловать к нему в гости. Ему некогда, поэтому он просит вас не отказываться. – После такого дипломатичного приглашения, ничего не оставалось, как вскочить и бежать вслед за послом.

На улице смеркалось. Вражескую линию обороны затягивала сумеречная поволока. Выйдя из блиндажа, партизан внимательно огляделся по сторонам. В окопах солдаты занимались каждый своим неотложным фронтовым делом, и ни на кого не обращали внимания. Выбравшись из траншеи, посланец юркнул в затемнённый уже подлесочный кустарник. Григорий – за ним. Лавируя между воронками и поваленные взрывами деревьями, они углубились в лес, и вышли на большую поляну, напоминающую разворошённый муравейник. Всё здесь было в движении. Несли, катили, грузили, разгружали, вязали, запрягали, распрягали – и производилось это деловито, без суеты и гвалта, обычных в подобных случаях. Чувствовалось, что каждый знает своё место и обязанность.

В сторонке стоял единственный шалаш. К нему-то и направился проводник. Нагнувшись, Григорий шагнул во внутрь и сразу же попал в сильные дружеские объятия.

«Победа» подкатила к правлению колхоза, когда у председателя закончилось обязательное утреннее совещание с руководителями участков и бригадирами. Люди выходили из конторы и разъезжались кто на чем: на грузовиках, на мотоциклах, а некоторые на лошадках.

Оставив супругу в машине, Колосов зашёл к боевому товарищу. Тимофей Кузьмич сидел за столом, и торопливо записывал что-то в толстую и пухлую от частого применения общую тетрадь. Не поднимая головы, он глазами указал вошедшему на стул и, закончив писанину, захлопнул свой «гроссбух».

– Вот такие пироги, Григорий, – протягивая для приветствия руку, сказал он, как будто продолжая начатый недавно разговор, – большие дети, большие заботы.

– Кузьмич, что тут натворил наш оболтус, ты наверно в курсе дела? – без предисловия начал Григорий.

– Как же не в курсе, если все на меня, как псы на медведя насели. Вот и сейчас по этому делу я должен ехать в район.

– Тогда мы едем с тобой. Моя Елена в машине еле живая сидит. Мы не верим, что Валерка мог пойти на такое. У нас невеста дома – на осень свадьба намечена. Она к нему сюда наезжала.

– В этом-то и загвоздка, Гриня, – сказал председатель, поднимаясь с места. – Оказывается, здесь он влюбился в другую, и на этой почве угодил в непонятное положение.

– Тогда, как он стал соучастником в изнасиловании любимой девушки?

– Пострадавшая – родная сестра его зазнобы. Пусть он сам обо всём расскажет, а сейчас времени нет на подробности Вы на своей машине, так что держитесь за мной, – последние слова он говорил, уже садясь в своё авто.

По дороге Григорий Валентинович "обрадовал" жену, услышанной от председателя новостью. И без того расстроенная, та была потрясена до глубины души. Вздыхая и вытирая платочком неудержимые слёзы, она не переставала стенать:

– Ой, ой! Что теперь будет. Бедная, бедная Аня. А я так к ней привязалась, за дочку уже считала, – и тут же гневно выкрикивала. – Я этому дуролому все кудри повыдергаю!

Председатель проводил их к следователю, а сам удалился по делам вызова. Елена Ивановна в категорической форме потребовала от следователя подробной информации о результатах расследования по делу её сына. Ведь насильник остался на месте. В чём ещё можно сомневаться?

– Успокойтесь, мамаша, следствием установлено и доказано, что вашего сына при некоторых условиях можно считать невиновным, – стушевался тот.

– Так почему же вы его заперли в кутузке и приписываете ему соучастие в преступлении, – не унималась безутешная мать, несмотря на увещевания мужа.

– Видите ли, гражданка, во-первых он находится в камере предварительного заключения, куда подозреваемые, а он таковым и является, в обязательном порядке помещаются на время следствия. Оно, это время, уже подходит к концу, и скоро вы его можете забрать на поруки до суда. Во-вторых: в судебной практике нередки случаи, когда преступные последствия являются результатом действий нескольких лиц. Стечение их действий может носить случайный характер, когда эти действия направлены на один и тот же объект посягательства, но не объединены общим умыслом. В этом случае виновные могут и не подозревать о существовании друг друга. Ваш сын как раз и является таким. Но на него, как на соучастника, показывает потерпевшая, и мы не можем быть глухими к её заявлению. Мы обязаны скрупулёзно разобраться во всём.

– Но преступник определён и уже понёс заслуженное наказание, – вмешался Григорий Валентинович. – Какие могут быть претензии к однозначно невиновному парню?

– Я не уполномочен вести с вами подобные разговоры, но, зная и уважая вас (моя дочь учится в вашем институте), сделаю некоторые исключения, несколько осложняющие мою работу, – следователь уселся поудобней, готовясь к продолжительному монологу. – Ответственность соучастников преступления определяется характером и степенью физического участия каждого из них в совершении преступления, поэтому основания и пределы ответственности соучастников находятся не в действиях исполнителя, а в собственных действиях каждого участника. При смерти исполнителя соучастники, тем не менее привлекаются к уголовной ответственности на общих основаниях за виновное совершение ими общественно опасного деяния.

– Послушайте, – возникла Елена Ивановна, – несчастная девочка в силу оправданного умопомешательства могла показать на любого, возникшего в её больном воображении молодого человека, чем-нибудь ей не угодившего.

– Милая Елена Ивановна – я вспомнил, как Вас звать, – повернулся к ней следователь, – соучастие определяется не только сообщением потерпевшей, но обязательно показаниями нескольких свидетелей, подтверждёнными прямыми или косвенными уликами. – И вновь обращаясь к Григорию Валентиновичу, продолжал, – несмотря на нашу уверенность в его невиновности, при наличии заявления потерпевшей положение вашего сына в глазах суда будет весьма шатким. Поэтому, единственный выход из этого положения: ищите взаимопонимания с потерпевшей стороной, добивайтесь отзыва её иска.

Обескураженные вышли родители из прокуратуры, и, получив разрешение на свидание с сыном, направились в КПЗ.

Валерия они застали в глубоком унынии. Надежды на утаивание некоторых скользких деталей развития событий не оправдались. Пришлось ему в подробностях изложить следователю всю подоплёку своего неумышленного участия в происшедшем преступлении. Перед ним открылась яркая картина своего разоблачения в глазах Ани, её и своих родителей, свято веривших ему, на него надеявшихся. Если раньше он чувствовал себя в роли Буриданова осла, поставленного между двух вязанок сена, и околевшего от голода, так и не выбрав, которая из них вкуснее, то сейчас он твёрдо был уверен, что Аня для него безнадёжно утрачена. Все его тревожные помыслы теперь вращались вокруг Анфисы, её загадочного молчания в последнее время. Не усугубит ли случившееся их взаимоотношение, которое и без того оставляет желать лучшего. Он готов был выть и бросаться на оконное заграждение, выломать решётку и кричать во всё горло, чтоб услышала она в Москве объяснение его непричастности к Надиной беде.

За дверью раздался лязг открываемых замков и родные голоса мамы и папы. Тёплая волна залила его душу. Первым порывом его было желание, броситься навстречу родителям, прижаться к родной груди матери, спрятаться в ней от всех житейских невзгод. Но не сдвинулся с места, когда они вошли и остановились на пороге. В камере повисла гнетущая тишина. Опустив глаза, Валерий молчал. Безмолвствовали и родители.

Наконец молчание нарушила Елена Ивановна. Порывшись в сумочке, она достала платочек и, сквозь слёзы, утираясь, сказала:

– Что же ты наделал, сынок? Разве Аня плохая девушка? За что ты её так обидел?

– Мама, не надо плакать. Мне и так тошно, – подскочил к ней Валерий.

– Успокойтесь, – сказал отец, – все предъявляемые обвинения несущественны. Будем действовать, как подсказывает следователь. Сегодня же пойдём к родителям и обговорим условия соглашения.

– Я считаю, что надо уговаривать девушку, – встряла нетерпеливая мама. – Без её согласия ничего не получится.

– В больнице без её родителей нас к ней не допустят. А сейчас давайте сядем, и обдумаем сообща, как будем действовать.

– А что тут думать. Нужно принимать все их условия, – воскликнула Елена Ивановна. И добавила, – если, конечно, они согласятся нас выслушать.

За разговорами они не заметили, как пролетело отпущенное на свидание время, и даже больше – дежурный уважил гостей из города и вышел по своим делам, оставив их в камере. Но вот он вернулся, свидание закончилось.

Выйдя из КПЗ, Колосовы увидели поджидавшего их председателя. При открытой дверце тот сидел в своём авто, упираясь ногами в землю. Он поднялся, и шагнул им навстречу.

– Друзья, время обеденное, что бы ни случилось, а режим питания нужно соблюдать,– сказал он. – Тут недалеко есть служебная столовка, кормят неплохо. Пойдёмте перекусим, а потом и домой двинем.

Столовая оказалась уютной, чистой и светлой. Вкусно пахло домашней кухней. В небольшом зале посадочных мест мало, было тихо. Только иногда раздавались позвякивания чайных ложечек о стаканы и чуть слышимые невнятные голоса беседующих едоков. По углам стояли кадки с фикусом, вознёсшим свои кожаные листья к потолку, и ещё с каким-то тропическим лопушистым растением, рядом с которым и стоял столик. К нему-то председатель и подвёл своих гостей. За столиком сидел солидный седовласый мужчина в судейской тужурке. Перед ним стояла молодая симпатичная женщина в ослепительно белом переднике и в такой же шапочке. Она с почтением выслушивала, видимо уважаемого ею постоянного посетителя. Завидев подходивших, она стала торопливо расставлять стулья. «Значит, нас ждали» – подумал Колосов.

– Вот, Семён Михайлович, Колосовы, о которых я тебе говорил, – сказал друг судейскому.

Сидящий поднялся, поздоровался со всеми за руку и пригласил к столу.

– А это, Григорий, наш с тобой крёстный. Когда мы прорвались из окружения, он занимался проверкой прибывших. Ты был ранен, ничего не помнишь, а он без всяких формальностей разрешил сразу отправить тебя в госпиталь. Ты ему обязан своим, может быть, спасением.

– Боже мой, сколько времени прошло, а я только что узнал об этом, – Колосов вскочил, схватил руку хозяина и горячо пожал её. – Как мне вас отблагодарить? Почему же до сих пор я не знал об этом, Тимофей?

– Не было для этого повода. К прокурору просто так не ходят, – засмеялся Тимофей Кузьмич. – Сегодня подвернулся случай, когда мы собрались вместе. Вот и встретились.

– Григорий, приглашай товарища прокурора в гости, – загорелась Елена Ивановна.

– Конечно, конечно, Семён Егорович, пожалуйте к нам в любое время.

– Нет, нет! Спасибо, друзья! Дела давно минувших дней. Я вспоминаю этот эпизод, как в тумане. И то только по наводящим подсказкам Тимофея. Горячее было время. Всего в голове не удержать. Кто-то сейчас спасибо мне говорит, а кто-то и по прошествии времени убить готовы. Официантка принесла поднос и стала расставлять тарелки с едой и ложки с вилками перед каждым.

– Но ведь и заслуживали они кары, Семён Егорыч, – вставил председатель. – Я насмотрелся всякого в своей войне. Самому приходилось расстреливать. И сейчас я их расстрелял бы и рука не дрогнула.

– Я рад был, Тимофей, что мы в тебе не ошиблись, направляя тебя в партизаны. Не подвёл, молодец.

– Для меня это назначение было полной неожиданностью. Почему на меня пал выбор?

– Как раз в момент вашего прорыва через линию фронта, из Москвы пришло распоряжение срочно создавать боевые отряды для действия в тылу врага. Для этого рекомендовалось использовать проверенных военных, выходящих из окружения. Считалось, что они уже имеют опыт партизанщины. Вот тут ты мне и подвернулся. Во-первых, земляк, проще найти общий язык. К тому же о тебе хорошо отзывались бойцы, которых ты вывел к своим. А главное – ты был капитан-пограничник. Положительную характеристику дал тебе наш человек, шедший с тобой от самой границы.

– Кто же это был? – изумился Тимофей Кузьмич, терзая вилкой котлету, – Я же всех знал, как облупленных.

– Да, в нашей службе работали талантливые ребята. Ты уже и тогда, по его докладу, был беспощадным к предателям и трусам.

– Я таким и остался. Случись в отряде такое, что произошло сейчас в моём колхозе, и останься негодяй живым, я бы его без суда и следствия… А теперь парня, который так поступил, подведёте под расстрел. Закон, видишь ли…

– Ну, в деле об убийстве появилось много смягчающих обстоятельств. Насильник развратил не одну школьницу. Просто те подчинились насилию и всё обошлось только моральными травмами. А Пилюгина самоотверженно сопротивлялась и потому жестоко пострадала.

– Извините, Семён Егорович, – вступил в разговор Григорий Валентинович, – мой сын Колосов Валерий проходит соучастником по делу изнасилования Пилюгиной. Обвинение, неопределённое и двусмысленное, зиждется на заявлении пострадавшей девочки. Но при логичном рассуждении явно просматривается стечение обстоятельств, подставивших его под удар. Следователь пришёл к такому же выводу и рекомендует нам уговорить потерпевшую сторону отозвать заявление. Какие она может выдвинуть условия?

– Какие они выдвинут условия? Кто же может знать. Обвинение… Это с какой точки зрения на него смотреть. Фёдор Никитич настроен весьма решительно. Девочка искалечена, лишена репродуктивной функции. Прямой виновник наказан другим человеком. А у отца чешутся руки на кого бы излить свой гнев.

– Товарищ прокурор, нельзя ли допустить, что и в этом случае девушка проявила пассивное сопротивление для видимости. – Елена Ивановна с надеждой глянула на собеседника.

– Что вы, что вы! Следствие никогда не ограничивается только показаниями пострадавшей. Жертва проходит обязательное медицинское обследование, в котором выявляют и оценивают следы изнасилования. Даже в данном случае для подтверждения того, что изнасиловал именно этот человек, остатки спермы отправлялись в лабораторию для анализа ДНК преступника.

– Что же нам делать, чтобы вызволить невиновного сына,– у матери засверкали слёзы в глазах.

– Как и следователь, советую вам искать общий язык с Пилюгиными. Но… Я хорошо знаю Фёдора и понимаю его. Он жаждет крови. Дерзайте. Ну, а если не получится – ждите решения суда, – прокурор бросил взгляд на ручные часы. – О, мы приятно сидим, а перерыв уже кончился. Меня сейчас начнут икать. Бегу. До свидания.

Когда он вышел, Тимофей Кузьмич посидел ещё немного молча, играя ложкой, потом посмотрел на Колосова.

– Вот так, Гриня, выше его здесь никого нет. И если он подтвердил вывод следователя, то, значит, только так и надо действовать. Я, конечно, переговорю с Пилюгиным. За результат не ручаюсь, но, как говорится, попытка не пытка.

– Спасибо тебе, Кузьмич. Мы никогда не забудем твоего участия в судьбе нашего сына, – выходя из столовой, сказал Колосов, пожимая руку другу.

– Благодарить ещё рано. А сейчас следуйте за мной, вы нынче мои гости. Моя Зинаида, чай, заждалась уже. Я позвонил ей, что вы приехали и она, поди, настряпала всего. – И, садясь за руль, добавил. – Пока отдыхайте, успокойтесь, соберитесь с мыслями, а завтра пойдёте к Пилюгиным. Тем более что Фёдор сегодня допоздна будет занят в поле.

Время шло к вечеру. Жаркий день начал охлаждаться слабым ветерком, нежно шевелящим листвой яблони над головами застолья, собравшегося в её тени. Хозяйка, Зинаида Евгеньевна, статная, рослая, уже немолодая, с властным мужественным складом, какой бывает у русских женщин, привыкших самим управляться во всех житейских перипетиях, хлопотала у стола. Её испытующий взгляд больших и умных бирюзовых глаз смягчала тихая, неопределённая улыбка, придававшая её лицу теплоту и ясность.

– Устраивайтесь поудобней, гости дорогие, – приветный голос звучал спокойно и задушевно.

Колосов внимательно вглядывался в неё и, ему казалось, что он её где-то видел молодой и стройной.

Хозяин угадал его мысли.

– Да, да, Гриня, – рассмеялся он. – Ты её видел, когда приходил ко мне в шалаш, помнишь митинг под Минском. Это моя фронтовая подруга. Всю войну прошли вместе. А теперь вот и по жизни идём, не расстаёмся. – И обнял присевшую рядом с ним жену.

– Теперь и я вспомнила того молодого капитана, – сказала Зинаида Евгеньевна. – Ну что ж, время не остановишь. Но память не отпускает те годы, – она обвела взглядом уставленный разносолом стол, и бойко воскликнула. – Соловья баснями не кормят, наливай, хозяин, по полной, выпьем за встречу.

Хрустальный звон огласил предвечернюю тишину сада. Вкусная закуска на короткое время заставила замолчать взбодрённую компанию.

– Вторую – для равновесия, по технике безопасности положено, – Тимофей Кузьмич разлил водку по рюмкам.

– Под такие деликатесы и не хочешь – выпьешь, – Колосов воздал должное хлебосольству хозяйки. – И, выпив, добавил. – Если бы не камень досады на душе, как бы прекрасно мы провели сегодняшний вечер.

Хозяйка наклонилась к нахохлившейся Колосовой.

– Успокойтесь, пожалуйста. Чует моё сердце, Пилюгины поймут и согласятся. Фёдор хоть и суровый мужик, но не дурак, – засекла, что мужчины перестали орудовать вилками и объявила. – А Бог троицу любит! Тёма, почему рюмки пустые?

После непререкаемого возлияния компания непринуждённо разделилась по парам: мужчины задымили папиросами, отвернувшись от стола. Женщины, согласно уселись рядышком. Зинаида Евгеньевна, положив руку на плечи Колосовой, тихо говорила ей:

– Тимофей Кузьмич мне много говорил о вас. А встретиться вот пришлось впервые. Сам-то он по работе бывает в городе, иногда на каких-то собраниях, совещаниях встречается с вашим мужем и, говорил, даже у вас дома бывал. А я здесь, как белка в колесе кручусь. Всё хозяйство на мне. Вот ваша беда мне радостью обернулась. Праздником. – Заметив, что гостья хлюпает носом, хозяйка обняла её и, переходя на ты, зашептала ей на ухо. – Не переживай, подруга, мужики что-нибудь придумают. Верь в то что сынуля твой ни в чём не виноват. Всем это ясно. Остались одни формальности.

– Дай-то Бог, – Колосова уткнулась лицом в платочек. – Наш шалопай тут, оказывается, увлёкся по уши, а его дома невеста ждёт… – и, вздыхая и всхлипывая, стала излагать свои чисто бабьи переживания.

Между тем стемнело. Хозяин пошёл включать наружное освещение. Над площадкой, где располагался стол, вспыхнула лампочка. Вокруг неё тут же закружился рой мошкары. Некоторые, обалдев от бесконечного круговращения, заворожённые светом, бросались на стекло и падали в траву. «Вот так и Валера, – подумал он,– вот так же, ослеплённый красотой девчонки, сломал себе крылья».

Вернулся Тимофей Кузьмич. Прикурил от папиросы Колосова. Посидели, помолчали.

– Не получилось у нас с Зинаидой детей, – промолвил председатель. – Ты думаешь, что мне чужды твои родительские переживания? Это не так. Весь колхоз – моя семья, и за каждого я в ответе. Это впиталось в мою кровь с партизанщины. Отправлял парней на смерть, а сам ночами не спал, как будто там с ними был.

Разговор сам собой переменился на военную, еще животрепещущую для них, тему. Опять вспомнили неожиданную встречу на фронте. Колосов, помедлив, спросил:

– Тимофей, я вот что вспомнил, когда мы встретились в лесу после боя, ты был старшим сержантом. Сегодня же Семён Егорыч обмолвился, что принимал тебя, окруженца, как капитана.

– Я действительно был капитан пограничник. Но случилось так, что в походе заменил командирскую гимнастёрку на сержантскую. Дело в том, что в случае захвата в плен выходящих из окружения, немцы расстреливали евреев и коммунистов. Считалось, что офицер обязательно коммунист и в горячке убивали и командиров. Об этом сообщил приблудный сержант, в одиночку пробиравшийся к своим. Он и предложил мне свою гимнастёрку и все его поддержали. Я не струсил, но мне очень хотелось дойти до своих и снова воевать. К тому же мне не стыдно было смотреть в глаза бойцам: они сами меня переодевали. Да и документы я не бросил – потому Егорыч и поверил мне.

Издали донеслась трескучая дробь мотоциклетного мотора. Председатель поднялся.

– Едет Фёдор. Вы отдыхайте пока, а я пойду, побеседую с ним.

ГЛАВА 9

Длительное «самозаточение» в одиночном подземном «узилище» пагубно подействовало на, и без того травмированную, психику Павла. Как зверь, угодивший в ловчую яму, видя над головой чистое небо, мечется, не находя выхода, так и он терзался своей добровольной несвободой. Чувство самосохранения, обусловленное собственным решением ограничения перемещения в пространстве, крепче железных оков удерживали его на этом пятачке земли, в лесу, около высохшего и сломавшегося под тяжестью времени, дерева. Сначала он большую часть суток проводил в землянке. Он лежал на топчане и широко открытыми глазами бесцельно вглядывался во тьму. А она была такая, что Павел часто терял чувство реальности происходящего, и только ощущение смежённых и открытых век убеждало его, в каком положении в данный момент находятся его глаза. Он уже не размышлял. Мысли застыли в извилинах его мозга. Процесс его мышления превратился в образные видения. Он не замечал, как его тупое разглядывание тёмной бездны плавно и незаметно переходило в материализованный сон. Он будто въявь переживал кошмарные сцены, рождаемые его больным воображением. Или, как ни в чём ни бывало, в обществе своей любимой сызнова проводил безмятежные часы летнего досуга. Они, смеясь, бегали друг за другом по мягкому зелёному лугу, озорничая, купались. Потом сидели в саду под цветущей черёмухой и, укрываясь её развесистыми, с чарующим запахом шанели ветвями, самозабвенно целовались.

– Прощай, любимый, – говорила она, – мне уже пора уходить.

– Надя, куда ты! Я тебя никому не отдам, – кричал он и крепко прижимал её к себе. Но она с бледной улыбкой просачивалась сквозь его объятия, тихо таяла, исчезая во мраке. Он вскакивал, чтоб догнать её и вернуть, но вязкая масса мрака толкала его назад, и безысходная животная тоска охватывала грудь.

По ночам, чтоб развеяться, он выбирался наружу. Садился на ближайший трухлявый пень, вдыхал напоенный ароматами леса прохладный воздух, старался унять непреходящую, ноющую боль. Разная бывает боль. Иногда она сильнее рассудка и воли. Тогда человек превращается в рыхлое, беспомощное существо и вместо действия впадает в отчаяние и сам лезет навстречу своей гибели. Когда же к физической боли прибавляется боль души, то эта боль не имеет равной себе. Потому что и воля, и рассудок, и силы оказываются парализованными, не способными ни соображать, ни тем более, действовать… На первых порах всё его юное существо бунтовало. Несколько раз, не вынеся бездействия, среди ночи он выбегал на дорогу, отчаявшись в успехе, устремлялся в сторону села. Но в подсознании вдруг звучал голос Василия: «Назад! Время ещё не пришло». И он возвращался в опротивевшее логово.

Наставник не забывал своего подопечного. Регулярно снабжал его продуктами. Павел в определённую ночь находил узелок с провизией, спрятанный в кустарнике у старой осины через дорогу. А сам оставлял там другой узел с опустошёнными банками, бутылками, промасленными газетными кульками, который Василий выбрасывал где-нибудь подальше. В целях конспирации навещал он его редко. Приходил ненадолго. Сообщал деревенские новости, успокаивал, вселял надежду. Призывал к спокойствию и терпению.

– Главное, не наделай глупостей, – говорил он, – не сорвись в последний момент. Время работает на тебя.– Потом вылезал наверх, проверял, не оставил ли Павел каких-либо свежих следов своего пребывания. – Осталось ждать совсем немного – терпи. Следующий ход твой, – подбадривал он Павла, и, пожав ему крепко руку, скрывался в чащобе.

После его ухода Павел долго переваривал услышанное. Он знал всё, что, по разумению Василия, ему необходимо было знать: мать вернулась из больницы, но она очень слаба и плачет от неизвестности его положения; Надю по причине психической реабилитации ещё не выписывают, хотя девочка уже поправляется и также переживает за него; следствие по делу убийства насильника склонно прийти к заключению, что преступление совершено в состоянии аффекта. А это вселяет надежду избежать высшей меры; Валерия, арестованного по подозрению в соучастии в изнасиловании Нади, недавно выпустили под подписку о невыезде.

Это известие особенно остро подействовало на Павла. У него, изначально считавшего, что он убил именно его, своего недруга-соперника, не было ни капли сомнения в причастности Студента к скотскому поступку физрука, так как, вместе с другими, он видел уединённые их беседы в коридоре. Он как бы получал подобие морального удовлетворения от сознания того, что тот будет судим как и сам он, и вот такое…

Он не знал главного. Василию ещё неизвестно, что Надя забрала своё заявление, в котором она объявляла Колосова чуть ли не главным виновником случившегося с ней несчастья. А произошли колебания в её решительном нападении на «лиходея», после визита его родителей в её дом.

События развивались в соответствии с разработанным планом.

Председатель, выйдя на дорогу, стал поджидать возвращающего с поля бригадира. Луна уже выкарабкалась из переплетений садовых зарослей на чистое небо. Тишина ватой окутала село, и только стрекот приближавшегося мотоцикла оживлял замирающую округу. Поравнявшись с начальником, седок заглушил мотор, тяжело поднял хмурое, заросшее многодневной щетиной, отвыкшее от улыбок лицо, и, доставая из кармана тужурки папиросы, устало сказал:

– Что, Кузьмич, не спится? – чиркнул спичкой, прикурил. – И у меня вот из головы не идёт, ведь сколок-то у грядок перепахивать надо. Не пошла там кукуруза. Перепашем – пусть отдыхает до весны.

– Я с тобой согласен, Фёдор. Но надо ведь согласовывать всё с районом. Акт составить, чтоб было по закону. Иначе накостыляют нам с тобой – мало не покажется.

– Ну, вот и вызывайте комиссию, пока не поздно. Осенняя вспашка там потеряет всякий смысл.

– Кто будет заниматься-то этим, Никитич? Агронома мы упекли в каталажку, а необходимые выкладки – у него.

– Из района другого пришлют, свет не клином сошёлся, – бригадир глубоко затянулся и, сквозь зубы, выдыхая дым, продолжил. – А негодяй пусть сидит. Искалечили чистую девчонку на всю жизнь… Я ему никогда этого не прощу!

– Фёдор, ведь ты и сам не веришь в то, что говоришь, – председатель прямо и твёрдо глядел в глаза собеседника. – Ты же знаешь, что у них с Анфисой твоей не шуры-муры, а любовь. Надюшка всю подноготную выложила. Но ею движет страсть мести за свою поруганную честь. Она в каждом его слове, в каждом движении теперь видит только подтверждение своих подозрений. Её обиду можно понять и все это понимают. И ты понимаешь. Но тяжесть свалившегося на тебя отцовского горя невыносима. И думаешь освободиться от неё, расправившись с безвинным? Он оказался втянутым в подлое дело хитрым негодяем. Ты не глупый мужик – пораскинь мозгами. Испортишь парню биографию – и младшей дочери легче не будет, и старшую, может быть, навек несчастной сделаешь. Я думаю, Дарья Степановна тоже придёт к такому выводу.

Бригадир сидел, мрачно глядя на игру лунных бликов на никелированной поверхности руля, и мучительно думал: «Знал бы ты, председатель, во что вылились их шуры-муры. Голова кругом идёт».

– Может быть, Кузьмич, ты и прав. Я сам не знаю, что делать, – наконец прервал он молчание. – Но ведь всё сходится: он её вызвал, и ушёл, оставив наедине со зверем. Свидетелей много, и все утверждают, что они долго шушукались в коридоре. А потом агроном стал уговаривать Надьку.

– Давай не будем заводить сказку про белого бычка. А если ты не знаешь, как поступить, я тебе подскажу. Надо, чтоб Надежда взяла назад своё заявление из милиции.

– Как так! – вскинулся отец. – Значит сама должна спасать подлеца. – Затем, помолчав, добавил. – И как вы себе это представляете? Акт доброй воли с её стороны, что ли?

– Отнюдь! Сейчас у меня в гостях родители Колосова. Завтра утром они намереваются прийти к вам договариваться о мировом соглашении. Они готовы принять любые условия, лишь бы не запятнать репутацию сыну. Вы подумайте хорошенько. Может, Бог даст, ещё и породнитесь. Я верю, здравый смысл восторжествует.

– Вот-вот! Породниться. И у меня такая мыслишка в голове крутится. Только я не знал с какого боку к ней подступиться. А тут… – Пилюгин ударил ногой по заводному рычагу и, как Бурыгину показалось, с бодрой ноткой в голосе пробурчав: «Бывай…» – затарахтел дальше.

Из сада послышался певучий голос Зинаиды Евгеньевны. Председатель озадаченно посмотрел вслед бригадиру, пожал плечами, поспешил на зов жены.

Втащив в ворота мотоцикл и закатив его под навес, Пилюгин, облегчённо вздохнул, расправил плечи. На крыльцо вышла, как всегда поджидавшая его, Дарья Степановна.

– Ну, мать, готовься встречать гостей, – неожиданно бодро сказал ей он. Заметив её недоумение, пояснил. – Завтра утром придут к нам городские сватья. Не ударимся лицом в грязь!

Наутро, едва рассвело, Колосовы неуверенно вступили во враждебную калитку. Их не встречали, но дверь в дом была полуоткрыта, поэтому они вошли, не постучав. Переступили порог и оказались в прихожей с двумя дверями. Одна из них наглухо закрыта, другая, что справа – была настежь и за ней виднелась кухня, по деревенскому обычаю сообщающаяся с передней. У распахнутого в сад окна, напротив русской печи, стоял стол. На его белой скатерти в окружении блюдец и вазочек с вареньем сверкал, до зеркального блеска начищенными бронзовыми боками, самовар. Рядом в напряжённой позе, выжидательно глядя на входящих, сидели хозяева. Их ждали. Опрятность и уют обстановки располагали к доверительной беседе.

Конечно, нам неизвестно, как проходили столь щекотливые переговоры. Только всевидящие и всезнающие кумушки судачили на завалинках, что городские вышли из гостей уже уверенней, нежели когда входили, хотя гостья и была опечаленной до слёз. Они сели в свою машину и укатили домой, не заезжая к сыну. Да и с Фёдором Никитичем произошли заметные перемены – он преобразился, выпрямился, взгляд его стал по-прежнему ясным и решительным.

Ни Надя, страдающая в больнице; ни Павел, томящийся в лесной глуши; ни, тем более Валерий, вдруг выпущенный на волю: не чаяли того, что принесут им переговоры «на высшем уровне при закрытых дверях».

А утреннее чаепитие у Пилюгиных повлечёт за собой непредсказуемые последствия в судьбах ребят и сообщит им особый трагический отпечаток на всю их жизнь. Пока же все находятся в тревожном ожидании приближающегося срока судебного процесса.

Время замедлило своё движение, а Павлу казалось, что оно вовсе остановилось. Он освоился на столь необычном месте, уверился в безопасности убежища и стал позволять себе некое подобие временной свободы. Иногда днём в хорошую погоду он часами неподвижно просиживал в тени ближнего раскидистого вяза и заново знакомился с лесом. Как сельскому жителю лес был ему привычной, неотъемлемой частью его жизненного пространства, без чего он не мыслил своего существования. А оно состояло из безбрежного синего неба, под куполом которого раскинулись поля с колосящимися хлебами и пасущимися стадами коров и овец; сады и огороды, где выращиваются овощи и фрукты; речка, без чьей воды ничто не вырастит, и где можно искупаться и поймать на уду пескаря или краснопёрку. И лес, где берут всё что нужно, как причитающуюся с него дань, не прикладывая для этого никакого труда. Он щедро даёт людям ягоды для варенья; грибы и солёные, и сушёные, замена мяса; и также дрова для плиты и обогрева избы зимой. Всё это вместе со всеми брал и Павел, ни о чём не задумываясь. Рубил и валил дубы и берёзы, ломая и корёжа рядом стоящие деревья и подлесок. Вспарывал и перепахивал колёсами тракторов податливую, плодородную лесную почву. До сих пор в ушах его стоит сотрясающий округу рёв моторов, тысячекратно усиливающийся дремучим безмолвием девственной чащи. Ему некогда, да и невдомёк было смотреть по сторонам и размышлять о значении природы в жизни человека.

И вот, отрешённый от всего мирского, предоставленный самому себе, один на один с этим неистощимым в своей благодати и безответным углом родной обители, оглоушенный обрушившейся на него тишиной, Павел не сразу понял, что он здесь не одинок. Однажды ему показалось, что перед его уставленным в никуда взором, что-то промелькнуло. Он поднял голову – прямо над ним, на суку сидела сорока. Она, по природе суетливая и шумливая, сидела и антрацитовыми глазами-бусинками молча изучающее рассматривала его. Её так удивило появление здесь человека, что она забыла даже о присущей ей настороженности; свесилась и для лучшего обозрения вращала головой. Чтоб не спугнуть белобоку, Павел затаил дыхание и с любопытством наблюдал, что за всем этим последует.

Сорока – птица обычная для этой местности, хорошо знакомая всем с детства. Пронзительным своим стрекотанием и воровством она порой докучает, и люди спешат шугнуть подальше, не вдаваясь в подробности её внешности. И только сейчас Павел разглядел, как красива она. Ярким черно белым оперением, похожим на кокетливый сарафанчик, она выделяется из всех себе подобных. Ослепительно белая окраска брюшка резко переходит в жгуче чёрный цвет, переливающийся металлическим отливом маренго, синего и зелёного оттенков грудки, головы и спинки. Длинный хвост, будто выкроенный модным портным, придаёт законченность её изящному одеянию. И, наконец, она представляет собой пластичную, подвижную игрушечную фигурку работы искусного резчика, которую так и хочется взять в руки.

Так они сидели, глядя друг на друга, пока безразличный ко всему, кроме свежей крови, комар не впился без предупреждения ему в щёку. Непроизвольным движением он смахнул нахала – вспугнутая резким движением руки, гостья подпрыгнула на месте, и, шумно хлопая крыльями, скрылась в зарослях орешника.

Теперь он почти каждый день приходил на это место. Лес преобразился в его глазах. Вместо беспорядочного, глухого скопища деревьев, каковым он его обычно воспринимал, ему явился обитаемый мир с многочисленным разнопёрым и разношёрстным населением. В листве дерев и кустарника порхали и щебетали птахи всевозможных расцветок и пород. На вершины то и дело планировали коршуны и ястребы. Где-то куковали кукушки. Павел почувствовал лёгкое щекотание от чьего-то ползания по коже ноги, завернул штанину: шевеля усиками, по ноге деловито поднимался муравей. Взгляд Павла упал на землю: рядом с его ботинком пролегала «шоссейная» дорога, широкая, прямая и ровная. По ней нескончаемым потоком в двух направлениях текли две колонны рыжих муравьёв. Одна колонна налегке, соблюдая интервал, бодро маршировала куда-то в только им известном направлении. Навстречу ей двигалась другая таким же строем, но тяжело нагруженной кто чем: одни несли умыкнутые у кого-то яички, другие волокли хворостины длиной в несколько раз превышающую их собственную, третьи играючи бежали с ореховыми скорлупками на спине – в хозяйстве всё пригодится. Среди бесконечного каравана Павел заметил муравья, который тащил мертвого собрата, видимо погибшего в трудовом порыве и подлежащего почётному погребению. Аккуратно выстриженные кусочки сочных листьев, лепестки цветов, обрывки былинок, и вообще непонятно какой мусор: всё это бесконечно двигалось, катилось, перемещалось в им известную сторону. «Я – Гулливер, они – лилипуты» – подумал Павел, и проследил, куда спешили трудяги. Он увидел неподалёку возвышающуюся громаду муравейника, от которого в разные стороны ответвлялись и растворялись в зелени леса, транспортные трассы, кишащие хлопотливым оранжевым "народцем». Из-под куста выбежал ёж, большой, ушастый. Покрутил носом, поджался, и кинулся прочь, шурша иголками в траве. Вот чёрной извивающейся ленточкой, красуясь желтоватым веночком на голове, явился на обозрение уж. Не спеша, синусоидальным движением, он проструился в заросли. К муравьиному большаку неуклюже выполз на вид неуклюжий чёрный жук-единорог. Ничтоже сумняшеся, как динозавр, потопал напропалую через оживлённое, непрестанное течение целеустремлённых трудяг и скрылся, увлекая на себе кучу, облепивших его, самоотверженных муравьишек.

Сорока регулярно навещала его, всякий раз лёгким коротким стрекотом, как ему казалось, оповещая о своём присутствии. Он поднимал голову, и находил её где-нибудь рядом одним глазом смотрящую на вновь обретённого соседа. Однажды егоза переполошила его своим неистово-тревожным криком. Павел, пригибаясь, с испуганно бьющимся сердцем, бросился к своей берлоге. И, уже готовый нырнуть в яму, он увидел – из чащи выдвинулась рогатая голова лося. Не обращая внимания на окружение, великан прошествовал своим путём, вовсю хрустя валежником. Зауважал Павел трещотку. Признал её своей, и, если случалось, она не появлялась во время, ему становилось как-то не по себе, и не успокаивался, пока в тишине не раздавался характерный, присущий только сорокам, её голос.

Лес жил своей чистой и праведной жизнью. Всем существом впитывая её, Павел на время отвлекался от тягостных мыслей, обуревавших его, ему становилось покойней, и легче. И понял Павел, почему люди стремятся в лес. Не только ягоды и грибы влекут их сюда. Нет. Успокоения, тишины, свежести ищут они в лесу. Ищут общности с природой, боясь потерять её в себе.

Но, как это обычно бывает, не успел оглянуться – на полях уже закипела уборочная страда. До Павла доносились с дороги урчание моторов, нагруженных зерном, грузовиков.

Отфильтрованное расстоянием и лесным массивом, оно походило на комариный зуммер,то повышающее, то понижающее величину тональности при увеличении числа оборотов при перегрузках.

Наконец-то в середине августа Василий получил условный сигнал к легализации «пустынника». Самым сложным пунктом в этой операции, над чем Василий кумекал не одну бессонную ночь, было объяснение следователю места его укрытия и личности укрывателя. Он и к Петру ездил, вместе они ломали голову над возникшей шарадой. Пришли к окончательному решению – не принимать предполагаемые вопросы, как возможные побуждения к свидетельству против самого себя, что особо оговорено уголовным правом. Перед началом столь ответственного действа он долго, обстоятельно инструктировал своего протеже, задавал наводящие вопросы, старался запутать его, подловить хитро составленными формулировками на необдуманном слове.

– В разговорах со следователем будь предельно откровенным, – вдалбливал он ему судебную казуистику – Там о тебе всё известно. В основном допросы будут сводиться к проверке тебя, как говорится, «на вшивость», не обнаружатся ли какие-либо разночтения в протоколах твоих и свидетельских показаниях. Об укрывательстве забудь, как будто его не было. Не иди ни на какие «покупки», что бы тебе не обещали. Расстрел тебе не грозит, а тюрьмы – не избежать. Смирись с этим и будь твёрд. Срок намотают немалый, но ты ещё совсем пацан – у тебя вся жизнь впереди.

Прошло ещё несколько суток. И вот, наконец, утром, чуть пробился слабый лучик света, у бункера возник Василий.

– Ну, герой, готовься к развязке. Сегодня ночью искупайся, переоденься, чтоб от тебя лесом не воняло, – сказал он Павлу, передавая ему узел с бельём. И добавил. – Завтра с полночи жди меня около дороги: светает рано, а мы затемно должны быть в городе. Явка здесь усложнит скрытие твоего местопребывания. Я должен везти зерно на элеватор; по пути, в городе высажу тебя где-нибудь на окраине, рядом с отделением милиции – там уж действуй по обстановке.

Оказавшись на свободе, радуясь солнечному свету и свежему воздуху, Валерий устремился на улицу. Каково же было его удивление, когда, сойдя с крыльца дома, в котором помещалось КПЗ, он поднял голову, и увидел отца Нади. Фёдор Никитич сидел за рулём мотоцикла как раз напротив выхода из милиции. Он был одет в рабочий комбинезон, через плечо перекинуто, поблескивающее серебром, охотничье ружьё, подарок боевого друга, составлявший святую его гордость. Он, смотрел прямо перед собой и, казалось, ждал кого-то. При виде его у Валерия душа ушла в пятки. Он попытался сделать вид, что ничего не замечает и прошмыгнуть мимо, скрыться в переулке. Но его остановил ровный и твёрдый, заставивший затрепетать, голос бригадира. Не поворачивая головы, он произнёс:

– Я тебя жду, парень. Садись, поговорить надо. Не бойся, больно не будет.

– Фёдор Никитич, поверьте, я ни в чём не виноват, – заробел Валерий, – меня освободили по результатам следствия.

– Не будь бабой, садись. Или смелый только девок бесчестить?

– Зря вы так, Фёдор Никитич. Я в этой истории оказался совершенно случайно, – дрожащим голосом оправдывался Колосов.

Не чувствуя под собою ног, Валерий с опаской приблизился к мотоциклу. Сиденье и дно коляски были осыпаны остатками после вчерашней выгрузки, недавно скошенной, но успевшей поблекнуть, травы. Безучастный ко всему, Валерий, не сбрасывая сора, уселся и мотоцикл, взревев, резко сорвался с места.

Оглушительно тарахтя, подпрыгивая на ухабах, мотоцикл мчался по безлюдным в этот час улицам райценра, распугивая, разлетающихся в разные стороны, ранних кур. Миновав околицу, водитель прибавил скорость. Свежий ветер бил в лицо, свистел в ушах и трепал волосы на непокрытой голове. Перемахнули мост через реку, миновали лежащее в стороне от дороги село, а Пилюгин, пригнувшись, всё гнал и гнал своего, надсаживающегося рёвом, трёхколёсного скакуна, поднимая и оставляя за собой тучи пыли. Но вот открытое поле кончилось. С правой стороны, прямо к дороге подступал густой ельник. Пилюгин сбавил скорость, и, проехав ещё с километр, свернул в первую попавшуюся просеку с хорошо укатанной дорогой.

Валерий думал сначала, что тот забрал его и везёт в деревню, чтоб не дать ему ускользнуть в город, домой. «Пусть, – рассуждал он. – Хочет поговорить, – поговорим. Я чист перед Надей, и она это подтвердит, как только мы встретимся». Но неожиданный манёвр мотоциклиста смутил и взволновал его. «Что он задумал? Куда он меня везёт?» – пронеслось в его мозгу. Проехав немного в глубь леса, Пилюгин выключил мотор и мотоцикл самокатом, благо дорога шла чуть под уклон, плавно покатился по ровной глади колеи.

Мимо проплыл большой дощатый квадрат с надписью КОРДОН, но рядом никого не было. В полной тишине проскользили ещё некоторое время. Наконец слева, в стороне от дороги, Валерий увидел небольшую полянку в густых зарослях вековых сосен и подлеска. Там, на вытоптанной площадке, находились сооружённые из досок и вертикально врытых в землю отрезков брёвен, стол и скамьи вкруг него. Туда-то и подрулил Пилюгин.

Покинув седло, он снял через голову ружьё, положил на стол, и, садясь на лавочку, хмуро бросил, никуда не глядя:

– Прошу к столу, товарищ агроном, – и пока Валерий неловко выкарабкивался из неудобного железного пенала, он доставал папиросы, прикуривал, шурша спичками. Потом глубоко затянулся, и, когда Валерий сел напротив него, по привычке одновременно выдыхая табачный дым, заговорил. – У нас с тобой, дружок, будет очень серьёзный разговор. Ты заметил, куда я тебя привёз? Место уединённое, глухое – ничто не может помешать нашей откровенной беседе и никто не узнает, что здесь произойдёт. – Он выразительным жестом одной рукой коснулся ружья, не поднимая с досок, направил его ствол в грудь Валерия и, глядя в побледневшее лицо собеседника, продолжал. – А разговор у нас будет долгим и трудным. Я думаю, ты уже понял, о чём пойдёт речь. Да, да! О судьбе моей любимой младшенькой. Изверг искалечил её, обесчестил и опозорил на всю округу. Хорошая молва на месте лежит, а плохая – далеко бежит. Опороченная, кому она теперь будет нужна? Мальчишку, с которым она дружила, и собралась было выходить замуж за него, наверняка расстреляют. Другие парни на неё, как на осквернённую, и глядеть не будут. Что же, значит ей суждено одной век вековать? А она ещё и жить не начинала.

Не понимая, куда клонит визави, Валерий осмелился перебить его тягостный монолог:

– В милиции ходят слухи, что Павла могут и не расстрелять: первое преступление, состояние невменяемости… – Валерий вспомнил слышанные им отрывки из разговоров милиционеров, когда его выводили на прогулку или на хозработы.

– Ну, положим, пощадят его по молодости, дадут лет пятнадцать, двадцать. А за это время чего только там может произойти: или пришьют его уголовники, или сам в уголовника превратится. Да и Надюшка от позора раньше времени старухой станет.

Пилюгин выпрямился, откинулся на спинку скамьи, и вонзив жёсткий взгляд в трепещущего супротивника, продолжал:

– Нет, дружок, может быть и неумышленно, всё же в её беде ты принял самое прямое участие. И хотя следствие не нашло в твоём поступке ничего подсудного, лично я тебя не прощаю. Я осудил тебя по собственному кодексу чести, в котором нет никаких снисхождений. За исковерканную жизнь моей невинной дочери виновные должны отдать свои жизни. Один понёс наказание от руки настоящего мужика. А я должен расправиться с тобой…

Валерий старался держать себя в руках, не хотелось ему в глазах отца Анфисы выглядеть «бабой». Невероятной силой воли скрывал свои панические эмоции. В голове закопошилась мысль: «Если что, – успею схватить ружьё и выстрелить первым». Он непонимающе и выжидающе молча смотрел на грозного обвинителя. А тот продолжал:

– Без колебаний я застрелил бы тебя сейчас, но на твоё счастье ко мне приходили твои родители, и между нами состоялся договор, для оглашения которого я и привёз тебя сюда. По результату их посещения мой уголовный кодекс теперь состоит из двух статей: или – или. Либо ты выполняешь моё условие, либо… – он положил руку на шейку приклада.

«Что же придумал этот дубина» – терялся в догадках Валерий и пересиливая охватившую его скованность сказал:

– Ещё раз заявляю – я ни капельки не виноват, ни перед Надей, ни перед вами, но раз уж вы так решительно настроены, хотя бы выразите свои требования, – он напрягся, готовясь, в случае необходимости, к прыжку для овладения ружьём, свободно лежащим перед ним на столе.

– Вот мы и подошли к самому главному, ради чего и приехали сюда, – Пилюгин прикурил от дымящегося ещё окурка свежую папиросу. – Твои родители, уговаривая нас замять твоё дело, взамен предлагали всё: деньги, машину. Но нам ничего этого не надо. Нам нужно, чтоб дочка была счастлива. Мы предложили свой вариант, и они с ним согласились. Согласились с условием, что ты сам принимаешь решение, а они не будут против любого твоего выбора. Я их уверил, что ты обязательно сделаешь правильный ход. Но я не сказал им, что от этого выбора будет зависеть твоя жизнь.

Удивлённый услышанным, Валерий представил себе отца и мать, из-за него унижающимися перед людьми, по-своему интеллектуальному развитию далеко им неравными и на душе у него стало невыносимо муторно. «К какому же соглашению они пришли, что даже не заехали ко мне поставить меня в известность?» – резанула мысль и в сердце вкралась непонятная тревога. В голове зароились разноречивые мысли, не давая сосредоточиться на чём-то одном. И сквозь эту гудящую какофонию, будто издалека, доносились слова, смысл которых еле воспринимался деморализованным умом парня:

– Мы с твоими папой и мамой пришли к обоюдному согласию, что единственно правильным выходом из создавшегося положения – это ваша женитьба, – видя отрешённый взгляд Колосова, чувствуя, что до его понимания не дошла суть сказанного, Пилюгин громче, с расстановкой, повторил. – Ты должен жениться на Надежде!

«Женится, – вычленялось из хоровода отрывков мыслей и слов. – Жениться, должен. На ком? Аня? Осенью будет свадьба. Нет, нет. Анфиса! Но почему об этом говорит он мне а не я ему?» И тут ясно прозвучало: «Ты должен жениться на Наде!» День стоял солнечный, на прозрачном небе – ни облачка. И если бы сейчас ударил оглушительный раскат грома, он не удивил бы Валерия так, как огорошили его, раздавшиеся сейчас эти, в общем-то негромкие звуки. Несколько мгновений он сидел, вытаращив глаза, не в силах произнести слова. Несмотря на сияющий день, всё вокруг померкло и стало пасмурно. С трудом переварив услышанное, Валерий уяснил, наконец, что от него требуется. Предложение бригадира, если это условие можно назвать таковым, было столь неожиданным, что первое время Валерию казалось, что он неверно понял сказанное. Но грозный голос Пилюгина привёл его в чувство:

– Ты должен покрыть позор моей дочери. Только так она будет ходить с поднятой головой, а ты загладишь свою вину перед ней.

– Дядя Федя, – впервые называя его так, тихо, чуть не шёпотом, произнёс Валерий.– Я не могу жениться на Наде. Я люблю другую твою дочку – Анфису. И она меня любит. Мы любим друг друга. Мы собираемся пожениться.

– Ну, тебе обещать жениться, как два пальца обос… Тебя дома одна ждёт, к свадьбе готовится; другая в Москве по тебе сохнет. А ты здесь развлекаловку устраиваешь. Жеребец не холощёный. Но мы тебя обротаем и поставим на прикол.

– Поймите же, наконец, я тут ни при чём. Сведите меня с Надей, она подтвердит, что мы с ней разговаривали исключительно об Анфисе. О твоей старшей дочери, моей ровеснице. А Надя ещё школьница. А как же быть с Анфисой? Ведь мы с ней договорились.

– Ну, с Анфисой мы вопрос решим. Она у нас девушка самостоятельная, учёная. В столице она себе другого, не хуже тебя найдёт. А твои страдательные разговоры о ней, – это правдоподобная причина, чтоб выманить Надюшу во двор. Не считай людей глупее себя, Студент. Соглашайся, не то…, – он потянулся рукой к ружью.

И тут, словно молния сверкнула в мозгах, в груди вспыхнуло и обожгло пламя ярости. Не помня себя от охватившего безумия, Валерий стремительно вскочил, схватил двустволку, взвёл курок и нажал на спуск. Раздался, не нарушивший тишину, щелчок.

– Фронтового разведчика решил обхитрить, – Пилюгин рывком вырвал ружьё из рук Колосова. – Сопляк, я таких сволочей, как ты, фашистов, как котят давил. – Он размахнулся и ударил Валерия прикладом в шею. Валерий, перевалившись через скамью, рухнул в траву и на миг отключился. Придя в сознание, он увидел возвышающегося над ним Пилюгина с переломленным ружьём, вставлявшего в стволы патроны.

– Итак, – заговорил он, заметив, что Колосов подаёт признаки жизни. – Итак я с чистой совестью пристрелю тебя, как собаку, так как ты первым напал на меня и только потому что в патроннике ничего не было, ты меня не убил. – Он резко сложил заряженный дробовик, и взвёл курки. – Считаю до трёх. Раз…, два…

Только к вечеру Валерий кое-как добрался до дома. Брошенный Пилюгиным в лесу, морально раздавленный, потеряв ощущение реальности, где пешком, где на перекладных, он целый день блуждал по полям и дорогам района. Усталый, еле передвигая ноги, он задами прокрался домой. Увидя, в каком он состоянии, Арина Федосьевна всплеснула руками:

– Что с тобою, Валера, на тебе же лица нет. Ты сам на себя не похож!

– Не обращай внимания, тётя Ариша, – он открыл дверь в свою комнату.

– А тебе вчера почту принесли, – хозяйка, отводя в сторону глаза, подала ему газеты.

– Тётя Ариша, – удивлённый таким её поведением воскликнул Валерий. – Неужели и ты поверила во всю эту чепуху. Посмотри на меня, разве я способен на такую подлость, – говорил он, а сам взволновался, приметив среди газет прямоугольник конверта – « От Ани или от Анфисы?» – Сверлила голову мысль.

– Дай-то Бог, милый. Только как ты с Аней поступил…

– Аня мне пока ещё не жена, и потому изменой это можно не считать. И она могла увлечься кем-нибудь в городе. И я бы её не осудил за это.

– Но ведь она не увлеклась никем. Она тебя ждёт. Мне её жалко.

Пряча глаза, Валерий прошёл в свою комнату. «Никто ещё ничего не знает» – подумал он и, тихо прикрыв дверь, присел к столу. Сердце его тревожно ёкнуло – письмо было от Анфисы. Оно источало любовь и грусть разлуки. «Милый, милый, милый, – писала она. – Я люблю тебя. Я считаю каждый день, каждый час, остающийся до нашей встречи. Мои думы только о тебе, мой родной, мой желанный…». Исполненные нежности слова зазубренным серпом терзали душу. Слёзы душили его, сами собой текли из глаз, заливая лицо, и он ничем не мог их удержать. После всего происшедшего с ним эта долгожданная весточка, казалась, озвучивала голос любимой, безраздельно принадлежащей ему, а теперь навсегда утраченной им. «А теперь сообщу тебе о самом главном, и самом радостном для нас, событии: я – беременна. Валера, я так счастлива, что ты и представить себе не можешь. У нас будет мальчик или девочка. Мы будем папой и мамой…». Эти пронизанные счастьем слова молотом бились в висках. Он и не заметил, как завыл. Унывно и тягостно. Он упал лицом в подушку и, захлебываясь слезами, плакал в голос, бил её кулаками, как будто она была во всём виновата. На этой самой кровати лежала любимая, обнажённая и счастливая, разметав по этой самой подушке свои, сводящие его с ума, шелковистые, духовитые волосы.

В комнату вбежала перепуганная хозяйка.

– Валера, что с тобой? Что стряслось? Может за врачихой послать? – закудахтала она.

– Не надо никого вызывать, тётя Ариша, – сказал Валерий, поднимаясь.

– Ну, тогда расскажи, что случилось, мальчик. На душе сразу полегчает. Это всегда так бывает. Поведаешь кому-то о своём горе, как будто половину груза с души сбросишь.

– Побожись, что никому ничего не расскажешь, – Валерий, и сам чувствовал, что голова не выдержит, если он будет хранить в себе всё, что с ним происходит.

– Вот те крест! Провалиться мне на этом месте, – воскликнула хозяйка, истово крестясь в угол, где на обязательной треугольной полочке стояла иконка с теплящейся под ней лампадкой.

Валерий усадил её рядом и всё без утайки ей рассказал. Слушая его, она охала, всхлипывала, вытирала уголком косынки глаза.

– Ах, он изверг рода человеческого. Ах, он нехристь, – время от времени вырывалось у неё.

– Что мне теперь делать, тётя Ариша? Повеситься что ли? И как ему не жалко свою другую дочь, теперь ещё и беременную.

– Что она забрюхатела, об этом вся деревня, кроме тебя, давно знает. А он первый.

– Так зная обо всём, он всё же пожертвовал ею!

– Сынок, она ему не дочь. Она дочка его погибшего на войне брата. Когда он по ранению был под чистую списан из армии и пришёл домой, покойная сейчас мать заставила его жениться на снохе с ребёнком. Ей уж очень не хотелось, чтобы родная её внучка ушла в чужие руки. Да ведь и по-божески это. А Надюшку он любит до безумия. Он до того хотел ей счастья, что пригрозил ей, если она не соблюдёт себя до свадьбы – он её застрелит. А тут вон как произошло.

– У меня сердце на части разрывается. Как поступить, не знаю.

– Терпи, Валера. Бог терпел и нам велел. Может со временем всё образуется.

ГЛАВА 10

Весть о происходящих в Зазимье событиях повергла Аню в постель. Три дня она не выходила из своей комнаты, отказывалась от еды и только тихо плакала, сбрасывая мокрые платки на пол. Родители старались не нарушать её горестного уединения: разговаривали шёпотом, беззвучно передвигали вещи. Среди недели, в день, когда отец обычно надолго задерживается на службе, она, побледневшая и похудевшая, вышла в зал.

– Мама, как он мог так поступить! – упала она на грудь матери. – Я не поверю, что он меня не любит. Ведь столько лет мы вместе. Я у них как дома, своя. А он ещё и с изнасилованием связался.

– Всякое бывает, доченька. У вас с ним ничего хоть не было? Ты глупости себе не позволила?

– Что ты, что ты, мама! – Аня вздрогнула, вспомнив свою минутную слабость перед зовом природы в весенней берёзовой роще, – об этом даже и не думай. – И, помолчав, задумчиво проговорила, – почему-то ни Елена Ивановна, ни Григорий Валентинович, ни разу не позвонили.

– А о чём они будут с тобой говорить, когда их сынок в дерьме весь. Ты возьми и позвони сама, лично убедись во всём.

После этого разговора долго не решалась Аня звонить Колосовым. Поднимала трубку, и безвольно опускала опять. Через некоторое время отец, как бы невзначай, стал упоминать о Славике Кирсанове. То лейтенант убыл в командировку, то прибыл, с отличием выполнив поручение, то ещё что ни будь его достойное… Наконец объявил, что Кирсанова ждёт повышение в звании, а это соответственно влечёт за собой и должность с деньгами.

– Папа, зачем ты мне всё это говоришь, – не выдержала однажды Аня.

– А за тем, что бы ты выбросила из головы своего Валерика. Ему теперь не очиститься от той грязи, в которую вляпался по своей дурости. Я сколько раз тебе говорил, что этот красавчик с гнильцой. А Славик будет настоящей опорой в жизни и он тебя, не смотря ни на что, любит. Хватит киснуть и сопли по лицу размазывать. Я вам устрою встречу.

Удивительно, но Аня промолчала. Полковник одобрительно посмотрел на неё.

– Настаивать не буду, но когда решишься – намекни мне. Только затягивать с этим делом не советую.

На следующий день Аня решительно подошла к телефону и набрала номер Колосовых.

Трубку взяла Елена Ивановна.

– Анечка, доченька, как я соскучилась по тебе, – усталым голосом говорила она. – Приезжай ко мне, милая. Нам о многом нужно переговорить. По телефону я не могу, потому что всё время плачу. Пожалуйста, приезжай.

Через неделю, в выходной день, заметив Аню, прихорашивающуюся перед зеркалом, чего давно уже не наблюдалось, Николай Николаевич критически оглядел её.

– Последний раз наряжаешься для Колосовых! – приказал он, и многозначительно добавил. – Отряхни прах прошлого с ног своих и возвращайся вольной птицей. Ждём тебя.

Колосовы встретили её, виновато отводя глаза в стороны. Елена Ивановна не отнимала платка от лица. Григорий Валентинович сидел в кресле, хмуро уставившись куда-то в угол. Хозяйка усадила гостью рядом с собой на диван и вполголоса стала излагать все перипетии случившегося.

– Поверь, Аня, он в эту скверную историю попал совершенно случайно. Пострадавшую девочку он вызвал во двор только чтоб в тишине поговорить о её сестре, которая живёт в Москве. Он так говорит, и я ему верю.

– Значит правда, что он полюбил другую, – еле сдерживая слёзы, сказала Аня.

– Ну, Анечка, у всех парней бывают временные увлечения, на которые не следует обращать внимания. Но беда Валерия в том, что он…

– Всё, Елена Ивановна, – Аня резко поднялась, – мне больше здесь делать нечего. Желаю Валере всего доброго в жизни. Видимо я была для него временным увлечением. – Она твёрдым шагом направилась к выходу.

– Анечка, Аня, подожди, не уходи. Ты меня не так поняла, – бросилась за ней хозяйка.

– Хватит, Лена, Аня права, – проводив девушку до двери, Григорий Валентинович сказал. – Мы тебя любим, Анечка, но у нашего сына оказался легкомысленный, неустойчивый характер. Он не выдержал испытание временем. Ты хорошая девушка и ты будешь ещё счастлива. Прости нас. – Он закрыл дверь только тогда, когда затихло цоканье каблучков о бетон ступеней, спустившейся по лестнице девушки.

Несколько дней Аня пребывала в подавленном состоянии. Родители всячески оберегали её, как больную, от напрасных треволнений, способствуя её быстрейшему выздоровлению: старались не шуметь и реже проходить мимо её комнаты.

И вот настал день, когда в её жизни появился Славик Кирсанов.

В тот день последняя лекция заканчивалась у неё довольно поздно. Уже вечерело, когда она вышла из института. Квартира полковника находилась не очень далеко – обычно на работу и с работы она ходила пешком. И на этот раз также отправилась привычным маршрутом, ускорив шаг, чтоб засветло быть дома. Она шла, углубившись в свои невесёлые думы, и не заметила, как на её пути возникла преграда. Она подняла голову – передней стоял высокий стройный офицер.

– Здравствуй, Аня, не узнаёшь? – сказал он.

– Боже! Славик, это ты? – удивилась она. – Разве же тебя теперь узнаешь. Ты вон какой бравый воин. Всё-таки добился своего: исполнил свою мечту – стал военным.

– Но ведь и ты, Аня, обрела специальность по зову сердца…

Так беседуя, они дошли до Аниного дома и расстались у подъезда. Об этой встрече Аня совершенно забыла, но на следующий день они опять так же «случайно» встретились. И опять он из вежливости проводил её, но уже, как в старые добрые времена, был приглашён в квартиру. Так происходило не раз.

В сентябре, как заведено, отмечали её день рождения. Обычно в этом празднестве родители принимали участие только как обслуживающий персонал: за столом собирались близкие виновницы торжества: студенты – друзья и подруги, бездумно веселились, не задумываясь ни о чём серьёзном. В этот раз за организацию банкета, с присущей армейцу педантичностью, взялся сам полковник. По его плану был составлен список гостей. Со стороны именинницы в него вошли как её замужние сослуживицы, так и в большинстве своём одинокие товарки, которых полковник обещал обеспечить развлекателями, чтоб они не скучали. И он сдержал своё слово.

Гости не заставили себя ждать. К назначенному часу все были в сборе, только Славик немного припоздал. Он заявился, когда приглашённые уже размещались за столом. Извиняясь, он у вешалки снимал с себя верхнюю одежду. И тут затрезвонил дверной звонок. В предзастольной сутолоке никто его не слышал и Славик вынужден был открыть дверь. Это был письмоносец, он принёс срочную телеграмму. Расписываясь в её получении, Славик обратил внимание на фамилию адресанта и, поёжившись от неприятного ощущения, поискал глазами Аню. Она как раз по-хозяйски хлопотала у стола и, подняв голову встретилась с его взглядом. Он помахал ей телеграммой, подзывая её к себе. Аня сразу поняла, от кого было послание. Она густо покраснела, выхватила бумажку из руки офицера и, не читая, бросила в ящик туалетного столика под трюмо в прихожей, с треском его задвинув.

Со вкусом и знанием дела составленная застолица представляла собой группу молодых людей со схожими интересами. Семейных оказалось, как говорится, раз-два и обчёлся – всего две четы. Молодые, стройные лейтенанты и старлеи пожирали глазами расцветшую перед ними клумбу свежих, манящих нежностью, «роз». Сначала расселись, кто, как мог: супружеские пары обособленно, девушки, смущаясь, теснились друг к дружке, офицеры, сверкая золотом погон и до блеска начищенными пуговицами мундиров, главенствовали в компании. Веселье началось сразу, как только парни завидели бутылки на шикарно сервированном столе. Шутки и прибаутки зазвучали под хрустальный звон наполняемых вином и шампанским бокалов. А отчаянные для смелости даже потянулись к охлаждённой кристальной водочке. После выпивки языки у всех развязались, обстановка расслабилась, и под гомон ничего незначащей говорильни как-то незаметно, не навязчиво полилась тихая танцевальная мелодия.

Офицеры, не сговариваясь, как по команде, гремя стульями, вскочили, быстро разобрали девушек и, в оставленной свободной от мебели части комнаты, начались танцы. Ане и Славику, оказавшимися сидящими рядом за столом, ничего не оставалось, как протянуть друг другу руки. Оба они, полные воспоминаниями о прошлых взаимоотношениях, чувствовали скованность в общении. Аня, не слушая музыки, еле-еле переставляла ноги, стараясь подчиняться движениям партнёра. «Если он сейчас начнёт расспрашивать о чём-либо, я его брошу и уйду», – думала она. Кирсанов понимал её состояние. Ему хотелось как-то успокоить её, подбодрить, но он чувствовал, что в этот момент нельзя касаться личного, что может навсегда порваться ещё не завязавшаяся ниточка дружбы, так страстно желаемой и долго ожидаемой им. Однако и молчание в обществе с девушкой он считал неприличным.

«Вальс устарел, говорит кое-кто смеясь. Век усмотрел в нём отсталость и старость…», лилась обволакивающая сознание мелодия.

– Тебе нравится эта музыка? – решился он, наконец. – Невольно за душу берёт. Правда? Так бы и кружился, кружился. Как будто куда-то летишь.

– Да. И мне кажется, что были бы крылья – так и полетела бы, – ответила Аня. Ей показалось, что у неё в груди растаяла какая-то неведомая льдинка, сразу стало теплее и свободнее. Она подняла голову и с благодарностью посмотрела в глаза Славику. Она всем сердцем оценила такт кавалера, дружескую затаённую боль за неё, и вдруг перестала чуждаться его. Они заговорили непринуждённо и просто, как будто после школы никогда и не расставались.

Полковник стоял в проёме двери своего кабинета; довольная улыбка играла на его лице: разработанная им операция по взятию неприступной крепости проходила строго по плану.

Вечеринка закончилась запоздно. Гурьбой вывалились к подъезду. Не смотря на сентябрь, в воздухе ещё не чувствовалось дыхания осени. Ночь стояла по-летнему тихой и тёплой. Расставаться никому не хотелось, решили прогуляться по парку, благо он располагался неподалёку. Опять все разобрались по парам. Аня, уже не смущаясь, взяла Славика под руку и они шли по аллее, не замечая ничего вокруг, и говорили – говорили… Вспоминали школу, учителей. Смеялись над чем-то забавным.

Пришла пора расходиться. Славик проводил Аню до её подъезда и, прощаясь, сказал:

– Через неделю в нашем театре пойдёт «Севильский цирюльник», сходим?

– Я целую вечность не была в театре, давай сходим.

На следующий день, к вечеру, в квартире раздался звонок. Лера Моисеевна открыла дверь. Перед ней стоял солдат с громадным букетом красных роз.

– Приказано вручить лично Анне Николаевне.

– Анечка, это к тебе, – крикнула хозяйка в глубь квартиры.

Вместе с цветами посыльный передал Ане запечатанный конверт. С бьющимся сердцем девушка вскрыла его. В нём были два билета в театр и записка: «Аня, извини за необычное послание, но я должен срочно отбыть в командировку. Ты же во время, указанное в билетах, будь у входа в театр. Я буду точно в срок. До свидания».

В октябре они поженились. Ещё через месяц капитан Кирсанов получил направление в Западную группу войск и вскоре молодожёны отправилась в Германию.

– Ну, Коля, заварил ты кашу, – сквозь слёзы говорила мама, – осиротил нас сам своими руками. Радуйся вот теперь.

– И ты радуйся, – бодрился полковник. – Дочка мир посмотрит, увидит, как за границей люди живут.

Анфиса переживала пору начала новой жизни, и вступала она в неё полная радужных надежд. Жизнь ей казалась необычно радостной и светлой. Обучение в аспирантуре закончено. Это учиться долго, а когда путь пройден – будто и не было этих трудных трёх лет аспирантуры, полной тягот и треволнений. Успешно сдан кандидатский минимум и научный руководитель, профессор Никитин, стал поговаривать уже о теме её диссертации на соискание степени кандидата медицинских наук, которую он предлагал ей готовить под его же присмотром в стенах родного института. «Поработаешь пока в лаборатории – пригодится для дела, – наставлял он. – А потом пойдёшь в аудиторию. Всему своё время».

Всё благоприятствовало её блестящему будущему. Беременность, на первых порах не заявляющая о себе окружающим, ещё более разжигала в ней и без того неугасимую любовь к Валерию. Теперь он стал для неё «един в двух лицах». Один существующий, но далеко от неё, а другой, ещё только зарождающийся, но был до того рядом, что находился в ней самой. И от этого ей становилось ещё радостней и веселей. Она ходила по городу, по коридорам института, всматривалась в равнодушные лица встречных, и удивлялась: как это люди не замечают, что рядом с ними пышным цветом расцветает счастье.

А в закоулках институтских коридоров и в дружеских комнатах общежитий из уха в ухо распространялся шёпоток, что в соответствии с соглашением об экономическом и техническом сотрудничестве с развивающимися государствами, Советский Союз обязался оказать странам Африки содействие в восстановлении и строительстве промышленных предприятий, развитии сельского хозяйства, подготовке местных кадров… Из министерства поступила разнарядка на отправление в Алжир группы опытных врачей и наиболее подготовленных выпускников для медицинского обслуживания отправляемых туда специалистов производства и преподавания на факультете медицины и фармакологии Алжирского университета. Осведомлённая молодёжь засуетилась. В тайне друг от друга заскакивали в ректорат. Результаты держали в секрете. Но ходили слухи, что предпочтение отдаётся отлично владеющим французским языком. Вся эта «мышиная возня» не касалась Анфисы. Она готовилась к отъезду домой, в деревню. Сдавала в библиотеку массу, набранных за годы обучения, книг. Ходила по всем складам и канцеляриям подписывать всякие справки, подтверждающие, что она никому ничего не должна. И с каждой подписанной бумажкой на душе у неё становилось легче от сознания, что пройден ещё один этап, приближающий её к моменту встречи с любимым.

Как-то, возвращаясь из одного из филиалов института, где за ней числились французские медицинские журналы, её остановила вахтёрша-пенсионерка, давным-давно преподававшей ей в институте иностранную литературу.

– Анфисочка, вас тут спрашивал какой-то мужик, – причём «мужик» она произнесла истинно интеллигентским тоном.

– Кто бы это мог быть, Изольда Марковна? Вы не спросили? И что ему было нужно?

– Он спросил у себя ли вы. Я сказала, что в данное время вас в общежитии нет. Он повернулся и ушёл.

– Ну, если я ему нужна, он вернётся, – сказала Анфиса и, теряясь в догадках, поднялась в свою комнату.

Не прошло и часа, в дверь постучали, и в комнату заглянул, живущий через две комнаты, аспирант, однокурсник.

– Пилюгина, – изрёк он, – там к тебе рвётся боевой гегемон. Наша аристократка ложится костьми, преграждая ему путь.

Анфиса поспешила к выходу. И каково же было её удивление, когда этим мужиком-гегемоном оказался отчим. В хромовых сапогах, видимо только что отполированных (чистильщиком на углу); в брюках, аккуратно заправленных в сапоги; в пиджаке, не смотря на жару, застёгнутом на все пуговицы и с Орденом боевого Красного Знамени на груди; и, наконец, в картузе, который носят только в деревнях. Всё на нём было добротно и опрятно, но стилем одежды и манерой одеваться он совершенно не вписывался в окружающий его столичный мир с его модельными ателье и ветрами заграничной стильной моды. В дополнение ко всему у его ног стоял огромный чемодан, сколоченный из фанеры, и для надёжности крест на крест перевязанный бельевой бечёвкой. Проходящие мимо студенты и аспиранты с интересом смотрели на него, предполагая в нём сошедшего с экрана артиста из кинофильма 30-х годов.

Ещё с лестницы, увидев его, Анфиса опешила. Руки и ноги её задрожали, и душа ушла в пятки: «Что-то дома случилось, – пронеслось в мозгу. – Неужели что с мамой?» За все те годы, что прожила она, учась, в Москве, он ни разу не навещал её. И вдруг…

Дежурная, сидя за столом, перелистывала его паспорт.

– Это мой папа, Изольда Марковна, пропустите его! Он из деревни приехал.

– Очень приятный мужчина, Анфиса Романовна, – делая акцент на отчество, промурлыкала Изольда, возвращая Фёдору Кузьмичу паспорт, и, когда они отошли, пожимая плечами добавила. – Всякое бывает.

– Папа, что случилось. Почему без предупреждения? – не выдержала Анфиса.

– Опосля, опосля. Дай мне дух перевести. Все ноги отвихал в вашей Москве, будь она неладна, – брюзжал «гегемон», преодолевая ступеньки. – То ли дело в поле – сел на мотоцикл, и горя мало.

Жилище падчерицы ему понравилось: светло, просторно, чисто убрано. Подошёл к окну, распахнул створку – в комнату ворвался шум улицы: громыхание трамваев, рёв моторов. Он поспешил закрыться и присел к столу. Анфиса сидела на кровати и молча, широко открытыми глазами, наблюдала за его действиями. Сняв сапоги и пиджак, он распаковал свой «контейнер», и стал извлекать из него содержимое.

– Посмотрим, чего мамаша нам не пожалела? – балагурил он, выкладывая на стол всё из того, что хранится в их кладовой и погребе: тут и мясо отварное, и сало солёное, и масло, мёд, яблоки… На столе росла гора из продуктов, а он всё вынимал и вынимал: помидоры в банках, варения. А вот они! Воскликнул он, доставая домашние тапочки, положенные на самое дно чемодана, тщетно разыскиваемые им в вагоне.

– Зачем же столько ты привёз, папа! Я уже домой собираюсь, – Анфиса пыталась разместить эту благодать по тумбочкам и ящикам.

– Не помешает. Я у тебя поживу немного. А сейчас я бы вздремнул с часок с дороги.

– Пожалуйста. Мне как раз нужно сходить к одной подруге, отнести ей книги – брала у неё для занятий. Она тут рядом живёт.

Едва щёлкнула задвижка автоматического дверного замка, Пилюгин открыл глаза. Он уже забыл, когда и спал. Но ему нужно было побыть наедине, обдумать предстоящие действия, ради чего он сорвался с места, оставив свою бригаду в ответственный период подготовки техники к уборке урожая. Председатель не отпускал его, матюгались оба до хрипоты, но если у Фёдора засело что в голове, то бесполезны всякие уговоры. И вот он здесь. И вот он должен сейчас нанести дочери брата, ставшей ему родной, безжалостный удар в самое сердце. Это уже целый месяц не даёт ему покоя. Не раз сомнения вкрадывались в его душу, и он готов был отменить своё решение. Но слишком далеко всё зашло. Назад хода нет.

Он лежал, закинув руки под голову, и смотрел в потолок. Перед глазами у него стояло цветущее, сияющее счастьем, лицо Анфисы. Она собралась домой, она вся в ожидании встречи с любимым. Он радовался бы за неё – так всё у неё счастливо складывалось. Но вот возникает образ Нади. Опозоренная, искалеченная, до сих пор лежащая в больнице, она всем своим видом взывает сердце отца к отмщению. Любой ценой. Умом он понимал, что вина Валерия в этом изуверстве косвенная, не имеет прямого отношения к случившемуся. Но всё его существо восставало против укрощения гнева. Живой Валерий – звено в цепочке совершённого преступления, существенное и доступное, которое должно нести ответственность по мере своего участия в нём. И он ответит!

Пилюгин встал, прошёлся по комнате, разминая затёкшие суставы, и принялся собирать на стол, у него с утра маковой росинки во рту не было. Да и аппетита никакого.

К приходу Анфисы стол был накрыт по всем правилам простецкого гостеприимства. Деревенские разносолы бросались в глаза своей свежестью и сочностью. Анфиса ахнула:

– Папочка, что ты придумал. Это я собиралась сделать сама.

– Ничего, ничего, от такого труда меня не убудет. Зато сядем сейчас и хорошо поужинаем. Ты никого в гости не ждёшь сегодня?

– Нет. Большинство подруг уже разъехались по домам, только я вот задерживаюсь, никак не могу рассчитаться с учебной частью.

Пилюгин покопался в своём сундуке, извлёк оттуда поллитровку и со стуком поставил на стол. Язычок белой её головки так и просился ему в руку.

– Что-то в твоём доме я не вижу рюмок. Непорядок! – заключил он.

– В моём доме головы пухнут от впитывания науки, – ответила Анфиса. – У меня вместо рюмок – книги. – Она подала ему бокал, из которого пила чай. Пилюгин плеснул в него, не глядя, и, крякнув, залпом выпил.

От нервного напряжения он даже не почувствовал вкуса водки. Он видел ожидающий взгляд Анфисы: она с нетерпением желает знать, зачем он приехал. Она чувствует, что дома произошло что-то такое, что заставило отца инвалида сорваться в дальнюю дорогу. Она несколько раз возникала с вопросами и, не получив ответа, замолчала, только внимательный испытующий взгляд её буравил его задубевшую душу. А он никак не мог начать терзать её воспалённое любовью сердце. Он налил ещё, машинально отметив – в бутылке плещется на донышке – выпил и стал усердно заедать, что под вилку попадёт.

– Ну, папа, ты так и будешь молчать, – Анфиса сидела, ни к чему не притрагиваясь. – Не на отдых же ты приехал ко мне. Давай выкладывай, не испытывай терпение.

– А ты ничего ещё не слышала? – Пилюгин вытряхнул остатки водки в бокал, и выпил. Хмель постепенно стал туманить его сознание.

– Что я должна услышать? – Лицо девушки враз вытянулось и побледнело.

– Надюша тяжело больна. Сейчас лежит в больнице, – он уронил голову на руки и сидел, закрыв глаза. – Она хотела покончить с собой, но мы успели вытащить её из петли.

Сначала его слова показались Анфисе бредом опьяневшего от бутылки водки мужика, но увидев, что из сомкнутых его век ручьём струятся слёзы, она обомлела.

– Ты в своём уме? Ты – пьян? О чём ты говоришь? – её охватила дрожь. Наконец до неё стало доходить, что отец совершенно трезв, только он так же, как и она, не владеет собой.

– Неужели Павел каким-то образом довёл её до петли? – Прерывающимся от волнения голосом спросила она.

– Нет… – и Пилюгин, не поднимая головы с рук, с закрытыми глазами, поведал ей всё о случившемся в деревне происшествии, не утаив и того, что готов был застрелить Валерия, в случае его отказа жениться на Надежде.

– А теперь, дочь, что хочешь обо мне думай – но я не мог поступить иначе. Ты сильная и умная и ты уже врач. Ты сможешь устроить свою жизнь, а Надежда молода и глупа. Ты должна ей помочь. – Он поднялся из-за стола, собрал с пола и постелил в углу комнаты половики, под голову, свернув, положил свой орденоносный пиджак, и отключился глубоким сном.

Анфису словно парализовало. Она сидела в кровати безмолвная и неподвижная, будто мумия. В парализованной голове её не шевелилось ни одной мысли, только едва улавливался какой-то отдалённый ритмичный гул, как будто шум морского прилива и отлива. Казалось, она даже не дышала – не было заметно движения груди. Так она просидела всю ночь. Стало светать. В окно пробились первые лучи солнца. Пилюгин поднялся, прошёл в душевую. Там он плескался водой, кашлял, курил. Табачный дым вместе с перегаром вчерашнего застолья расползался по комнате. Анфиса ничего этого не воспринимала. Пилюгин вышел, приковылял к столу.

– Я тебе советую, дочка, – не замечая, в каком она состоянии, как будто продолжая только что прерванный разговор, сказал он. – Пока не поздно сделай аборт. Не ты первая, не ты и последняя. Искони так ведётся. Свои врачи, подружки, сделают так, что снова будешь как девочка.

И тут в мозгу Анфисы словно щёлкнул включатель. Она очнулась и увидела перед собой пропасть, в которую она вот-вот должна шагнуть. Она глубоко вздохнула и подняла голову. Обвела взглядом комнату и вдруг поняла, что всё это время, проведённое в оцепенении, в ней подспудно происходила напряжённая работа. Независимо от критического состояния в её голове протекали мыслительные процессы. И в момент, когда она якобы пришла в себя, она уже имела подробный и верный план своих действий.

– Фёдор Никитич, – медленно и членораздельно сказала она, – до двадцати пяти лет я искренне считала Вас родным отцом. Но сегодня Вы доказали, – Вы настоящий отчим. Вы никогда не сможете быть мне опорой в жизни. Мне до слёз жаль мою сестру, конечно я сделаю всё, что в моих силах, для её благополучия. Но будет ли она счастлива? Вы об этом подумали? Сейчас мне очень тяжело, и ещё тяжелее становится, когда я вижу Вас. И чтобы облегчить мою участь, прошу Вас – сегодня же уезжайте домой. Там Вы нужнее.

– Анфиса, мама нас ждёт домой вместе, – пролепетал смущённый Пилюгин.

– Маме я напишу письмо – она всё поймёт. Так что собирайтесь, а я пойду вызову такси. Оно доставит Вас на вокзал.

На следующее утро, припудрив заплаканные за ночь глаза, она отправилась в институт. Она шла, опустив голову, не глядя по сторонам. Ей было всё безразлично и неинтересно. Она никого не хотела видеть. Единственно, с кем она сейчас жаждала встретиться, – это с профессором Никитиным, чутким, отзывчивым наставником. Она собиралась ждать его столько, сколько потребуется, но дверь его кабинета была уже приоткрыта, и оттуда доносился аромат только что сваренного кофе.

– Ба! Ба! Не галлюцинирую ли я? – удивлённо воскликнул профессор. – Я представлял тебя уже в твоей счастливой Аркадии, после Московской суеты и шума наслаждающейся сельской пасторалью. Но что я вижу: припухшие очаровательные глазки, нахмуренное прекрасное чело. Уж не коварный ли Купидон во всём виновен?

– Мне не до шуток, Василий Илларионович, извините, – сказала Анфиса. – Выслушайте меня, пожалуйста. Вы единственный человек кому я могу довериться.

– В чём дело, девочка моя, – сменил тон профессор, забыв про кофе.– Что случилось? Слушаю тебя внимательно.

– Профессор, помогите мне уехать в Алжир. Я знаю, одна группа уже уехала, а сейчас набирают другую.

– Что ты несёшь, девчонка! – вскинулся профессор. – А как же диссертация? Сколько мы в неё уже сил вложили, и всё коту под хвост? И почему вдруг! Эта кампания началась давно и тебя она совершенно не волновала. А теперь – здравствуйте, я ваша тётя.

– Простите, Василий Илларионович, я всё прекрасно понимаю. Диссертацию я не сорву, с дипломатической почтой буду регулярно высылать вам свои наработки. Но сейчас помогите мне! Для меня – это вопрос жизни или смерти.

– Даже так? – распахнул глаза профессор. – Выкладывай всё начистоту. Если это не криминал, я весь внимание. – Он встал и закрыл дверь.

Выслушав чистосердечную исповедь своей подопечной, профессор долго сидел насупившись, молча тёр ладонью подбородок .

– У тебя как, с французским, нормально? – спросил он, и, не ожидая ответа, опять погрузился в размышления, постукивая карандашом по крышке стола. Что Анфиса прекрасно владеет этим языком, он знал.

– Да-а-а, историйку ты мне выложила, – опять воспрянул он. – В сущности говоря, тебя-то она затронула по касательной. Но я понимаю, в какой ты оказалась ситуации. Хорошо, Анфиса, сделаем так: я сегодня наведу кое-где справки, а ты завтра зайди ко мне приблизительно к обеду.

Но уже вечером этого же дня в вестибюле раздался мелодичный голос Изольды Марковны. Её благородное меццо-сопрано проникало во все уголки коридоров общежития:

– Анфису Романовну к телефону!

Звонил профессор. Он попросил Анфису незамедлительно прийти к нему домой.

С бьющимся сердцем, чувствуя, что дело сдвинулось с места, Анфиса как на крыльях летела к хорошо знакомому ей дому. Она не раз бывала в нём, добрейшая Нонна Арнольдовна, супруга профессора, частенько угощала её по-домашнему чем-нибудь вкусненьким. Но сегодня было не до того. Профессор сразу провёл её в свой кабинет.

– Дело обстоит так, девочка, – не теряя времени, начал он. – Группа уже сформирована, не достаёт только преподавателя в один из филиалов Алжирского университета. Если в самом университете можно обойтись французским, освоенным по институтской программе, так как контингент студентов в нём более менее цивилизован, то в филиалах преподаватель должен хорошо владеть и разговорным языком и потому требования к нему предъявляются особые. Претендент намечается, но его необходимо посылать на стажировку по усовершенствованию разговорной части этого предмета. А это займёт энное время, которое задержит отправку сложившейся уже группы, что нарушает график выполнения договора. Я предложил твою кандидатуру, уверив их в твоём отличном французском. Все тебя знают. Возражений нет. Только нужно найти какого-нибудь француза. Поговорить с ним перед институтской комиссией для составления необходимой справки.

– Ещё чего не хватало, француза… – Нонна Арнольдовна была на посту. – Эти шерамыжники сами своего языка толком не знают, лопочут почём зря. Для местных всё сойдёт. Вот наша Альбиночка собирается прилететь из Парижа – она там, в дипломатической миссии служит – вот она с тобой и поговорит. Вот тебе и будет настоящая справка. Я сейчас ей позвоню, чтоб она не задерживалась.

На этом и порешили.

Уже сидя в самолёте, под ровный гул турбин лайнера, перед Анфисой вставали тревожные дни пролетевшего месяца. Благодаря бескорыстной помощи профессора и его семейства, близко к сердцу принявших печальную её участь, все бюрократические препоны были благополучно преодолены, согласованы и утверждены. Провожать пришла вся их семья. Анфисе только сейчас стало ясно, как уважают её эти, в общем-то, чужие ей люди. Она со слезами на глазах благодарила их за всё для неё сделанное. Они напутствовали её всяк по-своему. Альбина огорошила её, шепнув на ушко, что беременность ещё пока не заметна (Анфиса считала, что данный факт она держит в глубокой тайне). Но она советует перед представлением в посольстве и университете одеться во что-нибудь свободное, не обтягивающее формы тела. Там жарко и на это никто не обращает внимания.

– Хотя там все бабы постоянно брюхатыми ходят. Так что не переживай – обойдётся.

Профессор отвёл её в сторону.

– Не буду скрывать, Анфиса, как я огорчён твоим неожиданным решением, но, надеюсь, что наше сотрудничество не прекращается, – сказал он, пожимая ей руку. – За те два года, которые ты проведёшь в Африке, мы подготовим потрясающую диссертацию. Ты моя надежда и я в тебя верю. – И, подумав, добавил, отводя глаза в сторону. – Да, вот ещё что – через посольство разыщи Умарову Фариду, ты её знаешь – не раз вместе на семинарах участвовали. Она уехала ещё год назад. Освоилась там, пользует аборигенок по женской части, и может тебе пригодиться. Я ей отправил записочку – она в курсе дела.

Подобные воспоминания успокаивающе действовали на её издёрганную нервотрёпками душу. Всё будет хорошо – думала она и, наблюдая в иллюминатор за плывущими где-то внизу облаками, слушая умиротворённый рокот двигателей за бортом, она незаметно задремала и очнулась только тогда, когда самолёт, чиркнув колёсами шасси по бетону, покатил к стоянке аэропорта.

«Каир!» – объявила стюардесса.

К отделению милиции Павел пришёл, едва первые проблески утра робко коснулись тёмных, пугающих неизвестностью стёкол, окованных железом окон, «ментовки». Дверь была заперта изнутри – Павлу пришлось несколько раз постучаться, прежде чем она распахнулась, и на крыльцо вышел заспанный дежурный.

– Вот народ, – зевая, заговорил он, – и минутки не дадут вздремнуть. Ну что там у тебя? Украли что? Пить надо меньше.

– Вообще-то я по поводу явки с повинной, – смутился Павел, не ожидавший равнодушного приёма. Он воображал, что его сцапают ещё на подходе к Участку и наденут наручники.

– И что же ты успел натворить такого, что спозаранку идёшь сдаваться и добрым людям спать не даёшь, – удивлённо глянул на него милиционер.

– Моя фамилия Громов и я нахожусь в розыске, – совсем заскучал Павел.

– Громов? – дежурный закатил глаза, делая вид, что копается в памяти. – Ну, ты пока посиди на скамейке, а я пойду, наведу справки, какой ты есть Громов.

К телефону на другом конце связи долго не подходили. Понятно, время самого крепкого сна.«Щас Иван Петрович навтыкает мне добрых утров» – страдал дежурный. Наконец в трубке щелкнуло, и раздался заспанный недовольный голос начальника:

– Что у тебя там, Васяев, такое случилось, что начальству чуть свет покоя не даёшь?

– Иван Петрович, тут парень один пришёл сдаваться с повинной.

– Если он пьяный, гони его в шею. Наверно переночевать хочет.

– Я ему примерно так и сказал, но он не уходит и говорит, что находится в розыске.

– Ты фамилию хоть спросил у него?

– А как же, Иван Петрович. Громовым он назвался.

– Громов! – трубка в руке дежурного подпрыгнула от взорвавшегося голоса начальника. – Где он сейчас?

– Под окном на скамейке сидит.

– Если убежит, отдам тебя под суд! – гремела трубка. – Спокойно заведи его в дежурку и не спускай с него глаз. Я сейчас приеду.

Павла уже стал пробирать предутренний холодок, когда вышел дежурный.

– Ну, что сидишь, дрожишь – заходи, раз пришёл. Погрейся, пока начальство приедет.

В дежурке было накурено, но тепло. Павел приткнулся в углу комнаты на свободной табуретке и, не заметил как, задремал. Его разбудил бешеный визг тормозов, остановившегося под окном автомобиля. В дежурку стремительно вошёл среднего роста, начинающий полнеть, майор. Без головного убора и в кителе нараспашку, он всем своим видом представлял собой поднятого по тревоге служаку.

– Так вот ты какой, Громов, – сказал он, глядя в лицо вставшему ему навстречу Павлу.– Сам пришёл! Долго же ты шёл. Ну, сейчас не до разговоров. Васяев, отведи его в предварилку, там сегодня никого нет, пусть выспится хорошенько. Ему предстоит трудный день.

Павел шагнул в камеру и огляделся. Средних размеров комната со скамьями во всю длину стены по периметру. Под потолком тускло горящая лампочка. И привычная ему тишина, как в лесном бункере.

– Располагайся, милок, – гостеприимный мент обвёл рукой помещение. – Теперь здесь всё твоё. Бегал бы себе и бегал, пока не поймали. А он, на тебе! Заявился. И сам в капкан залез, и людей ни свет, ни заря взбудоражил. – Заключил он и, закрывая, хлопнул дверью, лязгнувшей металлом, как показалось Павлу, на всю округу.

ГЛАВА 11

На исходе третьего года из тех десяти, назначенных Павлу по приговору, он вполне освоился в новых, непривычных для него условиях. За время пребывания «за колючкой» он убедился, что не так уж и страшен чёрт, как его малюют. Хотя до суда, будучи в томительной неизвестности об исходе дела, сколько ему намотают, он интересовался у бывалых сокамерников, что же такое тюрьма? И наслушался такого!..

Если свести воедино всё почерпнутое из рассказов опытных блатарей, то выходило, что там… – обязательное угрожающее поднятие указательного пальца вверх – принято решение покончить с существующим до сей поры неоправданным либерализмом в местах заключения. Лысый сказал: в тюрьме должно быть тяжело и страшно. Пусть тот, кто её прошёл, с ужасом будет вспоминать о ней и другим закажет туда попасть. Василий же, изредка навещавший друга, успокаивал его:

– Да ты не бойся! Везде люди, и в тюрьме их много хороших.

В коридоре, куда выходила дверь из зала суда, гомонила толпа завсегдатаев этого заведения, привлечённых неординарностью предстоящего разбирательства. Здесь же томились и родные Павла, приехавшие в город, не смотря на то, что, в связи с исключительностью содеянного, его дело слушалось в областном Народном суде при закрытых дверях. Было шумно. Дверь то и дело открывалась, люди заглядывали в помещение, кричали что-либо в поддержку обвиняемого. Милиционер сначала выходил, чтоб утихомирить взволнованный народ, а потом встал перед входом, и стоял, как часовой на посту, не двигаясь с места.

И судья, и Народные заседатели, учитывая характер преступления и моральный облик убитого, были предрасположены в пользу подсудимого. Все перипетии совершённого злодейства были до тонкости изучены и ясны, разбирательство данного дела заключалось только в подтверждении следственных выводов.

Вопреки убеждениям друга, что «вышка» ему не грозит и всё ограничится тюрягой, Павел ощущал себя уже не принадлежащим к этому миру, и находился будто в стоянии невесомости. Он не чувствовал под собой скамьи, на которой сидел; автоматически отвечал на задаваемые ему вопросы; выступления адвокатов и судебные прения доносились до него словно издалека. От последнего слова отказался, так как в ошалелую голову ничего путного не приходило.

Противопоказаний и опровержений не случилось, судьи ушли в совещательную комнату, а публику пригласили в зал для оглашения приговора.

Он смотрел на рассаживающуюся по местам, жужжащую пчелиным роем, ораву праздных зевак, и ему казалось, что эти люди пришли сюда в предвкушение интересного спектакля художественной самодеятельности, и совсем не предполагал себя главным действующим его лицом. Но, разглядев среди них, дорогие с детства лица, в мятущейся, издёрганной душе его разлилась тёплая волна, тотчас же сменившаяся горьким чувством страшной вины перед ними. А когда в зале раздалось обязательное: встать, суд идёт, и из раскрывшейся за судейскими столами двери вышли со строгими лицами заседатели, у него вообще перед глазами всё поплыло. Он старался вслушиваться в зачитываемый приговор, но деморализованный слух улавливал только несвязные отрывки, произносимые монотонным голосом:

– Именем Российской Советской социалистической Республики… Умышленное убийство… Статья уголовного кодекса… Умышленное убийство в состоянии сильного душевного волнения… Продолжительное время находился в розыске… Явка с повинной… Десять лет строгого режима.

При этих словах в зале раздались одобрительные возгласы и взрыв рукоплесканий. Кто-то кричал браво! кто-то требовал сбавить срок или отпустить на волю сразу из зала суда. Павел постепенно стал приходить в себя. Его окружили родные, которым разрешили проститься с ним.

В СИЗО, где располагался сборный пункт, откуда осуждённых перевозят в тюрьму пересыльную, для отправления их на постоянные места пребывания, пришёл Василий. Он поговорил о чём-то с сержантом, командиром конвоя, стоявшего у дверей, и Павла вызвали в комнату для свиданий. Комната была обычной, без перегородок и решёток; вдоль одной стены стояла скамья для встречающихся, а у противоположной стены на стуле сидел солдат с винтовкой. «Пусть поговорят, – сказал ему сержант, – не мешай». Солдат, видимо, старый служака, всякого повидавший за годы своей службы, заметно скучал. Он прислонил винтовку к стене, засмолил толстенную цигарку. Комнату заполнил, резко ударив в ноздри, густой махорочный дым.

– Ну, как ты теперь себя чувствуешь? – спросил Василий, когда они уселись. – Одно испытание закончилось – второе ещё не начиналось. А оно самое главное в твоей жизни. Завтра утром вас увозят в Сызрань, а там… кого – куда.

– Вася, а как вести себя в тюрьме? – задал Павел, мучивший его вопрос.

– Да обычно! Будь самим собой, не строй из себя очень крутого – ведь ты убийца!. Парни с таким преступлением делают большую ошибку, представляясь в камере героем, которому море по колено. Помни, там опытный и не всегда «отпетый» народ. Кем бы ты не старался казаться, тебя там «раскусят», и поставят на место, которое ты заслуживаешь. Будешь ерепениться – обломают.

– Не представляю, как в первый раз зайти в камеру? Ведь там одни преступники.

– А ты кто? Ты, дружок, привыкай теперь к новому положению. В камеру? … зайдёшь, всех поприветствуешь. А там смотрящий[3] всё расскажет и на «пальму[4]» определит. Главное – меньше говори, больше слушай. И, заруби себе на носу: в карты не играй, не зажиливай передачи, если они, конечно, будут – отдавай всё на общий стол.

Павел долго рассказывал Павлу о порядках в тюрьме, об иерархии в камере, объяснял как вести себя в тех или иных обстоятельствах, и многом другом, с чем может он столкнуться в заключении. Его прервал, заглянувший в комнату сержант: «Пора заканчивать, сейчас арестантов поведут на обед».

– Запомни, – наставлял Василий друга на прощание, – первым не задирайся, но и в обиду себя не давай. Ты можешь за себя постоять.

Всё было так, как и предсказывал Василий.

Павла направили в тюрьму строгого режима в Иркутской области. Все эти дни (сортировки, комплектовки, отправки) прошли для него как в тумане. Но, когда поезд, наконец, тронулся и, набирая скорость, стал быстрее и быстрее отсчитывать телеграфные столбы, в возбуждённой толкучке водворился кое-какой порядок; в глубине теплушки раздались мелодичные звуки гитары, и задушевный голос запел проникновенное:

«Сиреневый туман в вечерней дымке тает.

Над тамбуром горит хрустальная звезда.

Кондуктор не спешит, кондуктор понимает,

Что с девушкою я прощаюсь навсегда».

Павлу стало невыносимо грустно. Он не заметил, что плачет, и слёзы ручьём текут по его щекам. Душу до крови резануло осознание действительности в содержании, не слышанной ранее, песни. Перед глазами стояло милое, печальное и тающее в сумраке времени, лицо Нади. Она не пришла даже на суд, хотя Павел надеялся увидать её там в последний раз. Он посчитал, что она ещё слаба и не оправилась после больницы. Он не знал всей подоплёки происходящего в деревне, а сёстры, щадя его самолюбие, даже не заикались о случившемся. Он отвернулся лицом к стене и плакал, уже не сдерживаясь. Плакал молча, затаённо. «Навсегда, навсегда…» – тягостно стучало сердце в такт перестуку колёс.

В этапе он вёл себя так, чтобы лишний раз не попадаться на глаза конвойным. Выполняя свою рутинную работу, они видели в своих подопечных только одушевлённую тупую массу, стадо, которое надо вовремя и без происшествий доставить по назначению, и потому резко одёргивали арестантов, своим поведением выходящих за рамки дозволенного. Он почувствовал себя личностью, когда его, отделив от этапируемых, после грохота и скрежета железных дверей, повели по гулким переходам и лестницам в таинственное чрево узилища. Он уже стал осваиваться со своим новым положением и спокойно разглядывал возникающую перед ним обстановку. В первую очередь бросались в глаза жизнеутверждающие плакаты и транспаранты: «Милиция – слуга народа!» или «Твоя судьба в твоих руках!»; «На свободу – с чистой совестью!»

Коридору, куда его привели, казалось, и конца не будет. По обе стороны наглухо закрытые двери; часто встречались решётки ограждения, рассекающего проход на отдельные зоны, двери которых были заперты и приходилось ждать, когда их откроют. Постельные принадлежности, выданные ему сразу после определения камеры, где ему жить, оттягивали руки, и Павел был уже рад, когда тюремщик, отмыкая замок двери на очередной разделительной решётке с табличкой «Третий отряд», объявил, наконец:

– Ну, вот она – твоя хата[5]. Живи и радуйся.

Перед глазами красовались аккуратно отштампованные на двери цифры номера: 113. Павел глядел на него и гадал: что его ждёт за этой дверью, что сейчас распахнётся перед ним. Страшнее всего неизвестность.

Пока конвойный возился с ключом, открывая дверь, Павел набирался мужества, предполагая войти в камеру, как в клетку с дикими зверями. Заметив его упадочное состояние, конвоир, солдат чуть постарше Павла, подбодрил его:

– Не менжуйся, мы все здесь в тюрьме, – и, пропуская его вперёд, крикнул: Принимайте новичка! – И заскрежетал замком.

Павел несмело шагнул вперёд и оказался в довольно вместительной комнате, заставленной двухъярусными металлическими нарами торцами к стене. Впереди, на высоте человеческого роста окно с решёткой, за которой, с внешней стороны, толстые металлические жалюзи. На потолке, заклеенном журнальными вырезками (в основном амурной тематики), яркая лампа дневного света. У двери, слева, рядом с раковиной, занавеска из простыней закрывает вход в закут, где (после он узнает) располагается вход в «парашную[6]» кабину. Стены до уровня верхних нар оклеены цветными простыням, а выше всё теми же журнальными вырезками. Вся камера в верёвочных растяжках, на которых во множестве висит бельё или одежда. На нижних нарах самодельные занавески. Они же и на окне. Посредине небольшой стол с двумя лавками. За ним четверо – одни пьют чай, другие играют в шахматы. В помещении людно. Он заметил; все одеты по-домашнему, кто как: лежат, сидят, стоят, ходят. Раздаётся, видимо привычный для обитателей, непрестанный гул разговоров, смех; где-то в дальнем углу отчаянно спорят картёжники. Где-то звучит громко включённый радиоприёмник.

Когда он вошёл и, поздоровавшись, в нерешительности замер у порога, движение разом приостановилось, всё стихло. Все головы повернулись в его сторону, всё внимание было обращено на него.

– К кому мне обратиться как к старшему? – нарушил молчание Павел.

– Значит, мокрушник в нашу хату направлен, – сказал один из сидящих за столом. Павел понял, что здесь о нём уже всё известно. – Ну, иди сюда, я – старший. Давай рассказывай, как ты дошёл до жизни такой.

Павел приблизился к столу и сразу же очутился в окружении любопытствующих, в основном молодёжью. Но были кадры и солидного возраста – тот же смотрящий. Лица людей, с которыми Павлу предстояло жить, вопреки ожиданиям выглядели обыкновенными, только некоторые из арестантов показались ему крайне неприятными, что в будущем это впечатление перерастёт в твёрдую антипатию, серьёзно повлиявшую на взаимоотношения, не сложившиеся в дальнейшем.

Отовсюду посыпались вопросы: всем хотелось в подробностях представить момент убийства.

– Я ничего не помню, – волновался Павел. – Всё было как во сне. Я до сих пор не верю, что смог убить человека.

Зэк, назвавшийся старшим, молча внимательно смотрел на новичка. Потом поднял руку, привлекая к себе внимание.

– Ша! Дайте пацану в себя прийти, – все враз разбрелись по своим местам. А он, обращаясь к Павлу, серьёзно продолжал. – Садись за дубок[7], буду тебя вводить в курс нашей жизни. Тебе повезло, парень, ты попал в одну из лучших камер тюрьмы. В других народу гораздо больше. Я в хате смотрящий за положением, зовут меня Анатолий, по-здешнему Толян. Лагерный – пацан до шестидесяти лет. Здесь всё делается через меня. Тюрьма на воровском положении. На тюрьме вор Малхаз Кипиани. К нему можно обращаться только по серьёзным вопросам. Подъём – в пять часов. Полтора часа свободного времени, занимайся своими личными делами. Развод в шесть тридцать. Дневальные по графику. В их обязанности: наводить порядок и чистоту в хате. По утрам выносить и мыть «парашу». Пока достаточно. Остальное, если репа не пареная, допрёшь сам. Место твоё рядом с Умидом. Он почти с такой же статьёй к нам пришёл.

– Вот будет прекрасная парочка – чёрный и тёмный, – зареготал один из антипатичных Павлу зэк.

– И оба – комолые, – подхватил кто-то. Разразился общий смех.

– Ша! – снова повысил голос смотрящий. – Время покажет, кто есть кто.

Непонимая причины вызвавшей такое оживление в камере, Павел, смущаясь, уложил свои пожитки на верхний ярус нар рядом с приветливо улыбающимся широколицым, узкоглазым азиатом. Тот, не обращая внимания на разыгравшееся веселье, стал помогать ему устраиваться на новом, непривычном, постоянном месте. Так состоялось их знакомство, соединившее молодых заключённых, как оказалось, на всю жизнь.

Своего бракосочетания с Надей Валерий особо не афишировал. После окончания судебных треволнений (которые, кстати, его не коснулись), по-тихому расписались по месту прописки мужа. Но свадьбу справили по-деревенски шумно, многолюдно: близкой родни у невесты не счесть, а со стороны жениха, – родители да Тимофей Кузьмич с супругой. Колосовы предпочитали сыграть её в городе, заказать соответствующее для этого случая помещение, но Фёдор Никитич настоял на проведении этого празднества у себя, в деревне, чтобы все в их округе знали, что его дочь выходит замуж.

Были: и свадебное платье, и вальс Мендельсона… Наступил "медовый месяц"…

А весна, не смотря ни на что, пришла в своё время. В поле нужно было уже начинать кое-какие предпосевные работы, требующие присутствия агронома. Но Валерий посчитал неприемлемым для себя пребывание в районе, где, по понятным причинам, его имя стало нарицательным. Он написал заявление об увольнении, которое председатель, скрепя сердце, подписал. Дело осложнялось тем, что Валерий не отработал в колхозе условленных при направлении трёх лет. Но, учитывая сложившиеся обстоятельства, Колосов старший надеялся, каким-то образом, благодаря своим связям, всё уладить.

Сразу после свадьбы супруги поселились в квартире Колосовых, в комнатах, в которых Елена Ивановна предполагала видеть хозяйкой совсем другую сноху. Первое время все чувствовали себя скованно, не знали как себя вести и о чём говорить с нечаянной невесткой, как снег на голову свалившейся в их семью. Надя дичилась нежеланных родных. Старалась не показываться из своей комнаты, и выходила только когда Елена Ивановна звала её к столу. Она знала о щадящем приговоре Павлу, и мысленно была с ним. Валерия она не подпускала к себе, одно его прикосновение к ней приводило её в ужас. Спали они раздельно.

Попытка мужа в первую ночь возлечь с ней, вызвала в ней безумный страх, заставивший её, не сдержавшись, во весь голос закричать и заплакать, переполошив домочадцев, после чего Валерий лёг на диван и больше не тревожил её. Он осознавал, что Надя, напуганная жестоким овладением ею, испытывает нечто непреодолимое перед соитием. Но не подозревал, какое омерзение и страх испытывала она только от одной мысли, что ей опять будут раздвигать ноги и вставлять в неё что-то, причиняющее ей боль. Её охватывала паника. Валерий пытался успокоить её. Говорил, что плохого он ей не желает, что это естественное отношение между мужем и женой, каковыми они являются.

– Не трогай меня, Валера, – шептала она, дрожала и куталась в одеяло.

– Но так не может продолжаться вечно, когда-то же мы должны быть близкими, – настаивал он. – В ответ она забивалась в угол и сверкала полными слёз, широко распахнутыми в страхе, глазами.

По утрам, выходя из спальни, и видя сочувствующие взгляды родителей, он смущённо опускал голову.

– Ничего, ничего, сынок: стерпится – слюбится, – успокаивала его мать.

Между собой родители часто старались теоретически разрешить возникшую у сына проблему.

– Лена, поговори с ней по душам, как женщина с женщиной. Тебя-то она должна понять.

– Какую роль при этом ты мне отводишь, Гриша? – отвечала Елена Ивановна. – И в какое положение ты ставишь сына? В этой ситуации решающее значение имеет его инициатива. Разве я не права?

Между тем Григорию Валентиновичу, неизвестно какой ценой, всё-таки удалось добиться для сына разрешения на самоопределение в трудоустройстве. Шло время. Валерий ежедневно обивал пороги управлений и ведомств в поисках работы в городе, и неизменно везде терпел фиаско. Во всех учреждениях все штаты укомплектованы, приходите несколько позже, может быть… Даже точно зная, что в такой-то организации имеется свободное место, соответствующее его специальности, и, претендуя на него, он получал отказ по стандартной причине: вы опоздали, на эту должность уже оформлен высококлассный специалист. У Валерия голова шла кругом – он не знал, что и думать по этому поводу. Прояснилось всё, как всегда– неожиданно.

В театральный сезон этого года в городе гастролировала какая-то столичная модная труппа, которую престижно было посмотреть, – молодёжь валом валила. В театре, сидя в кресле, Валерий положил ладонь на талию жены, надеясь на её ответное тепло, но почувствовал её внезапное окаменение, убрал руку. Едва досидев до антракта, Надя резко поднялась и устремилась к выходу. Валерий едва поспевал за ней и в фойе, взяв её под руку, повёл в буфет. Впервые в театре, в окружении блестящей публики от волнения она вся пылала, и он понимал, что ей не мешало бы чем-то охладиться. В буфете извечный ажиотаж. Они пристроились за одной, весело щебечущей парочкой. В чуваке[8] Валерий сразу узнал своего однокурсника Роберта Князева – Роба, как его звали друзья. Его спутница – Тамара из параллельного группы, – одна из первых красавиц курса, мечта институтских донжуанов. Кто они, муж и жена или?.. Он тронул его за плечо:

– Роб, ты ли это? Здорово.

– Хо, хо! Смотрите, кто пришёл! – завопил дружок. – Томка, помнишь, мы только вчера о нём вспоминали. Наслышаны, наслышаны. А это, как я понимаю твоя законная супруга. Ну, давайте знакомьтесь с моей женой.

Оставив в очереди сразу сблизившихся женщин, и наказав им обслужить себя самим, не дожидаясь их, друзья вышли в курилку.

– Ну, Валёк, отхватил ты гирлу[9], Аньке с ней рядом не стоять. Давай, рассказывай, как твои дела идут? Чем ты сейчас занимаешься? – засыпал Роберт вопросами однокашника.

Валерий рассказал ему о своих мытарствах в поисках источника заработков.

– Понимаешь, сидим с женой на шее родителей – кусок в рот не лезет, а я ничего не могу поделать. Нет мест, и всё! Хоть на завод иди. – Валерий с досады затянулся на пол сигареты.

Роберт какое-то время молча курил, глядя, как табачный дымок струится к потолку, затем раздумчиво сказал:

– Тебе повезло, Валёк, что ты меня встретил. Слушай, у нас в НИИ появляется вакансия. Уходит на пенсию, если уже не ушёл, зам завлаба. Место освобождается, я точно знаю. И оно как раз для тебя. В институте вся лаборатория была на тебе. Дадим тебе рекомендации, в альма-матер возьмём характеристику. Не откладываем дело в долгий ящик – завтра я собираю информацию о пенсионере и звоню тебе. Будь на связи.

Мероприятие провернули оперативно. Чтобы кто-то не опередил бедолагу, задействовали даже самого пенсионера, который должен уволиться в день оформления протеже. Заведующий лабораторией, просмотрев представленные претендентом на вакантное место документацию и рекомендации, выразил своё согласие, объяснив его тем, что молодой толковый заместитель ему предпочтителен. Но он подпишет заявление о назначении Колосова на эту должность только после регистрации его в отделе кадров. Таков порядок.

Умиротворённый Валерий, вежливо постучав костяшкой согнутого пальца в дверь, вошёл в кабинет кадровика. К его вящему удивлению за судьбоносным столом вместо кого-то из плеяды отставников с военной выправкой, обычно заправлявшими подобными отделами предприятий, перед ним была дебелая фря, тазовой частью своей фигуры занимавшая значительный объём кабинета. Розовые, будто свекольные, пухлые щёки, кроваво красные губы бантиком, размах нарисованных бровей – трафарет крыльев альбатроса: всё это создавало фееричную картину, мешающую сосредоточиться на чём-то одном в её облике. В кабинете витал стойкий аромат дорогих духов. В памяти мгновенно вспыхнуло чьё-то, давно вычитанное изречение, заставившее Валерия усмехнуться про себя: «Если от женщины несёт духами, значит, она плохо пахнет».

– Так… Что там у вас, давайте, – не отвечая на приветствие, она протянула руку за папкой с документами. Прочитала заявление, отложила его в сторону и, перебирая документы из папки, рассуждала. – Заместитель завлаба нам нужен… Вот рекомендации хорошие. Вот диплом неплохой. Вот справка с последнего места работы… Агроном. Зазимский район. Колхоз …. Тааак… – Её, «нафабренные» до слипания, ресницы взметнулись, и, не изменяя положения головы, она своими крашенными синькой круглыми глазами уставилась на Валерия. Затем сложила все бумаги в папку, выпрямилась, откинувшись на спинку стула. Помолчала.

– Знаете, Колосов, – заговорила она через некоторое время. – Вообще-то мы уже ведём переговоры с одним профессиональным агрохимиком, и вот так вот сразу принять решение о вашем назначении на должность завлаба, по-моему проявление неуважения к заслуженному специалисту. Но так как за вас ходатайствуют уважаемые в сфере нашей деятельности люди, также неэтично их рекомендации оставить без внимания. Давайте поступим так. Вы оставляете документы у меня. Сегодня, в конце рабочего дня, у нас состоится плановое совещание, там я поставлю на рассмотрение и этот ваш вопрос. А вы придёте завтра за результатом.

Выслушав весьма «тонкую» дипломатию кадровой дамы, Валерий понял, что и здесь ему корячится[10] облом. Но всё же на утро он поспешил в НИИ к началу рабочего дня и угодил в самый тот момент, когда разрешились все загадки неудач его трудоустройства.

Подойдя к двери отдела кадров, он услышал, что в кабинете происходит телефонный диалог. Разговор ведётся на повышенных тонах, громко, и в коридоре отчётливо слышно всё, что говорит начальница. Тема дискуссии, Валерий сразу понял, касалась его лично. Вот пауза – она слушает, что говорит её оппонент.

– А вам известно, что он замешан в изнасиловании школьницы, – это её голос.

Продолжительная пауза. Она слушает.

– Вы были на срочном расширенном заседании партактива, где решался вопрос о моральном состоянии кадров организаций с преобладающим молодёжным контингентом. Вы слышали, что говорил секретарь обкома?

Продолжительная пауза.

– Я, как ответственная за подбор специалистов в наше учреждение, категорически против его кандидатуры, что бы вы мне не говорили.

Пауза.

– За свои моральные качества ответственность я несу самолично. Они не влияют на климат в коллективе, – слышен грохот бросаемой на рычаг трубки.

«Вот где собака зарыта, – подумал Валерий. – На этом закончим бесполезное испытание судьбы».

– Поработаешь некоторое время у станка, – успокоил его отец. – Поступай в технологический институт. Будешь технарём. Всё наладится – ты молод, не поздно ещё всё начать сначала.

Валерий стал морально готовиться к поступлению на завод. Но, побывав в отделе кадров одного предприятия, он также получил от ворот поворот: мол, государство пять лет тратилось не для того, чтобы человек, бесплатно получивший высшее образование, не вернул свой долг. Круг замкнулся.

Валерий психовал, и, не сдержавшись, однажды высказал Наде всё, что думал по этому поводу, обвинив её во всех своих неприятностях. Это ещё более отдалило их друг от друга. Надя окончательно замкнулась в себе, и связывало их теперь только условность супружества.

Решение проблемы пришло со стороны, откуда не ждали.

Неожиданно палочкой-выручалочкой явился Тимофей Кузьмич, который после случившейся злополучной истории с агрономом, не терял связи с фронтовым другом. Где-то в глубине души у него застряла колючка. Ему казалось, в поразившей всех умопомрачительной свадьбе, связавших накрепко двух несчастных созданий, есть доля его вины. Взбрело в голову, что это он в ночном разговоре с Пилюгиным, уговаривая забрать из милиции Надино обвинение Валерия в своей беде, натолкнул его на мысль породниться с Колосовыми. Хотя он имел в виду женитьбу Валерия на Анфисе, но прозвучало это, как позже до него дошло, неопределённо и двусмысленно, что могло подвигнуть, обезумевшего от горя и гнева бригадира, к решительным действиям. Это необоснованное самобичевание не давало ему покоя: он боялся глядеть в глаза молодожёнам. Он не знал, что роковое решение, таким способом обеспечить благополучие поруганной дочери, пришло Фёдору сразу, в первые трагические дни. И слова председателя лишь укрепили его в правоте своей задумки.

Чтоб не опоздать на какое-то ответственное утреннее заседание в родном Управлении, он приехал в город уже под вечер, и, не желая останавливаться в гостинице, позвонил Колосовым. Григорий Валентинович в приказном порядке обязал его приехать к себе домой – места всем хватит.

После традиционного гостеприимного застолья, – за которым Надю было не узнать, она вся светилась, и не умолкала, закидывая гостя вопросами о деревенских новостях, – друзья вышли на балкон, куда Валерий предусмотрительно вынес два стула. Было свежо и тихо, что располагало к задушевной беседе. Прохладный вечерний ветерок подхватывал табачный дым, и уносил его в темноту. Задумчиво глядя в ночь, Тимофей Кузьмич, не прерывая, выслушал печальную историю жизни сына своего друга. Затем, стряхнув пепел с папиросы за балкон, сказал:

– Этого можно было ожидать, Гриня. Истерзанная Надюша не скоро придёт в себя, – и, раздумчиво помолчав, продолжал, – мне в голову сейчас пришла мысль, где найти выход из создавшейся обстановки.

Колосов с надеждой поглядел на приятеля.

– В сущности, говоря, – продолжал председатель, – я приехал на какое-то «пожарное» собрание. Слухи идут, что это связано что-то с целиной. Там за годы освоения новых земель проделана громаднейшая работа: распаханы плодороднейшие площади. Повышена урожайность в несколько раз. На неосвоенных ещё площадях понастроено новых совхозов до пропасти. Но вдруг остро встал вопрос, – нехватка специалистов. Первопроходцы работали по договорам, и теперь разъезжаются кто куда. Молодёжь, отбудут свои обязательные три года после института и только их и видали. Вот я и подумал: а что если ребята уедут на некоторое время. На новом месте и жизнь пойдёт другая. И Наде ничего не будет напоминать о прошлом. Глядишь, всё и наладится. Валера дело знает, мы дадим ему отличную характеристику, так что не пропадут. Только бы он не сдрейфил.

– Это самый верный выход из положения, – взбодрился Колосов. – А с Валерием всё будет как надо.

– Тогда мне нужно позвонить шофёру, он ночует у своей сестры, чтоб он подъехал утром пораньше. Мне до собрания нужно встретиться кое с кем.

Интуиция не подвела старого служаку. На совещании разбирались именно те проблемы, о которых вчера говорил Тимофей Кузьмич. Когда дело дошло до подбора кандидатур на отправку в Целиноград, одной из первых в списке значилась фамилия Колосова с припиской: женат, нуждается в жилплощади для семейных.

Известие о том, что они с Валерием переезжают в далёкую, неизвестную до этого, Кустанайскую область, удивило и обрадовало Надю. Она представила себя в новом мире, где её никто не знает. Что, как ей казалось, никто не смотрит ей вослед – кто с сочувствием, кто с усмешкой. И в то же время в её сердце закрадывались волнение и тревога: ведь теперь она становится полностью подвластной человеку, которого она всеми фибрами души не воспринимает как мужа.

В семье Колосовых витало приподнятое настроение. Как будто с плеч сняли непомерный груз: все облегчённо вздохнули. Григорий Валентинович и Анна Ивановна на правах опытных в жизни людей взяли на себя заботу о сборе в дорогу, а молодым предоставили время на расставание с прошлым. Валерий отвёз жену к родителям в деревню. Надя пожелала перед отъездом пожить с недельку дома: когда-то ещё придётся поговорить по душам с мамой, прижавшись к ней, родимой. От неё она узнала, что Павла осудили на десять лет строгого режима. По его статье могли бы дать и восемь, но он долго был в бегах и, хотя и явился с повинной, ему всё равно при вынесении приговора это учли.

– Слава Богу, что всё благополучно обошлось, – перекрестилась Дарья Степановна. – А там, глядишь, за хорошее поведение досрочно освободят. Дочка, да он же совсем молодым вернётся. – Обрадовано заключила она, совсем позабыв об истинном положении, в котором оказалась дочь.

– Слава Богу, слава Богу, – шептала, заливаясь слезами, Надя. – Он ещё может быть счастлив.

Оставшись без жены, Валерий не знал, чем себя занять. Поэтому всё свободное время он посвящал встречам с друзьями. Ходил с ними по пивным, на танцплощадку в парке, смотрел, как веселятся сверстники, самому ему уже не до танцев сейчас. Подолгу просиживали просто за разговорами, делясь разными впечатлениями и новостями. От них он узнал, что Аня вышла замуж за Славика Кирсанова и сейчас живёт в Германии. Это мало тронуло его. Он даже немного порадовался за неё, что она устроила свою жизнь, что не одинока по причине его непостоянства. Он до боли в сердце переживал потерю Анфисы, затерявшейся где-то в просторах жаркой Африки и не доступной ему, даже если он, бросив всё, ринется к ней. Он лишился любящих его и сам их любящий. И, как компенсация утраченного, судьбою ему дано милое юное существо, не испытывающее к нему никакого чувства, кроме отвращения и ненависти, и которое ему придётся настойчиво, терпеливо приручать и завоёвывать, так как соединены они на век не сердечными узами, а строгой волей повелителя и силой оружия.

ГЛАВА 12

За время, вынужденно проведённое бок о бок с Умидом, Павел всей душой привязался к этому добродушному и приветливому мусульманину. Как-то незаметно они сблизились, между ними завязались крепкие дружественные отношения.

Почти ровесники – Умид на год старше – оба рослые, плечистые, мускулистые: они выделялись в разухабистой воровской братве своей покладистостью и дружелюбием. Учитывая их юность, и возникшую между ними согласованность, смотрящий включил их в паре в список дежурства по камере. И когда подходила их очередь, они добросовестно выполняли все полагаемые по обязанности работы: выносили и мыли до блеска парашу, драили полы, проветривали помещение. Никогда не возникало нареканий по результатам дежурства друзей. Также удачно получилось у них и с работой. На воле Умид работал шофером. У него сохранилось удостоверение на право управлением автомобилем, попросту права и потому, его, как самого добродушного зэка, на зоне определили в гараж на грузовик, обслуживающий внутрихозяйственные объекты. А их было достаточно: разные мастерские, подсобное хозяйство, прачечная, пищеблок и т.д. и т.п. Как-то в разговоре Павел упомянул о своей привязанности к автомобилю, что он разбирается в его устройстве и запросто определяет и устраняет возникающие неполадки в механизме двигателя. Это и определило его судьбу.

Однажды Умидова «ишакарба», так любовно называл он свою машину, отказалась трогаться с места. Минутами крутит он стартёр, но мотор молчит и всё тут. Не хочет запускаться. Он залез под капот. Всё, что знал, всё применил и испробовал – бесполезно. «Искра в землю ушла!» – шутили водители вольнонаёмники и, смеясь, спешили к своим «Газикам». Ни у кого нет времени на помощь. Тюрьма. Дисциплина. Настал момент, когда на площадке автопарка осталась сиротливо стоять одна «арба» Умида.

– Ну что, Умид, не заводится? – подошёл к нему завгар. – Бензонасос проверил? Искра есть?

– Всё испытал, ничего не получается.

– Да…, подводишь ты меня, брат. Вчера звонили с лесопилки, там завал: кругом отходы, работать невозможно – нужно вывозить. Я обещал, что сразу с утра ты к ним заедешь, а у тебя, видишь ли, мотор забарахлил. Что делать? Механик с полковничьим "уазиком" возится, пока не отремонтирует, тот его не отпустит. Пила остановится – скандал!

И тут Умида осенило:

– Борис-ака[11], мой джура[12], ПашА Громов хорошо починяет моторы. Он сегодня работает на пилораме. Позовите его.

– ПашА говоришь? Ну, посмотрим, какой он пашА, – завгар поскрёб затылок под фуражкой, и пошёл в свою конторку. – Айда со мной, сам ему всё объяснишь.

Перед тем, как приступить к ремонту мотора, Павел подробно расспросил Умида, какие тот предпринимал меры для пуска двигателя. Выслушав его и осмотрев движок, Павел скрупулёзно и последовательно, как учил его Василий, обследовал систему питания: карбюратор и бензонасос.

– Ну, что там? – торопил его завгар. У него земля под ногами горела. К месту ремонта стали подходить другие работники автобазы.

– Тут всё нормально, – обрадовал его Павел. – Посмотрим электрооборудование.

Он вывернул и осмотрел свечи зажигания, проверил состояние изоляции проводов, убедился в их исправности, и приступил к обследованию распределителя зажигания.

– Ты трамблёр трогал? – обратился он к Умиду.

–Йок[13], йок, ПашА, – замотал головой Умид. – Я там ничего не понимаю.

Павел с помощью водителя – Умид пусковой рукояткой в нужное время вращал коленчатый вал – извлёк из посадочного гнезда требуемое оборудование и основательно изучил его. При внимательном осмотре всех деталей прибора намётанный глаз Павла уловил на подвижном контакте рычажка прерывателя чуть заметную щербинку. Это и была причина отказа движка. Павел спрыгнул на землю и подошёл к завгару.

– Вот она, болячка, от которой встала машина, – сказал он, и показал начальнику прерыватель. – Видите, серебро немного оплавилось. Можно, конечно, его заменить и вновь отрегулировать распределитель, но на это уйдёт уйма времени. Проще поставить новый трамблёр и через полчаса машина на ходу.

– У нас есть эта деталь? – завгар подозвал околачивающегося рядом кладовщика.

– Есть. Борис Викторович. Мигом принесу.

Завгар облегчённо вздохнул.

Этот эпизод не оставил никакого следа в памяти Павла. Он очень удивился, когда недели через две его неожиданно вызвали к начальнику тюрьмы. Офицер-фронтовик Терещенко, после войны дослужившийся до полковника и за боевые заслуги «награждённый ответственной должностью» перевоспитателя преступников; стремительной походкой, проходя по зоне, своей молодцеватой выправкой невольно заставлял подтягиваться всех окружающих. Было как-то непривычно видеть его сидящим за столом, на котором, кроме тощей папки, ничего больше не лежало. Это говорило о том, что кабинет служил временным, по необходимости, его прибежищем. Он всегда в движении: то в разъездах, то на объектах зоны. Его можно встретить и в тюремной камере, и где-нибудь на строительной площадке или на лесоповале. Он был вездесущ. Сейчас он в кабинете с обязательным портретом вождя на стене спокойно просматривал бумаги досье, и, казалось, даже не обратил внимания на вошедшего Павла и, как тот, как положено, представился. В комнате находился ещё один человек в свежем рабочем комбинезоне. Он сидел у стены на стуле и внимательно глядел на заключённого.

Наконец полковник оторвался от документов и, отложив их в сторону, посмотрел на Павла.

– Третий отряд, номер пятьдесят три пятнадцать, – сказал он. – Который год ты у нас гостишь, Громов?

– Скоро исполнится три.

– Сколько же тебе лет? – допытывался «Хозяин», хотя наизусть знал подноготную почти всех своих подопечных.

– Двадцать один, – буркнул Павел, теряясь в догадках о причине вызова.

– Двадцать один… Восемь лет ещё трубить, – раздумчиво произнёс начальник. И вдруг спросил, улыбаясь,– бежать не собираешься?

– Об этом не задумывался.

– И правильно, от нас не убежишь. Да и незачем тебе бежать. У тебя всё благополучно идёт: я просмотрел твои бумаги – хорошие о тебе отзывы. Молодец! Кроме того, ты оказывается большой специалист по автотехнике. – И, указывая на мужчину в робе, продолжал, – вот Александр Николаевич, механик гаража, просит тебя к себе слесарем – могу ли я тебе довериться? Ведь там ты будешь без конвоя, предоставленный самому себе.

– Не доверяете – не посылайте. Мне всё равно где лямку тянуть.

Полковник переглянулся с механиком и пристально посмотрел на Павла.

– Ну, хорошо. Иди пока в камеру, – он нажал кнопку на столе – в кабинет вошёл конвойный.

После ухода арестанта начальник и механик ещё долго обсуждали возможность перевода серьёзного преступника на безконвойное положение. Полковник сомневался в целесообразности этого рискованного предприятия. Механик убеждал его в благонадёжности парня. «Он не рецидивист. Он нормальный парень, случайно попавший в криминальную среду. Вы же видите, – за три года к нему не прилипло ни капли блатной заразы, – настаивал автомобилист. – А нам позарез нужен такой спец». В конце концов «Хозяин» сдался. «Под лично твою ответственность» заключил он.

Вскоре на разводе объявили, что с этого дня заключённый третьего отряда номер пятьдесят три пятнадцать направляется работать слесарем в гараж и потому переводится на безконвойное положение. Итак, друзья стали работать вместе и уже не разлучались. После развода они отправлялись в гараж. Умид садился в свою «тарахтелку» – вторая кличка его самосвала – или вывозить навоз из подсобного хозяйства, или ещё на какой-нибудь «не пыльный» объект. Павел облачался в замасленную спецовку, и всё время посвящал моторам. После работы обязательное присутствие на вечерней перекличке. Иногда случались перерывы в работе, и тогда они могли посидеть и поговорить по душам. Павла забавляло произношение Умидом его имени с ударением на последнем слоге.

– Не ПашА я, а ПАша! ПАвел моё имя. Только для друзей я ПАша. А пашА – это у вас где-то там какой-то начальник. Понял?

– Хоп, хоп, я всё понял. Паааша, – тянул он, и было видно, как трудно давалось ему это выговаривание, но, вновь обращаясь к нему с каким-либо вопросом, он называл его прилипшим накрепко к языку – ПашА. После нескольких бесполезных замечаний Павел смирился с навязанным ему званием, и перестал обращать на это внимание.

Умид никогда не рассказывал о себе и если Павел любопытствовал узнать подробности его биографии, он упорно отмалчивался. Но однажды приятель всё же разоткровенничался – так Павел узнал историю его криминала.

Красавицы, подобной Хафизы, редко встретишь в районе. Стройная – даже платье свободного покроя своей шириной не могло скрыть при ходьбе её красивую фигуру. Многие йигиты ночами не спали, вздыхая по ней. Но она отдала сердце и руку лицом и статью равному себе – Умиду. И никто не посмел оспорить этот выбор – всем было ясно, что они нашли свою пару. Они дружили с детства. Проживали они в разных кишлаках, но учились в одной школе, располагавшейся в посёлке, где жила Хафиза. Они оба отличались в классе хорошей успеваемостью по всем предметам. Их двоих часто ставили в пример остальным ученикам, и награждали ценными подарками. Это их и сблизило, а, повзрослев, они обнаружили, что оба прекрасны и любят друг друга.

Ещё учась в школе, они твёрдо решили соединить свои жизни навсегда и ждали только окончания десятилетки. Но, как в народе говорят, человек предполагает, а Аллах располагает, – по шариату положено за невесту платить калым и немалый. На беду недавно женился старший брат Умида, потому денег для его женитьбы в семье просто не было и теперь жених сам должен добыть средства на невесту. Обсудив создавшееся положение, влюблённые решили: пока Умид зарабатывает сумму на выкуп, Хафиза поступит в ветеринарное училище, и со временем будет работать в местной ветлечебнице. В то время в системе образования появилась программа подготовки выпускника к самостоятельной жизни путём приобретения им специальности без отрыва от учебы в школе. Так что Умид, имея на руках права на управление автомобилем, после выпускного бала сразу обратился к председателю колхоза с просьбой о помощи и тот, вникнув в суть дела, направил его к механику машинного двора с письменным приказом: устроить парня шофёром. Сев за баранку, Умид, по его словам, «впрягся» в работу и сутками «пахал», не жалея ни сил, ни времени, не отказываясь ни от какой работы. Спешил сколотить необходимый капитал.

Давно ушёл в прошлое народный обычай, когда молодожёны до свадьбы порой даже не были знакомы, но всё же открытая любовь порицалась стариками, и Умид с Хафизой, следуя этим неписаным древним правилам, как могли, скрывали от посторонних глаз свои взаимоотношения. Но, как говорится, шила в мешке не утаишь,– все всё знали.

Любил йигит девушку до безумия. После работы, в любую погоду, каким бы усталым он не был, ночь-полночь, он бежал к своей суженной. Благо путь десятилетием протопанный, был ему привычен, и он пролетал его, казалось, за минуты, не замечая трудностей горной дороги. Она встречала его в саду на освещённой луной скамеечке над умиротворённо журчащим прохладным арыком. Они сидели, взявшись за руки, и шёпотом разговаривали, мечтали о предстоящем главном событии в их жизни. Но когда, распалясь, он обнимал её и хотел поцеловать, она отстранялась:

– Что ты, что ты?! Умид! Вдруг кто-нибудь увидит, могут плохое подумать.

– Кто же увидит, родная, – ночь на дворе. Да и на улице – ни души.

– Э-э, милый, у нас и у деревьев есть уши и глаза.

Осенью Хафиза уехала в Термез на учёбу и Умид, как только предоставлялась возможность, обязательно заруливал туда хоть на минутку, только бы увидеть любимую.

Наконец усилиями всей семьи необходимые деньги были собраны. Умид не мог вытерпеть ожидания тех двух лет, оставшихся до окончания училища невестой, он уговорил Хафизу, и она с радостью согласилась перевестись на заочное отделение и сыграть свадьбу немедленно.

Узбекская свадьба – это праздник, на который может прийти кроме родни ещё и любой желающий. Некоторые любители повеселиться, особенно полакомиться на дармовщинку, кочуют из свадьбы в свадьбу, как бы выполняя обязательный ритуал. В сезон бракосочетаний – а он обычно бывает, когда с полей и огородов собран урожай и у дехкан появляется свободное для этого время – в кишлаке той– свадебное празднество, почти через дом. В этом случае советом аксакалов составляется очерёдность проведения гулянок, чтобы особо ретивые блюстители проведения брачного церемониала – читай, гурманов-халявников, ценителей сочных шашлыков и жирного плова – могли посетить каждую. И этот график строго выполняется.

Здесь следует оговориться, что в старину ввели такой обычай, чтобы дать возможность нищенствующим односельчанам, какое-то время помочь продержаться, не умереть с голоду до благополучных дней. Времена изменились и остро нуждающихся не стало, но установленный когда-то порядок, существует и по сию пору. А присутствие на каждом свадебном пиршестве превратилось в спортивный интерес местных лоботрясов. Поэтому свадьбы в кишлаках всегда многолюдны и шумны.

Свадьба их проводилась во дворе умидова дома. Одной стороной выходящий в сад, чисто подметённый и увлажнённый, двор был разукрашен разноцветными флажками на бечёвках, протянутых через весь двор от угла до угла. Воздушные шары всевозможных размеров и цветов парили в воздухе. Вокруг на клумбах цвели пышные гладиолусы и махровые розы.

Днём стояла невыносимая жара, по этой причине празднество начиналось ближе к вечеру, когда раскалённый небесный блин заскользил к закату, и с гор повеяло прохладой. Электрические лампочки, размещённые по периметру двора и в саду, были включены заранее, чтобы переход дневного света в вечернее освещение совершенно не ощущался.

Народу было много. За длинным рядом столов, тесно нагруженных посудой с разнообразной закуской и бутылками, сидели особо почётные гости. Напротив, Т – образно к нему, расположен ещё один ряд во всю ширину двора. За ним дружно восседали волонтёры, добросовестно исполняя свою миссию. Жених и невеста сидели за отдельным столиком, неподалёку от гостей, на небольшом возвышении, сколоченном из досок и покрытом яркими хивинскими коврами, на которых, в сторонке от счастливых молодожёнов, сидели, поджав под себя ноги, друзья Умида. Перед ними – ляган с горою аппетитного плова и бутылки с вином, периодически заменяемые.

В углу двора, тоже на подмостках, находились музыканты. Пока звучали тосты и здравицы, звенели хрусталём рюмки и фужеры, они тихо сидели, глядели сверху, как съестное и питьё перекочёвывает со столов в животы пирующих, и как светлеют и веселеют их лица.

По проходу между столами сновали женщины и молодые парни, разнося угощения, и унося в дом даримые молодым деньги и ценные подношения. Умид и Хафиза устали кланяться и благодарить доброжелателей. Они с нетерпением ждали минутки, когда по регламенту свадьбы, нужно было уходить в отдельную комнату на приготовленное для них брачное ложе.

Но вот содержимое бутылок и тарелок стали мало интересовать сидящих за достарханом. То тут, то там начали раздаваться смех, весёлые выкрики. Кое-кто затягивал «ёр-ёр[14]!». Этот момент чутко уловили музыканты: воздух огласили трубные звуки карнаев[15] и подлаживающих им сурнаев[16], а в паузах, когда музыканты делали вдох, втягивая как можно больше воздуха, чтобы выдохнуть его в громогласные раструбы, послышалась дробь бубна. Затем вдруг всё смолкло; в наступившей тишине зазвенели нежные струны чанга[17], вперёд выступил певец и над садом, разбитым по отлогому склону, по-над раскинувшейся панорамой гор, понеслась звонкая разливистая песня о любви и верности. Торжество бракосочетания вступало в стадию своего бурного развития.

В это время по шоссе, пролегавшему в низине, резво бежала райкомовская «Волга», в которой на заднем сидении, удобно развалясь, почти «возлежал», сам секретарь, мужчина лет пятидесяти, упитанный, с солидным брюшком и самодовольным круглым лицом Сабирбай Амирджанов. Слева ютился, прижимаясь к дверце, его секретарь или помощник Усман. Худощавый молодой человек с угодническим видом старался ни чем не мешать своему хозяину. Рядом с водителем, чёрным (подобие негра) амбалом, в руках которого баранка авто казалась игрушечной, пристально вглядываясь в дорогу, сидел майор, начальник райотдела милиции Кондратьев.

Сабирбай сытно благодушествовал. Он инспектировал один колхоз, расположенный далеко в горах, откуда в райком поступил сигнал о бесконтрольном разбазаривании коллективного добра. В частности сообщалось, что чабан отгонной отары относится к стаду как к своему собственному: режет баранов и продаёт мясо на базаре. А также раздаёт курдючных барашков начальникам и родственникам на плов, когда им понадобится. Прокуратура провела следствие по этому делу. Была выявлена большая недостача животных. Чабана арестовали. Напуганный до полусмерти дехканин, не отрицал незаконной убыли стада, но утверждал, что действовал по указанию бригадира, и твёрдо стоял на этом. Бригадир же был коммунистом, потому и ездил руководитель района наводить порядок в своём ведомстве; выяснять меру участия партийца в транжирстве социалистической собственности, и заодно проконтролировать работу первичной партийной организации колхоза.

Ох, как любил Сабирбай такие поездки! Вот когда он чувствовал себя настоящим хозяином, повелителем, перед которым все преклонялись, угадывали и исполняли, даже не высказанные им, желания. По случаю его приезда устраивались пирушки где-нибудь в живописных уединённых и прохладных уголках окрестности с обильным достарханом. Плов и шашлыки, охлаждённые водка, пиво, женщины: всё, что его душе угодно.

И на этот раз бригадир из шкуры вон лез, старался во всём угодить главному раису[18].

После каждого смачного угощения подозрения Сабирбая в виновности хлебосола заметно уменьшались. Кондратьев, как представитель правопорядка, был твёрдо уверен в причастности прохиндея к сокращению численности отары. Его откровенное раболепство, ускользающие от пристального взгляда, бегающие по сторонам, глаза: всё говорило о том, что совесть у него нечиста. Майор хотел учинить ему форменный допрос, но Сабирбай остановил его, говоря, что пока нет оснований не верить бригадиру, а ты, мент, докажи правильность своих подозрений и в письменном виде положи ему на стол. Пока же ешь и пей в своё удовольствие, коль тебя угощают, и не порть людям настроения. Когда же при отъезде пособники бригадира приволокли и запихали в багажник машины связанного увесистого, жирного кучкара[19], Сабирбай удовлетворённо крякнул и окончательно уверовал в кристальную честность коммуниста.

Сейчас он блаженствовал после выпитого и съеденного. В проёмы опущенного остекления дверцы салона врывался свежий ветерок, овевал разгорячённое его лицо, создавал комфорт. Но ему казалось, что всё-таки чего-то не хватает, а чего, он никак не уловит. Он щурит узкие глаза, смотрит на мелькающий за окном, привычный горный пейзаж. Ему скучно. Машина шустро катится, наматывая на колёса полотно асфальта, на котором уже обозначались предвечерние тени горных вершин.

– Ну, что, Кондратьев, – обращается он к милиционеру, – ты так всё же и упорствуешь в невиновности этого чабана и винишь во всём Пулатова – бригадира.

– Что вы, Сабирбай Амирджанович! После такого веского аргумента, который лежит в багажнике, всякие сомнения развеются, – увы, майор, не уловил своей непосредственности в отношении к действиям "полубога". Не предвидел последствий по сему замечанию.

– Думай, что говоришь, майор. Это только знак нашего национального гостеприимства и уважения к старшим, – вскинулся секретарь. – Поверь мне, чабаны – народ, хоть кроме гор ничего не видит и не знает, но достаточно хитёр и изворотлив. Халмуратов решил, что ему будет больше веры, как простому работнику и оговорил бригадира. Он не хочет нести ответственность один. Ему выгодней разделить её пополам.

– Но ведь есть свидетели, которые подтверждают его слова. Беда бедняги, что он, по простоте своей, верил односельчанину – свои люди, и исполнял устные указания начальника на отлов баранов. Он требовал от него письменных распоряжений, но тот уверял его, что с бухгалтерией разберётся сам. А слова к делу не приложишь.

Над горами послышался далёкий призывный рёв корная. Он доносился из кишлака, еле различимого блёстками света ламп среди зелени садов, раскинувшихся на пологом склоне горы, сквозь уплотняющуюся расстоянием предвечернюю дымку. Сабирбай встрепенулся:

– Что такое? Корнай? Свадьба?

– Сегодня Файзи Каюмов – егерь, справляет свадьбу младшему сыну, – ответил помощник Усман.

– Это тот егерь, что перевыполнил план по сдаче грецких орехов? И на ком же он его женит? Хотя кого они могут себе взять с их достатком.

– На дочери учительницы здешней школы Раимы Каримовой. Вы, Сабирбайджан, должны её помнить: мы на день учителя были в этой школе, и вы ещё вручали подарки двум отличникам. Это и были сегодняшние молодожёны.

– А девчонка-то – персик! – оживился мрачный водитель. – Какие глаза! Какие губки! Мнца! – Поцеловал он кончики пальцев, и подумал. – Зачем я это сказал? Он же не пропустит ни одной свадьбы с хорошенькой невестой.

И впрямь, мысли Сабирбая побежали в другом направлении. Он вспомнил эту учительницу, показавшуюся ему весьма не дурною собой. Даже красивой. Он подумал тогда, что неплохо бы приударить за ней на досуге. Но в рабочей текучке эти помыслы как-то выветрились из головы. И вот он, случай – удача сама в руки идёт: на свадьбе только и заводить интрижки.

К слову сказать, он нередко заявлялся гостем на свадьбы в родном районе, считая, что личным присутствием он выказывает хозяину своё особое, выделяющее его перед другими, уважение. Но в народе поговаривали о пристрастии бая к молоденьким гузалик-киз бола[20], обычно резвящимся в этот знаменательный вечер.

–Тохта[21], Тохта! – вскричал он. – Хабибула, разворачивайся! Заедем на свадьбу.

– Но, Сабирбайджан, – смущённо и робко пролепетал Усман. – мы с дороги и без подарка.

– Ийе! Ука[22], что за гап[23]? Для егеря этого я сам подарок.

«Волга» остановилась у ворот дома Каюмовых в самый разгар свадьбы, когда подходило время уединения новобрачных.

Встречать бошчи[24] района высыпали, чуть ли не половина гостей. Машину, толкаясь и гомоня, дружно окружила гурьба подвыпивших мужчин. Мехмондор[25] – хозяин, кланяясь и приветливо улыбаясь, смущённо суетился. Удивлённый появлением столь высокой особы, не знал, как себя вести.

– Мы к вам, уважаемый Файзиджан, уж извините, незваными прибыли, – пришёл к нему на помощь не раз бывавший в таких случаях Сабирбай. – Как узнал, что у нашего передовика соцсоревнования по плодоовощным заготовкам сегодня торжественный день, отложил все дела.

–Узи келган мехмон[26] – отайи худо, чокириб келган мехмон – болайи худо, – с этими словами, проявляя все знаки почтения большому начальнику, Каюмов проводил его к столу.

Майора Кондратьева вместе с секретарём Усманом и водителем посадили на курпаче[27] под навесом, принесли плова и вина, и забыли про них. Все слушали, что говорил каттаодам[28]. А тот в благоговейной тишине, отметив про себя, что в застолье – одна чёрная кость и, что нет необходимости изощряться в красноречии, мямлил что-то о семье – ячейке общества, что комсомольцы, трудясь на благо советской родины, обязательно займут достойные места в рядах коммунистической партии. В заключение, подняв бокал, он призвал всех выпить за здоровье молодожёнов, и пожелать им всех благ в жизни.

– А мы им поможем! – возвысив голос, сказал он и залпом выпил, услужливо доверху налитый хрустальный кубок.

Пить Сабирбай начал почти с утра. Горло у него лужёное и выпить он мог много. Однако водка оказалась очень крепкой и хмель сразу ударил в голову. В какой-то момент у него всё поплыло перед глазами, но он привычно взял себя в руки и сосредоточил своё внимание на присутствующих за столом. Он искал учительницу Каримову и не находил. «Видимо, я уже забыл её лицо или она сейчас в толпе пляшущих» – подумал он и вскинул глаза.

Умид и Хафиза уже поднялись из-за стола, чтобы удалиться в интимную комнату. По старинной традиции настал срок доложить родне и всем остальным, за какой товар заплачен калым. Никто не разойдётся по домам, пока близкие молодым женщины не вынесут доказательство его качества. Невеста в продолжении всего торжества сидела закрытая чадрой, чтоб люди до поры до времени не видели её лица. Когда вошёл Сабирбай, они остановились и вынужденно стояли в продолжении всего его разглагольствования, порываясь уйти поскорее. Вот тут и застал их нетрезвый взгляд Сабирбая.

– О, мы не поздравили ещё лично молодых, – громко, перебивая шум и гром танцевальной музыки, сказал он и направился к трепещущей чете. – Я хочу посмотреть, какую вы невесту купили.

Между тем вечер быстро и плотно, как это бывает в горах, укрыл землю. Дневное пекло уступило место живительной прохладе, и подгулявшая компания пришла в движение. Музыканты, не щадя сил, шпарили задорные мелодии. Вся площадь двора кишела танцующими. Слышался непрерывный гул голосов и звонкий смех женщин. Мало кто обращал внимания на происходящее вокруг.

Сабирбай с покровительственным видом приблизился к млеющей от любви, опешившей парочке. От неожиданного появления на их свадьбе самого руководителя района они совсем растерялись и не знали, как поступать в подобных обстоятельствах.

Сабирбай, узрев изящную, точёную стать девушки, как знаток такого рода «искусства», нутром почувствовал, что перед ним образец истинной женской прелести. «Неужели она и лицом так же прекрасна» – подумал он, начиная приходить в волнение.

– Ну-ка, милая, открой личико, Фигуркой ты калдыргоч[29], посмотрим, так ли ты хороша лицом. Смущённая Хафиза прильнула к Умиду, а тот загородил собою суженую и, набычив голову, молча в упор смотрел на бесцеремонного большого начальника.

– Йигит ревнует? – не унимался раис. – Я просто хочу убедиться, достойна ли она тебя. Ведь ты вон, какой герой и красавец. И, разглядев вблизи через прозрачную ткань фаты очаровательное, девственное лицо невесты, воскликнул. – Да вы же настоящие Фархад и Ширин!

Сабирбай почувствовал разливающееся в паху похотливое тепло. И вдруг он понял, какая неудовлетворённость тяготила его в пути, чего ему не хватало: пикник на лужайке у водопада проходил в чисто мужской компании, без женщин. Его угощали и развлекали, как могли, грубые, пропахшие дымом костров и овечьим потом, пастухи. Сейчас перед ним стояло нежное существо, ещё не тронутое огнём естественных желаний, но испускающее флюиды страсти, которые, хоть и предназначались только любимому, но проникали и в его сластолюбивую душу старого развратника. Чувственный трепет пробежал по всему его телу. Он уже не мог совладать с собою. Во что бы то ни стало он должен добиться обладания этой чистой жемчужиной. Опытный совратитель он переменил тактику наступления.

– Ну, хорошо, хорошо! – видя враждебность в глазах Умида, проговорил он. – Вы отличные ребята, и я хочу познакомиться с вами поближе. Давайте сядем и побеседуем по душам. Молодой семье, только что вступающей в такую не простую жизнь, неплохо иметь благорасположенного советчика, а может и покровителя. Вы мне понравились, и я хочу вам помочь на первых порах.

Говоря это, он подвёл расслабившихся молодожёнов к столу, стоявшему у стены дома, рядом с дверью в, ждущую их, комнату. Слушая простые и обнадёживающие слова высокопоставленного дядьки, Умид ни сколько не сомневался в его порядочности. Он даже подосадовал на себя за свою необоснованную подозрительность. Почему же не сесть и не побеседовать с добрым, хорошо к ним относящимся, человеком. Хафиза, полностью доверившись теперь уже мужу, робко присела рядом.

Нетерпение охватило Сабирбая. Еле унимая дрожь в руках, он продолжал:

– Не всегда мне удаётся вот так вот, запросто пообщаться с тружениками. Я порой завидую рядовым работникам, имеющим возможность распоряжаться временем по своему усмотрению. Мы, государственные люди, целиком занятые служением народу, лишены этого. Да и вам выпал исключительный случай пообщаться с человеком такого положения. Сегодня ваш день, вы можете изложить мне свои мечтания и я, как корбобо[30], исполню их.

– Нам ничего не нужно, – выдохнул смущённый Умид.

– Эй, йигит, не надо говорить не то, что думаешь. Мне известно, что ты шофер и работаешь на стареньком самосвале, который часто ломается и тебе приходится его ремонтировать. Не к лицу тебе, лазить под машиной и копаться в мазуте. Скоро в район поступают новенькие, только что с завода, бортовые сто тридцатые ЗИЛы. Один из них – твой. Доволен?

У парня перехватило дыхание. Ведь, чтобы получить новый автомобиль, претенденты платят распределяющим их, тысячи рублей. Таких денег у него нет, и в обозримом будущем не предвидятся. На калым собирал два года, да ещё родственники помогли. А тут – свадебный подарок. И от кого? Есть от чего голове кругом пойти! А Сабирбай продолжал.

– Вот ты, юное создание, – обратился он к Хафизе. – Чем бы ты желала заниматься, став верной помощницей любимому мужу? Ведь мы не позволим нашей гурии[31] махать кетменём в поле или стричь вонючих овец в горах.

– Я студентка ветеринарного техникума, – пролепетала Хафиза.

– Отлично! У нас в районе, в связи с увеличением поголовья скота, разрабатывается план расширения ветеринарной службы. У меня по этому вопросу сейчас возникла одна идея, которую нам нужно обстоятельно обсудить. Разговор будет долгий, не мешало бы провести его за чашкой чая. Я думаю, Умид удовлетворён моим подарком и в ответ, пока мы тут рассматриваем наши перспективы, не откажется организовать нам чаепитие.

Восхищённый Умид, сломя голову, кинулся исполнять желание благодетеля, на ходу обдумывая, как бы получше ему угодить. Лихорадочно вспоминая, – где-то должна быть пачка цейлонского чая, сберегаемая для особо желанных гостей, он вбежал в кухню – располагавшийся рядом, с трёх сторон обнесённый тёсом навес, специально сооружённый для проведения свадьбы. На земляном полу у стены стоял сколоченный из досок, уставленный кухонной утварью, обширный стол на козлах. В углу сверкал громадный, по случаю праздника до блеска начищенный, самовар. Обычно он находится в рабочем состоянии – нижняя решётка пыхает жаром, из трубы курится дымок и в объёмистом чреве великана бурлит кипяток. Но Умид застал его оказавшимся в полном забвении: угли в топке чуть тлели, медные бока тульчанина отзывались прохладным равнодушием. Его необходимо раскочегарить. Умид взял топорик и сухое полено; нащипал тонких лучин для растопки и оживил угасшее было, пламя. Порывшись в обильных, не скупясь закупленных, припасах он выставил на стол, чтоб затем отнести на благодарственный достархан[32]: нежную, таящую во рту, парварду, необыкновенного вкуса, с коньячной начинкой, конфеты «московские»; чашечку с виноградным мёдом, блюдечко с прозрачным изумрудным кишмишом. Он разыскивал с трудом добытую тахинную халву из Кашгара «террича», когда под навес стремительно вошла его старшая сестра. Лицо её пылало гневом, глаза метали молнии.

– Вот ты где, ишак неосёдланный! – воскликнула она, завидев безмятежного жениха. – Ты забыл, что у тебя молодая жена. На кого ты её оставил, дурак. Все смеются над тобой.

Умид опешил. Он вдруг ясно вспомнил, какая молва слывёт об этом раисе. Сколько семей сделал несчастными этот партийный развратник, Он представил Хафизу рядом с пьяным пузаном и похолодел. Он уже не слушал, что говорила сестра. Он совсем ничего не слышал. Запоздалое просветление парализовало его, кровь начала закипать бешенством. Он затравленно осмотрелся вокруг, в ярком свете электрической лампочки сверкнуло лезвие ножа, лежащего на столе. Его собственного ножа, который он всегда носил на брючном поясе, а сегодня отдал женщинам для чистки лука на плов.

Утолив жажду и насытясь, Кондратьев поудобней уселся на подстилке, прислонясь спиной к нагревшейся за день, тёплой глине дувала и вольно протянув ноги по земле. Прохладный горный ветерок доносил купажированный аромат вечернего сада, В глубине черно-синего неба мерцали яркие, какие бывают только в горах, звёзды. Звучали весёлая национальная музыка и песни. Узбекские мелодии не вдохновляли майора, но успокаивающе действовали на его издёрганную беспокойной работой психику. Умиротворённый, пользуясь вынужденным ничегонеделанием, зная, что никто его не прервёт неожиданным обращением, требующим немедленного действия, он погрузился в свои размышления.

Он с беспокойством думал о доме, где, уже волнуясь, ждёт его жена, которую он беззаветно любит, и никогда ни разу ни на кого не променял. Повезло ему с супругой. Познакомился он с ней весьма оригинально. Будучи курсантом Саратовской Школы милиции один год он свои каникулы проводил в ведомственном пансионате на Кавказе. Сугубо равнинный житель, он страстно полюбил горы и почти ежедневно проводил время в походах по крутизне. Однажды на узкой отвесной тропинке он встретил такую же фанатку из соседнего пансионата, всей душой увлечённую горами. С этого дня карабкались по скалам они уже вдвоём. К обоюдному приятному удивлению Галя оказалась жительницей Саратова. По возвращении в город они решили не расставаться, и, посетив Иваново, откуда родом был Стас, и где проживали его родители, они поженились.

Когда при распределении в списках мест, куда будут направляться для прохождения службы выпускники школы, обозначались Термез и Термезская область, в семьях свежеиспечённых лейтенантов возникла паника. Но Галя отнеслась к этому по-своему.

– Давай, Стасик, пока молодые посмотрим белый свет, – сказала она.– А если не понравится нам в Азии – я у мамы с папой одна дочка, без квартиры не останемся.

И напела:

Лучше гор могут быть только горы,

На которых ещё не бывал.

И вот они здесь уже десятый год. Увлечение горами, захватившее их в первое время, никак не сказалось на службе Кондратьева. Через долгие и трудные годы добросовестной службы он уже в чине майора возглавляет районное отделение милиции. В период милицейской службы он попадал в различные переделки, так что его мало, чем удивишь. Случались тут и драки, и убийства, и воровство, и вымогательства… Его мысли плавно перетекли на события сегодняшнего дня.

В горах, пока захмелевшие «хозяева жизни», визжа и хохоча, резвились под ледяным потоком водопада, он просматривал отчёт о проверке численности поголовья спорной отары и не заметил, как непроизвольно у него вырвалось удивление.

– Ё-моё! – невольно воскликнул он, считая себя в одиночестве. – Куда же это они ухлопали такую прорву скотины, что приплод нынешнего сезона не компенсировал эту растрату?

– Э, майор, ты только сегодня на свет появился что ли? – раздалось на чистом русском языке. Рядом, растянувшись на сочной травке, лежал начальник ветслужбы района. В жаркую пору лета, находясь в постоянной командировке, он колесил по своему околотку, наблюдая за соблюдением санитарных норм содержания скота в экстремальных условиях и, естественно, оказавшись по случаю в этом колхозе, был включён в свиту хозяина. – В этом году дети почти всех наших баев – а их тьма тьмущая – заканчивают институты и университеты в Москве, Ленинграде и ещё Аллах знает в каких городах. А так как на защиту свидетельства об окончании ВУЗа мозгов у них не хватает, вот и приходится нашим откормленным бедолагам жертвовать собою ради получения дипломов двуногими баранами. Москва и Ленинград любят вкусное горное мясо.

– Вы очень смело высказываетесь, – смутился Кондратьев. – И откуда у вас такой правильный русский?

– Я закончил сельскохозяйственную академию в Москве. Я дехканин, получил образование без помощи баранов и потому никого не боюсь. Вы заметьте – все они, с бараньими дипломами, держатся спаянной кучкой, одной семьёй, поддерживают друг друга, продвигают по должностям. Я добился наивысшего образования своими силами и умом и я чужд им. Мне дали вот эту должность и забыли про меня. Я не в обиде, но болит душа, глядя на то, как эти неучи наносят вред хозяйству, заботясь только о своём благополучии.

Вспоминая сейчас того не старого ещё узбека, его чистое умное лицо, ладную, сухощавую фигуру, Кондратьев подумал: «Нелегко приходится мужику с такими понятиями чести и долга. Сейчас в силе принцип: с волками жить – по-волчьи выть! Кто против, того сомнут».

Конечно, по роду своей службы он был осведомлён о случаях правонарушений со стороны руководства различных производств и хозяйств. Бывало, заводилось дело, но вдруг откуда-нибудь сверху раздавался звонок по телефону, и… явное преступление превращалось в безобидное недоразумение. Он понимал, что и в этом случае всё закончится подобным образом, как это происходило не раз.

В памяти стали всплывать примеры, в которых он сам был непосредственным участником, как внезапно, взрезая музыку и весёлый гомон праздничной толпы, раздался душераздирающий вопль. Музыканты враз прекратили игру. В застолье возникла паника. Послышалось многократное «вайдод!» Люди заметались по двору. Инстинкт «легавого», как он сам себя называл, подбросил его вверх. Профессиональное подсознание руководило его специфическими действиями. Он, не раздумывая, бросился на крик. У двери комнаты молодожёнов, откуда доносился рёв и стоны, толпился народ. Бесцеремонно раскидывая стоявших на пути, майор пробился вперёд и оказался лицом к лицу с женихом. Тот одной рукой поддерживал едва стоявшую на ногах невесту без фаты и в порванном подвенечном платье, в другой – держал нож, с широкого лезвия которого на пол капала кровь. А на диване, окрашивая в алый цвет, густо пропитывающий покрывало, полулежал, прижимая ладони к кровоточащему боку, сам бошчи. По его виду можно было судить, что рана не смертельна, но он сатанел от боли и гнева.

– Что вы стоите, быдло, хватайте его, вяжите! – кричал он сквозь стоны.

Наиболее робкие дехкане с пробудившейся от этого окрика подспудной покорностью, бросились на парня и стали отрывать его от девушки. Верный нукер[33] водитель Хабибула заломил ему руки за спину и искал, чем бы связать.

– Хабибула! – не унимался раненый, – вези его к Амирхану. Мы там с ним разберёмся.

Кондратьеву было известно, что упомянутый Амирхан – ему довелось однажды видеть этого звероподобного капитана – заведует каким-то тайным зинданом[34]. Где она находится, известно только посвященным, но кто туда попадал – исчезал бесследно. Ему с первого взгляда было ясно, что здесь произошло. И он, милиционер, не должен допустить самосуда.

– Стоять! – громко скомандовал майор. – Я арестовываю преступника. Приказываю – отпустите его! Он предстанет перед судом.

– Не лезь не в своё дело, мусор. Ты видишь, он меня зарезал. Мы будем судить его сами. Если хочешь спокойно жить, отойди в сторону. – и, обращаясь к добровольным мулозимам[35], зарычал. – Уведите убийцу. – Холопы вновь кинулись на парня.

– Отставить! – вскричал майор и, расстегнув кобуру, достал пистолет – В неподчинившихся закону буду стрелять. – Взвёл курок и встал рядом с полуживым женихом.

Толпа расступилась. Истекающего кровью, стонущего и посылающего проклятия Сабирбая под руки повели к машине. Нож, направленный неумелой рукой, повредив мышечную и жировую ткань бока жертвы, не затронул жизненно важных органов тела.

Взревел мотор – «Волга» скрылась в ночи.

Найдя крепкий сарай, Кондратьев запер в нём арестованного и всю ночь, не сомкнув глаз, охранял его.

– Когда я вбежал в комнату, – рассказывал Умид Павлу. – Сабирбай крепко обнимал Хафизу и задирал подол её платья. Хафиза кричала и отбивалась, как могла, но разве в её силах было сладить с таким буйволом. Платье свадебное длинное – он в нём запутался, и стал рвать материал. Тут я подоспел. Не помню, как и куда я его ударил. Только почувствовал, что нож вошёл во что-то мягкое и глубоко. Я убедился, что Хафиза не пострадала, и успокоился. Что происходило потом, мне было безразлично.

Учитывая нападение Умида на представителя Советской власти и ответственного партийного работника, упекли его на пятнадцать лет в каталажку строгого режима.

ГЛАВА 13

В жизни каждого человека случаются обстоятельства, когда приходится остановиться и трезво оценить свою жизнь. И в большинстве случаев они бывают не слишком приятными. Нечто подобное испытал Валерий, когда, обосновавшись на новом месте, он почувствовал себя вполне самостоятельным человеком, без оглядки на старших отвечающим за свои поступки.

Родное министерство выполнило свои обязательства по договору на все сто процентов. Валерия направили в крупный и богатый совхоз. У них с Надей был отдельный, по-городскому благоустроенный, кирпичный дом в центральной усадьбе, в которой имелись и клуб, и разные магазины, а также предприятия бытового назначения. Валерий зарекомендовал себя опытным специалистом по агротехнике, и вот уже который год днями напролёт пропадает он в своих обширных владениях, вникая во все тонкости нелёгкого дела хлебороба. А подумать было о чём.

В первые триумфальные годы в погоне за высокими урожаями жирные целинные земли использовались, как говорится, на истощение, особо не заботясь о культуре земледелия. Поэтому к тому времени, когда Валерий оказался в казахских степях, прежде плодородные нивы стали огорчать аграрников. Начавшиеся сперва эпизодические, а затем и регулярные невыполнения плана сдачи зерна государству, заставили руководство области и района бить во все колокола. Начались бесконечные совещания и семинары. Делался упор на повышение квалификации агрономов. Всё это побудило Валерия, ночами, обложившись книгами, научно анализировать каждое поле своего хозяйства; пришлось ему проштудировать опыт американцев, наступивших на эти грабли при освоении Нового Света, – а по утрам мчаться в степь, на месте подтверждать свои догадки и задумки.

Ещё в прошлом сезоне он заметил на одном из отдалённых совхозных угодий признаки начинающейся эрозии почвы. О своей тревоге он писал заявления и директору совхоза, и управляющему; давно настойчиво предлагал незамедлительное проведение профилактических противодействий, таких как плоскорезную или безотвальную вспашки, кое-где уже начинающие применяться. Методы эти были ещё новыми, попросту говоря не обкатанными, и Правление не рисковало ими воспользоваться. Колосов настаивал произвести для начала хотя бы глубокую вспашку, но поджимали сроки посевной кампании – так и выполнили обычную пахоту.

И вот грянула беда.

Сегодня перед самым рассветом его разбудили отчаянные сигналы управленского "Уазика". Ошалелый, полураздетым он выскочил на крыльцо, где его ждал шофёр с запиской от Управляющего. «Срочно выезжай в Речное! – значилось в ней. – Там что-то случилось, требующее твоего присутствия. Оттуда доложишь по телефону». Не прошло и получаса и они уже мчались по наезженной полевой дороге. Ехать нужно было более шестидесяти километров. Валерий глянул на время –они уже с час в пути. Безжалостное Казахстанское солнце вступило в свои права и пекло во всю свою мочь. Но подул свежий ветерок, и в кабине стало прохладней. А ветер крепчал с каждым километром, поднимая пылевые вихри, застилающие небо. Становилось сумеречно и тревожно.

– Что это! – вдруг воскликнул водитель, всматриваясь вдаль.

Колосов остолбенел – в двух-трёх километрах впереди, от земли до неба возвышалась чёрная стена.

– Вот он, суховей – чуть не плача сказал Валерий. – Я же сколько раз предупреждал – не поверили! Газуй скорее.

Дорога, бегущая по ровной, как стол, местности вонзалась в эту завесу и, приближаясь к ней, наблюдателям стало видно, что она не стоит на месте, а вся в стремительном движении. Пыль, комья земли, стебли и клочья растительности: всё это, кувыркаясь, и, перегоняя друг друга, мелькало в воздухе и катилось по земле. Машина врезалась в эту круговерть и поплыла как в тумане. Ветер ревел и свистел в проводах придорожной электролинии и старался перевернуть, ставший вдруг крохотным, джип. Летящая в воздухе пыль стучала и скреблась в брезентовую его обшивку, проникала в кабину и скрипела на зубах.

– Сгублю мотор, – стонал шофёр.

– Где-то здесь должен быть бригадный дом, – стараясь перекричать ураган, ответил агроном.

И впрямь вскоре из полумрака, возле самой дороги, выступили каменные стены одноэтажного строения, вход в который, к счастью, пришёлся с подветренной стороны. К нему и подрулил шофер.

В конторке бригадира было тесно и дымно, накурено – не продохнуть. Однако в помещении царила гнетущая тишина. Печать уныния и боли за гибнущие посевы лежала на лицах, укрывшихся здесь от непогоды людей.

– Ветер начался в полночь, – рассказывал бригадир. – Я думал он принесёт тучи и сбрызнет наши всходы, а оно вон как всё обернулось.

– Прах несёт из пятого совхоза, – сказал кто-то, – там они запоздали с посевом – так ветер прямо с семенами сметает почву. А наши яровые уже взошли – держатся.

– Зато наше поле засыпает горячей пылью, – уныло констатировал бригадир. – Хрен редьки не слаще.

– И сколько будет продолжаться это смертоубийство? – спросили из угла.

– Надеемся, – к вечеру утихнет, –отозвался Валерий, и в помещении снова повисла душное безмолвие.

Валерий сидел на скамье, откинувшись на стену, и, прикрыв глаза, пытался задремать. Но, под аккомпанемент неистовствующей стихии, непрошенные думы сами лезли ему в голову. Неожиданно, независимо от его желания, в его воображении предстал пройденный им отрезок судьбы и внутренний голос приказал: он должен увидеть себя на этом пути и оценить.

«Почему так у меня получается, – думал он. – Я никому ничего дурного не делаю. Меня ценят как специалиста, уважают в коллективе. Но в личном, сокровенном – я ничто. Я люблю, и любим, но тех, кто меня любит, мне не суждено любить, и приходится делить постель с той, у кого я вызываю страх и отвращение».

Постепенно мысль его потекла по тщательно забиваемому сознанием руслу непоправимой действительности. Перед его взором предстала совместная жизнь с Надей. Семейная жизнь. Семейная ли? Скорее – общежитие!

При воспоминании некоторых эпизодов их брака Валерия невольно покоробило.

Прибыв на место назначения, и обустроив быт, Валерий в глубине души надеялся, что, осознав себя хозяйкой большого прекрасного жилья, Надя непроизвольно изменится. Разительный контраст между родиной и новым местом жительства, с его чисто азиатским пейзажем, разноплеменным населением и сама окружающая обстановка, способствующая созданию семейного уклада, отвлекут её от мрачных мыслей.

В сущности говоря, так оно и было.

Войдя в новое, пахнущее краской, и отзывающееся эхом помещение дома, Надя была восхищена. Она с воодушевлением принялась наводить свой порядок в квартире. Выбрала себе самую, как ей казалось, уютную и удобную комнату, определив Валерию, так как спали они врозь, большую, где можно было установить диван и письменный стол. Она до того привыкла к сложившемуся течению своего замужнего бытования, что и в мыслях не допускала о существовании другой формы супружеских взаимоотношений. Нанесённые ей физическая и моральная травмы оставили в её сознании такой след, что при одной только мысли о соитии её бросало в дрожь. Она отвергала все его поползновения, мотивируя тем, что ей необходимо время, чтоб прийти в себя. Конечно, она понимала, что бесконечно это продолжаться не может. Она видела, какие взгляды порой бросал на неё Валерий и интуитивно, по-женски чувствовала, что они означают. Он нормальный, здоровый мужчина, и, в конце концов, она его жена. Всё равно когда-то он на полном основании предъявит свои супружеские права. Она всё понимала, но не знала, как вынесет это. Не знала, что будет с нею, когда делить с ним постель станет её обязанностью. Чтоб не усугублять её страхи, он пошёл ей навстречу, и стал время от времени решать возникающие свои проблемы на стороне. Благо, что жена была юна, неопытна, да к тому же и безразлична к нему.

Пошёл второй год, как они обосновались в Казахстане, а в Наде так и не возникало чувств к нему – сходясь вечером после работы дома, они общались как брат с сестрой. Иногда Валерий задерживался допоздна «на совещаниях или планёрках», она, не обращая внимания на то, что от него пахнет вином и духами, разогревала ему ужин, кормила его, и уходила в свою спальню.

Как-то в одну уборочную пору из разных городов страны понаехали студенты. Валерий окунулся в родную стихию. Молодой, хипповый агроном оказался в центре внимания будущих коллег и был, как говорится, нарасхват. Вечеринки следовали одна за другой, где он всегда был желанным гостем. Вырвавшаяся на свободу молодёжь не обременяла себя отживающими условностями и, предоставленный самому себе неудовлетворённый супруг оттягивался в беспечальных компаниях. В памятный вечер забурился он в одной из студенческих бригад и, изрядно поддав, кайфуя под разрывные аккорды обязательной гитары, приметил он герлицу-сексопилку, Вику из Ростова. Повинуясь его призывному взгляду, она моментально очутилась у него на коленях. Щебеча и прихлёбывая из гранёного стакана ритуальной бормотухи, она хмельно целовала его и допытывалась об их планах на ночь. Валерий, глубоко затягиваясь, курил, гадал, почему из группы таких же симпатичных девушек ему приглянулась именно эта Вика? Вдруг его осенило: она очень похожа на Анфису! но только в развязном виде. «Кому только она не служила подстилкой, начиная с препода, – подумал он. – А дома у меня копия Анфисы, и ещё почти нетронутая, для него – целка. Зачем же я миндальничаю с ней, и собираю всякую грязь…». И, решительно стряхнув с колен недоумевающую «бабочку», направился к выходу.

В комнату он вошёл под кукование поселившейся в ходиках кукушки. Стрелки показывали одиннадцать часов. В окно заглядывала ночь. В открытую форточку на свет влетел мотылёк и теперь, забившись под купол красивого, подаренного на новоселье, абажура, безостановочно кружился вокруг горящей лампочки. Надя сидела с ногами на диване и смотрела телевизор – шла трансляция эстрадного концерта. Валерий, не раздеваясь, сел рядом и невидящими глазами уставился на дисплей.

– Ты голоден? – мельком глянув на него, спросила Надя. – В кухне на столе наверно ещё тёплый омлет. Я его совсем недавно приготовила.

– Я сыт. Меня друзья накормили, – ответил Валерий и так посмотрел на Надю, что ей стало не по себе. И говорил он так, как никогда с ней не разговаривал.

– Ты сегодня пьян, что ли?

– А ты только сегодня заметила, что я бываю пьян?

Надя почувствовала, что должно произойти что-то неприятное для неё и на душе заскребли кошки.

На экране возник, входящий в моду, Муслим Магомаев. Его неподражаемый голос легко и непринуждённо густо заполнил всю комнату:

Загадай желанье в радости и в горести.

И никому его не назови.

Загадай желанье. Пусть оно исполнится.

Будет тепло всегда, светло в нашей любви.

Надя резко поднялась и ушла в свою комнату. Валерий скрипнул зубами, продолжал сидеть, не меняя позы, тупо смотря перед собой. Из головы уходил хмель, но крепло желание. Он принял решение и уже не отступит. Или она сегодня будет его, или всё кончится навсегда. Струна ожидания натянулась до предела – ещё чуть-чуть и она лопнет. Она должна лопнуть. Только не знает он – когда? То ли если он оставит всё, как есть; то ли, когда он овладеет ею. Он выключил телевизор и свет. Комната погрузилась во тьму. Он стал раздеваться. Оставшись в одних трусах, он рывком распахнул дверь в Надину спальню.

В комнате горел ночник – тусклое хрустальное бра над ложем жены создавало волнующий полумрак. В воздухе витал нежный аромат духов. Надя одетая стояла посреди комнаты, всем видом показывая, что действия его предвидены. Валерий остановился перед ней, и они посмотрели друг на друга в упор, стараясь разгадать мысли каждого. Это была борьба двух существ, которые, живя бок о бок, остаются чужими, когда глубина души одного из них оказывается недоступной для другого. Валерий сделал шаг к ней, она попятилась от него. Валерий приближался – она отступала и, когда она оказалась загнанной в угол, сердце её отчаянно забилось. В её взгляде страх мешался с ненавистью.

– Не подходи ко мне! – зло вскрикнула она.

– А почему же нельзя. Ведь мы – муж и жена. И давно уже. Просто я давал тебе время повзрослеть, стать женщиной. Теперь настало время, когда ты должна отдаться мне, как мужу отдаётся жена.

– Не смей называть меня так. Мы обвенчаны ружьём моего отца.

Он бросился к ней, пытаясь схватить, но она увернулась, и его пальцы поймали только полу её лёгкого халатика. Надя рванулась, пуговицы халата посыпались на пол, обнажив её грудь, слегка прикрытую розовым кружевом лифчика. Надя изворачивалась и отбивалась, пыталась закричать, но он зажал ей рот грубым поцелуем.

– Ложись на своё место, я не привыкла, чтобы ты был рядом. – хрипела Надя.

– Нет! Я теперь предпочитаю спать вместе с женой на одной кровати, – громко прошептал ей в ухо Валерий, и не успела она опомниться, как он схватил её на руки. Её глаза распахнулись от ужаса, но, поняв, что происходит, она принялась колотить его в обнажённую грудь.

– Пусти, пусти, что ты делаешь? – злобно шипела она, сгорая от стыда и от отвращения при соприкосновении своего тела с его открытым торсом. На нём были только трусы, и её полуобнажённая грудь оказалась прижатой к его тёплой и гладкой коже. Она оцепенела, у неё перехватило дыхание, рыдания вот-вот готовы были вырваться из груди. Она возмутилась и возобновила сопротивление, но оно ни к чему не привело.

Он бросил её на цветное покрывало постели, и не успела она пошевелиться, как он прижал её своим телом к кровати.

– Это насилие, – со слезами в голосе простонала она. Её глаза лихорадочно сверкали из-под разметавшихся волос, дыхание участилось, высоко вздымая её тугую грудь.

– Тебе не привыкать, – резанул ей душу его ответ.

Поскольку она продолжала отбиваться, он схватил её одной рукой за обе кисти и при этом расположился между её ног – Надя почувствовала его напряжение. Наклонив голову, он сжал её губы своими. Она крепко стиснула зубы, стараясь побороть попытки его языка вызвать в ней возбуждение. Срывая крючки, он расстегнул бюстгальтер и раскрыл сначала одну упругую, манящую грудь, затем другую. Надя неистово извивалась и стонала от бессилия сопротивляться принудительно возбуждаемому чувству. Он впился в её тёмно-розовые соски, её собственное тело предало её, открывшись ему. Надя предприняла последнюю попытку его остановить.

– Оставь меня! – это была мольба, сдавленный вопль отчаяния.

– Не могу, не могу, – сипел он, срывая с неё трусики.

Он обхватил губами её упругий сосок и слепое желание, стремительно разрастаясь в ней, подчинило её. Он замер над её безвольным телом, его лицо горело яростным огнём страсти. Он схватил обеими руками её голову и держал до тех пор, пока Надя не перестала вырываться, и ей ни чего не оставалось, как встретиться с ним взглядом. Его глаза победно блистали: он явно наслаждался мукой, которую его мужская властность причиняла её нежной женственности.

– Я твой муж и ты будешь принадлежать мне, когда я хочу и сколько хочу.

И он взял её неистово и яростно, словно не мог ею насытиться, снова и снова принуждая её делить с ним безумные и постыдные восторги.

Когда он опустошённый откинулся на бок, Надя, глядя на него потемневшими от отвращения глазами, прошипела:

–Ты мне противен, – повернулась к нему спиной, и её тело затряслось от беззвучных рыданий.

Вспоминая сейчас минуты своего торжества над непокорной нежной твердыней, он, как и тогда, не ощущал в груди сладостного тепла. Тот вечер ознаменовался началом его серой, безрадостной обыденности. Обычно он с работы возвращался позже неё, когда она уже была в постели. Он мылся под душем, ел, что находил на кухне и ложился к ней в кровать. Она теперь не сопротивлялась его желаниям. Покорно позволяла повернуть и уложить себя в удобное ему положение, терпеливо переносила механические, только его удовлетворяющие, действия. И когда чувствовала замирание его агонизирующих содроганий, молча отворачивалась к стенке, закутываясь в одеяло.

Такая близость с ней не приносила ему наслаждения. Её равнодушие к мужской страсти обладания женщиной охлаждали его пыл. Ему казалось, что у него сам процесс совокупления превращался в обычное отправление естественной надобности. И это обижало его и возмущало. Он прилагал все приёмы и усилия, чтоб возбудить её, почувствовать под собой её благодарное единодушие, но всё было напрасно. Он уже не сходился с другими женщинами, он мечтал только о ней, не мог дождаться ночи, чтоб соединится с ней в постели. Пока не случилось нечто…

Ветер за окном завывал, хлестал в стёкла пригоршнями песка, но Валерий почти не замечал происходящего снаружи. Он вновь и вновь переживал ту сердечную боль, которую испытал когда, вернувшись один раз особенно поздно из дальних плантаций, полный чувственного нетерпения, застал Надю уже спящей. Бесшумно приведя себя в порядок, стараясь не беспокоить жену, он при свете ночника залюбовался ею. Она лежала, разметавшись во сне прекрасная, как богиня, с высоко вздымающейся, с торчащими через сорочку сосками, грудью. Призывно полураскрытые навстречу свежие губы будто ждали поцелуя. Валерий восхищённый, еле сдерживая вспыхнувший жар желания, наклонился над ней и обнял её. Она потянулась к нему, жарко обвила его шею руками и, не поднимая век, зашептала:

– Наконец-то, Паша, …

Даже по прошествии нескольких лет, при воспоминании об этом, Валерия прошибал холодный пот. Он снова, как в явь, переживал резкий переход из состояния бушующей страсти в остервенелую злобу. Он со звериным рёвом рывком сорвал со спящей одеяло. Это сразу пробудило её. Она, вскочив, со страха широко открытыми глазами смотрела на него, не понимая, что происходит. Он потерял дар речи, мычал что-то нечленораздельное и бил её со всех сил, изливая всю накопившуюся в нём, долго сдерживаемую силой воли неутешную обиду. «За что, за что?!» – сначала кричала она и увёртывалась от ударов, а затем безвольно сникла и только плакала плачем, подобным вою побитой собаки, от которого позже у Валерия тоскливо сжималось сердце.

– Вот тебе Паша! Вот к тебе пришёл Паша! – наконец, обессилев, выдавил зло Валерий, и, хлопнув дверью, вышел в другую комнату.

После случившегося тогда жестокого недоразумения наступило между ними бесповоротное взаимное отчуждение. Живя вместе, они как бы не замечали присутствия сожителя в квартире. Каждому после работы не хотелось идти домой, и только необходимость поддерживания общественного мнения о существовании их семейственности, заставляла их возвращаться в ставший им постылым дом. Валерия уже не интересовали женщины – он полностью углубился в свою работу, используя любой случай уехать куда-нибудь в командировку. И что не дальше и дольше, тем и лучше. Когда его не бывало дома, Надя чувствовала себя свободной и счастливой.

Они оба понимали, что такое сосуществование долго продолжаться не может: гадали и ждали про себя, чем и когда закончится их сокрушительный семейный кризис.

Пройдя в своё время школьную профподготовку медицинского профиля, Надя получила возможность окончить в Кустанае ускоренные курсы медсестёр и теперь, выполняя указания и назначения врачей, обслуживала больных работников совхоза на дому, посещая их во всех его отделениях, разбросанных на значительных расстояниях друг от друга.

Шло время – она набиралась опыта в работе и уважения у населения. Вместе с тем повзрослела и расцвела. Сложена она была идеально, на неё засматривались, ей это льстило, но иногда бывало даже обидно, что в ней, прежде всего, видели молодуху с красивым бюстом и искусной формы развитыми бёдрами, а не прекрасную медичку, быструю на мысль и лёгкую на подъём.

Совхоз, в который её забросила судьба, располагал обширнейшей территорией в немереных казахстанских просторах, и, чтоб добраться до какого-нибудь дальнего стойбища или бригады, ей приходилось в срочных случаях, когда служебный транспорт был в разъездах, воспользоваться подвернувшейся оказией. Её часто можно было видеть с медицинской сумкой в руках на остановке, ждущей автобуса в райцентр, или на обочине пыльной грунтовой дороги, ведущей к затерявшемуся в бескрайней степи хутору, где ждала её для обследования беременная доярка, или жена пастуха. Привлекательную медсестру все знали и любили за её отзывчивость. Она была приветлива и сострадательна, больные в ней души не чаяли. А лихие шоферюги с удовольствием подвозили её куда ей было надо, даже если им было и не по пути. Только фартовые вздыхали:

– И как Валерий Григорьевич отпускает такую красавицу одну в степь? Дождётся мужик, умыкнёт жену кто-нибудь.

Надя смеялась в ответ, и никто не замечал, что на самом деле творится в её душе.

После дикой выходки с избиением для неё Валерий перестал существовать. И не только как муж, но и как мужчина вообще. Разве мог настоящий мужчина поднять руку на женщину! А Валерий избивал её зверски, до обширных багровых синяков, разлившихся по бокам и бёдрам. Благо у него хватило ума не бить её по лицу – предательские гематомы вынудили бы её обратиться к врачу, а там, – чем бы всё закончилось для него?.. Она терпеливо сохранила всё в тайне, трезво рассудив, что в происшедшем истязании виновата сама. Ей было жаль Валерия, но по-другому вести себя она не могла. Он внушал ей ужас своим видом, даже голосом; хотя он старался выглядеть интеллигентным, порядочным, ей казалось, что и речь его, и резкие нервозные движения выдают в нём негодяя, человека с нечистой совестью. Он подспудно понимал её и мысленно согласился с ней, подчинившись её леденящим биотокам. С этого времени воцарившийся в доме холод не переносили оба и ловили любую возможность не пребывать в нём. Только когда Валерий находился в длительных командировках, в квартире оживали уют и покой.

Тянулись дни, катились недели, летели месяцы. Миновала четвёртая зима целинной жизни четы Колосовых. Степь покрылась зеленью всходов озимых и кумачом яростно раскрывшихся навстречу солнцу маков и тюльпанов по не вспаханным пригоркам и балкам, спешащих урвать свою долю его благодатного тепла, пока не стало оно огнедышащим. Валерия вызвали на десятидневный семинар агрономов, проводимый в Областной опытной сельскохозяйственной станции. Надя услышала об этом краем уха от кого-то, когда его уже два дня не было дома. Она запланировала за это время освежить квартиру после зимней герметизации окон и дверей и решила, не медля, отпроситься на день у Анны Дмитриевны, заведующей клиникой.

Следует оговориться, что как не скрывала Надя своё жалкое прозябание, как не делала вид, что у неё нет проблем – все давно заметили: душу её что-то тяготит. То она беззаботно щебечет, о чём попало, то замкнётся, не обращая ни на что внимания, не сразу отзовётся, когда к ней обращаются. Анну Дмитриевну, женщину лет пятидесяти, властную по должности, такая её отрешённость не устраивала. Она приметила, что у Колосовой с мужем не лады, и несколько раз порывалась побеседовать с ней по душам, да то, как говорится, руки не доходили, то не по характеру в чужую жизнь непрошеной влезать. А сегодня представлялся подходящий случай выяснить суть её кручины между прочим, в деловом разговоре. Нужно было послать медсестру к пастуху-казаху, кочующему со стадом верблюдов в целинной степи. Его юрта стоит неподалёку от их совхоза. У него захворала старуха, требуется помощь. «На ловца и зверь бежит» – усмехнулась она, когда Надя зашла к ней в кабинет.

– Лёгка ты на помине, Колосова, – приветливо сказала она, указывая ей на стул. – Я только о тебе подумала, а ты тут как тут. Сперва скажи, с чем пожаловала, я же не успела тебя вызвать.

– Анна Дмитриевна, разрешите мне сегодня отлучиться с работы, мне надо в квартире прибраться. За зиму всё запущено в ней, – сказала Надя и подумала: «Не вовремя пришла, не отпустит. Видимо, задание есть».

Заведующая выпрямилась на стуле, положила подбородок на руки, поставленные локтями на стол и внимательно посмотрела в лицо визави.

– Смотрю я на тебя и восхищаюсь: какая ты красивая! И муж у тебя под стать тебе. Поначалу мне казалось, что счастливей вас нет на свете, а пригляделась – оба ходите как в воду опущенные, света Божьего не видите. Ты вроде храбришься, а у самой нос тоскливо висит. Жалко мне тебя, девонька. Что с тобой? Изменяет кобелина, что ли?

Благожелательный голос её горячей волной захлестнул затвердевшую и остылую грудь Нади. Она ни с кем ещё так близко не сошлась, чтобы кому-то излить свою печаль. Мать далеко, да и не дело волновать старенькую маму своими неудачами. Сестра как улетела в Африку, так даже ни письма. И вдруг строгая начальница говорит по-доброму, сочувственно. Нервы несчастной расслабились, из глаз её брызнули слёзы и потекли по щекам. Она достала платочек и, уткнувшись в него, заплакала. Начальница вскочила, и присев рядом с ней, обняла её.

– Ну, будет, будет, милая. Вижу, что накипело на сердце, – говорила она, гладя её по волосам. – А ты выскажись, облегчи душу. Не держи всё в себе.

Надя всхлипывала и хлюпала носом. Участливое отношение старшей по возрасту, а значит и опытной собеседницы, успокаивающе действовало на неё, хотелось, как к матери прижаться к её груди и выплакать всё своё горе. Но рядом сидела чужая женщина и сама она уже не маленькая девочка, чтобы так раскисать. Она не могла говорить и продолжала тихо плакать.

– Мы сделаем так, – продолжала Анна Дмитриевна. – Сейчас ты идёшь домой, прибираешься, приводишь себя в порядок. А вечерком я к тебе забегу – там и поговорим. А теперь по работе. Завтра утром придётся тебе поехать в Южное урочище. Там в юрте у пастуха жена слегла. Нужно посмотреть, что с ней – требуется стационар, или обойдётся лечением на дому.

Наутро, как было уже не раз, служебная машина в срочном порядке понадобилась самой заведующей (её вызывали в район). «Тебе, Наденька, не к спеху – подвезёт кто-нибудь» – хлопнула дверцей и укатила. Шофёр только ручкой ехидно помахал.

– Если рано вернусь, я за тобой машину пришлю, – крикнула на ходу начальница. Надя вышла к нужной ей дороге и, собрав в сумку остатки терпения, стала ждать фортуну. Весеннее солнце ласково пригревало, тёплый ветерок овевал лицо и шевелил шёлк благоденствующей растительности. Надя залюбовалась раскинувшейся перед ней панорамой пробудившейся после зимней спячки степи. Художница-природа не скупясь, составила свою палитру из непостижимых умом красок, разбросав их до самого горизонта уже покрывающего зачинающимся маревом.

После вчерашнего разговора с Анной Дмитриевной на сердце было одновременно и легко, и беспокойно. Полегчало потому, что нашёлся человек, с кем можно было поделиться своими печалями, кто сочувственно отнёсся к её излияниям. А тревога вкралась из-за невольных обманов в рассказе, предчувствия предшествующих разоблачений.

Начальница, как и обещалась, пришла после работы, принесла коробку конфет, а Надя в ожидании её купила великолепный торт и пачку цейлонского чаю.

Просидели они допоздна. В основном говорила гостья.

– Чтоб изменять такой жене, как ты, – продолжала она мучившую её весь день мысль. – Нужно быть основательным дураком, каким Валерий Григорьевич не является. Я мужиков знаю очень хорошо. И баб – тоже. Я угодила на фронт в последний год войны и служила медсестрой в медсанбате. Известно, там все девчата были подстилками офицерскими. И я была фронтовой женой одному майору. Многие ли из походных жён могут похвастаться тем, что превратились в настоящих – раз, два и обчёлся. Мой же полковник вон совхозом заправляет. Понял мою душу и не отпустил никуда. А ты, я чую, моей породы. Я тебе прямо скажу – не любишь ты его. И его мучишь, и сама терзаешься. Признайся – не любишь ты мужа?

И тут Надя, заикаясь, запинаясь, и шмыгая носом, изложила ей историю своей любви –правда, с некоторыми купюрами, опустив сцену насилия, от чего так и не смогла объяснить причину пребывания Павла в тюрьме. В её рассказе не присутствовала и Анфиса. Выходило, что все их жизненные перипетии создавались только при взаимоотношениях Валерия, добивающегося Нади, без памяти влюблённой в Павла; и её отца, во что бы то ни стало желавшего счастья дочери опускался эпизод вооружённого принуждения.

– Ну, милая моя, твоего папашу понять можно, – расчувствовалась сердобольная собеседница. – Конечно, увидев, что Павел оказался с криминальными наклонностями, а на твою руку и сердце претендует со всех сторон положительный Валерий, он применил всю свою родительскую власть, чтоб тебя, неразумную, направить на путь истинный. Он твёрдо убеждён в своей правоте и в мыслях не допускает, что ты глубоко несчастна. Но вот что я тебе скажу, подружка. –заключила она, – не делай глупостей. Не смеши людей. Не позорь несчастного мужа изменами. Поверь мне, жизнь сама расставит всё по своим местам.

Из глубокой задумчивости вывел Надю пронзительный сигнал, остановившейся рядом «Волги». Задняя дверца распахнулась, и голос сидящего внутри мужчины пригласил её садиться. Она заглянула в салон – там, кроме шофёра, на заднем сиденье сидел молодой мужчина интеллигентного вида, в добротном костюме, в белой рубашке с галстуком. Подробности Надю не интересовали – она даже не обратила внимания на лицо приглашавшего, – только спросила у шофёра, куда они едут.

– В Южное урочище, – ответил тот.

– Ой, как мне повезло! – воскликнула Надя и села рядом с водителем. Задняя дверца с треском захлопнулась.

Машина тронулась и резво покатила по асфальтовой дороге. В салоне повисло молчание, только ровное гудение мотора нарушал общую тишину. Наконец шофёр не выдержал и, повернувшись к сидящему за его спиной седоку, сказал:

– Это супруга местного агронома. Она медсестра. – «Наверно какой-то начальник из района» –подумала Надя про сидящего сзади.

– Колосова? – раздался приятный баритон. – Знаю, знаю. Довелось познакомиться. – И, помолчав, добавил. – И что же он вам позволяет одной по степи блуждать.

– Занят он,– бросила Надя тоном, дающим понять, что она не намерена поддерживать разговор.

Снова в салоне слышались только негромкое урчание двигателя и шуршание шин по асфальту шоссе. За окном, радуя взор, тянулись пышные зеленя, обрамлённые бесконечной полосой махровых маков, пунцовеющих на непаханой обочине дороги. Солнце с досадным любопытством заглядывало в стекло в лицо Наде и ей приходилось отгораживаться от него то ладошкой, то сумкой. Наконец, по прошествии длительного времени, справа, вдалеке, за гранью возделанного поля показалась юрта кочевника. Укрытая цветастыми коврами, она естественным образом вписывалась в окружающую её красоту ожившей природы.

– Кажись, у Суюнбая что-то стряслось, раз поближе к людям прикочевал, – сказал шофёр и, обратившись к Наде, спросил. – Ты не к нему направляешься? – И получив утвердительный ответ, продолжал. – Сейчас будет поворот, но дорога туда очень плохая. Добежишь пешком – недалеко.

– И на том спасибо, – Надя выпрыгнула из машины и направилась к полевой дороге.

– А обратно как? – поинтересовался во след шофёр. – За тобой приедут?

– Обещались, но вряд ли! – откликнулась Надя и зашагала по полю.

Дорога и вправду оказалась не для комфортной поездки, сплошное месиво не просохшей ещё грязи. На легковушке сюда лучше не соваться. Надя шла по тропинке, намеченной в траве ногами редких прохожих, по краешку этого откровенного штриха натуры, рискуя оступиться и увязнуть по колено.

Ещё не доходя до юрты, Надя услышала заунывные звуки домбры, две струны которой будто соревновались, какая из них прозвенит жалобней. Невидимый музыкант, казалось, забыл, что он играет, тренькал, думая о чём-то своём; и над полем плыла бесконечно однообразная, наводящая тоску, мелодия. «Неужели умерла пастушка?» подумала Надя и прибавила шагу. Неподалёку бродили несколько верблюдов. Надя видела верблюда издалека, а вот так близко – впервые. Она с интересом разглядывала громадных с торчащими упругими и мохнатыми горбами животных. Один поднял голову от земли, и жуя какую-то колючку, проводил её внимательным взглядом.

Перед входом в юрту прямо на земле, скрестив под собой ноги, сидел щуплый старик-казах, не смотря на жару, в лисьем малахае. Он сидел, уронив голову на грудь, его жиденькая, седая бородёнка терялась в складках ватного халата. Хотя он и играл на дивном для Нади инструменте, а так как глаза его были закрыты, она готова была подумать, что он спит, и теребит струны во сне. Но, подпустив её поближе, он вдруг поднял голову, и опустил руку.

– Здравствуйте, дедушка, – поздоровалась Надя.

–Деригер прищёл. Ай, жаксы, харасо. Салям, салям, – старик отложил домбру в сторону и завозился, поднимаясь на ноги.

– Где больная-то у вас?

– Тама, тама, – замахал он рукой в сторону проёма в юрту. – Сапсем жаман, плёхой. Тундыра не топит. Лепёшка жок.

Надя вошла внутрь жилища.

ГЛАВА 14

В столь экзотической постройке для Нади всё было ново и потому интересно.

Её приятно удивило, что в жилище было просторно и опрятно. Свет, падая сверху через отверстие в куполе юрты, создавал покойное, рассеянное освещение – ярче по центру и мягко тускнея до сумерек по краям. В воздухе едва ощущался запах старости и затхлость давно лежащего человека. Пол юрты выстлан красивыми, но видавшими виды коврами. Посередине помещения стоял круглый стол на низких ножках, уставленный чайником и чашками. У стены, по кругу, располагалась разная хозяйственная утварь. В стороне, на полу, на стопке матрасов, покрытых чистой белой простынёй, под узорчатым одеялом лежала женщина в годах, но не совсем ещё старая. Наде показалось, что возраст ей прибавляет отразившийся на лице отпечаток болезни, уложившей её в постель.

– Здравствуйте, больная, – привычно начала осмотр Надя, доставая из сумки медицинские принадлежности. – Ну, говорите, что и где у вас болит. А пока давайте, измерим температуру.

– Здравствуй, доченька, – на хорошем русском, с лёгким, характерным для азиатов, акцентом, отозвалась пациентка. – Ослабла я что-то. Не надо было беспокоить вас, полежала бы немного и встала. Мы степнячки ко всему привычные. Да старый забеспокоился. И себя измучил – какой путь проделал сюда… И вам покоя не даёт.

– Значит, любит вас муж, тётушка, – Надя, слегка сжимая запястье больной, считала пульс. Он еле прощупывался.

– Не муж он мне – отец моего мужа. Я взялась ухаживать за ним, а вышло наоборот. Вот так в жизни бывает.

Женщина жаловалась на головные боли и общую слабость. Надя поставила ей градусник и измерила давление – ртутный столбик термометра замер, не достигнув красной отметки, но давление вызывало тревогу. Оно намного превышало возрастную норму.

– У вас очень высокое давление, оттого и голова болит. Сейчас вы примете таблетки, которые я дам, и вам станет легче. Но всё же необходимо показаться врачу – я только медсестра. Я сообщу в клинику, и за вами приедет скорая помощь. Надя проследила за приёмом лекарств, сделала ей профилактический укол и собралась уходить.

– Я оставляю вам анальгин от головной боли, принимайте по таблетке, когда будет невмоготу, и ждите врача.

– Посиди со мной, доченька, – с мольбой в голосе сказала больная. – Я не хочу ложиться в больницу. Ты поговори со мной и мне станет легче. Я давно людей не видала, а ты, я вижу, девушка хорошая и разговор с тобой будет мне лучше лекарства.

– Ну, ладно! За мной должны прислать машину, лучше я посижу у вас, чем томиться под солнцем на дороге, – решилась Надя и опустилась на рядом лежащий матрас. – А вы расскажите мне, как вы оказались кочевницей. Ведь ясно же, что вы не совсем степнячка, и по-русски чисто говорите.

– Правильно, милая, не всегда я обитала в юрте. Звать меня Джамиля. Мы с мужем Ильясом жили в Джетыгаре, Он работал шофёром на асбестовом заводе, а я в бухгалтерии сидела, – наскучавшаяся в одиночестве женщина рада была поговорить. Надя её не прерывала и она не умолкала. – А Суюнбай, ему на днях девяносто пять будет, сколько я помню, всегда кочевал. Раньше с колхозными отарами даже в горы, на сочные травы уходил. А когда целину стали поднимать, в совхозах появились животноводческие фермы. Суюнбаю скучно стало, и он ушёл опять в степь с верблюдами.

Джамиля передохнула и продолжала:

– Вырастили мы с Ильясом детишек, двоих сыновей и дочку. Девочку выдали замуж, увёз её муж в Алма-Ату. Один сын, Есенжол, как ушёл в армию, так и не вернулся. Сейчас он офицер. Иногда приезжает в гости, и скачет на коне по степи. Тоскует. А младший Казтуган, устроился работать на завод, – женщина приумолкла. Тень неприятных воспоминаний прошла по её лицу. Преодолев себя, она продолжала. – Завод наш вредный: вольные туда с неохотой идут – поэтому там работает много заключённых. С одним из них Казтуган что-то не поделил. У наших джигитов кровь горячая, и пришлось ему скрыться из города. Передали, что он на стройке в Целинограде. А через некоторое время нашли моего Ильяса в гараже с ножом в сердце – зарезанным. Так отомстили сыну. Я овдовела. Суюнбай на похороны прикочевал и говорит мне: «Ты теперь одна, а мне помирать скоро – кочуй со мной». Он к тому времени совсем один остался. Старуху до этого схоронил. Детей у них много было, да с ними-то – никого. Дочери повыходили замуж и не известно кто где. Сыновья на войне погибли. Один младший Ильяс был, да и тот ни за что пропал. Вот так я и стала кочевницей.

Она начала рассказывать о своей жизни, о том, как они с Ильясом познакомились. Повесть оказалась такой захватывающей и романтичной, что Надя слушала её, забыв обо всём на свете. Но, как часто бывает, на самом интересном месте что-нибудь да случится. Вот и на этот раз рассказчицу прервал призывный клаксон автомобиля. Думая, что заведующая прислала за ней освободившуюся машину, Надя не спеша, стала прощаться:

– Тётя Джамиля, мы обязательно ещё увидимся, и вы обещайте, что расскажете мне всё подробно. Ваша жизнь так интересна, и я очень хочу узнать о ней как можно больше.

– Приезжай, приезжай, доченька. Я может, тогда уже на ноги встану – встречу как полагается.

Забегая вперёд, автор по секрету сообщает, что они встречались. И не раз. Судьба казашки сложилась интригующей до детективности. Надя, часто бывая в райцентре, непременно посещала Джамилю в больнице (она уже шла на поправку). Они садились в тенистом дворе на скамеечку, и Надя с нетерпением, выпытывала у женщины всю её подноготную, вздыхала и охала, сочувствуя переживающей всё заново героине мелодрамы. Слушая её захватывающую исповедь, Надя представляла, что открывает для себя занимательный триллер, сожалея, что является единственным его читателем.

Она вышла на улицу, – перед юртой стояла заляпанная грязью белая «Волга». Шофёр стоял у открытой дверцы, приглашая её садиться на заднее диванное сиденье. На переднем, рядом с водителем, восседал бригадир молочной фермы.

– Вот Олег Игоревич пожалел тебя, решил не оставлять одну в степи в неизвестности, – говорил шофёр, устраиваясь за рулём.

Надя села, и машина, ревя мотором, поплыла по непролазной жиже.

– Вы так внимательны, спасибо вам, – обратилась Надя к незнакомцу.

На краю кресла, свободно положив руку на подлокотник двери, сидел черноволосый симпатичный молодой человек лет за тридцать. По тому, как он выглядел – модная причёска с аккуратным косым пробором, добротный, пошитый на заказ костюм, начищенные до блеска туфли, изящная дерматиновая папка с витиеватым тиснением по кромке обложки, которую он держал на коленях: всё говорило о кабинетной деятельности их владельца.

– Что вы! За это надо благодарить Казбека. Он не побоялся ринуться в это месиво, – хорошо поставленный голос выдавал в нём человека, владеющего речью.

Тем временем машина, скользя и пробуксовывая, пробивалась к асфальту. Надя чувствовала себя виновницей борьбы со слякотью, и, забыв о соседе, смущённо следила за усилиями водителя удерживать движение автомобиля в нужном направлении. В конце концов, сделав последний отчаянный рывок, «Волга» вырвалась из липких лап полевой дороги, выскочила на шоссе и, раскидывая по сторонам грязь с колёс, легко понеслась вперёд. Надя облегчённо вздохнула, как будто этот благополучный прорыв совершился благодаря её напряжённым переживаниям. И только сейчас явственно почувствовала: её щёку обжигает пристальный взгляд попутчика. Она в недоумении обернулась к нему, но он быстро отвернулся и сделал вид, что смотрит на дорогу. Она тоже стала смотреть на асфальт, нескончаемой лентой скользящий под колёса машины, и опять почувствовала на себе изучающие биотоки интеллигента. Тогда, чтобы дать понять, что ей неприятно его тайное внимание, Надя демонстративно всем корпусом резко развернулась к нахалу и в упор глянула ему в лицо. Но он так же мгновенно отвёл глаза в сторону. «Что он себе позволяет? – возмутилась она. Кто он такой и что ему от меня нужно!»

Она отрешённо уставилась в окно дверцы, за которым тянулась бесконечная, убегающая за горизонт, зелень млеющих под солнцем всходов. При виде их неожиданно ей вспомнился Валерий. Ведь под его неусыпным контролем засеивалась эта нива, будет расти и созревать. Она знает, сколько времени и труда вкладывает он в каждое возделываемое поле, сколько литературы перелопачивает, прежде чем окончательно выбрать место и время для посадки той или иной культуры. А сколько волнений испытывает он, пока всё это вырастет, созреет и сожнётся! И подобие вины, в виде непонятной грусти, зашевелилась в её душе; она не смогла заставить себя быть ему помощницей и вдохновительницей в его нелёгком деле. Вдруг где-то в мозгу щёлкнул тумблер и в сознании вспыхнули его страшные, всё погубившие слова: «Тебе не привыкать!» Сердце окатило жаром. Она жалела Валерия, но тепло её сочувствия гасилась холодом его оскорбления. Он стал для неё совершенно чужим человеком, не вызывающим в ней никакого другого интереса, кроме неприязни. И хотя он иногда старался быть заботливым, добрым, ей казалось, что все его проявления внимания к ней выказывают его уловки негодяя. «Как можно быть таким жестоким!» – сверлила душу горячая боль. На глаза навернулись слёзы обиды. Она готова была разрыдаться.

В горьких размышлениях она не заметила, что машина уже въехала в центральную усадьбу и остановилась у поликлиники. Из глубокой задумчивости её вывел голос водителя:

– Ну вот, красавица, мы и дома. А твоей машины ещё и в помине нет, – и пока Надя со словами благодарности выбиралась из салона, он продолжал. – Олег Игоревич, вы теперь куда намерены поехать? В Райцентр или…

– Отвези меня в Райком и можешь быть сегодня свободным, – начальник оборвал его, не дал ему договорить. А вослед Наде добавил. – До свидания Надежда Фёдоровна.

Чтоб не показаться невежливой, Надя была вынуждена повернуться к нему. Они встретились взглядами. Он не отвёл глаз, внимательно смотрел на неё и ждал ответа. На этот раз его умный и спокойный взгляд не вызывал в Наде протеста. Она ещё раз поблагодарила попутчиков. Машина сорвалась с места и скрылась за поворотом дороги.

Заведующая ещё не вернулась. В клинике вёл приём зубной врач из районной больницы (сегодня его день по графику). Доложив дантисту о своём прибытии, и предупредив, чтоб за ней зря машину не гоняли, Надя отправилась домой. Она шла, и перед её глазами назойливо маячило лицо нового знакомого. «Наверно дома жена и дети, а он на других женщин засматривается» – подумала она, и невольная аналогия между ним и роковым физруком вызвала в ней неприятную дрожь в теле.

Забирая из почтового ящика газеты и агротехнический журнал, выписываемые Валерием, она в стопке корреспонденции обнаружила конверт.

Надя обрадовалась – письмо было из дома – получение весточки от мамы всегда было праздником для неё. Не раздеваясь, она села на диван, вскрыла драгоценный пакетик, и углубилась в чтение. Как обычно родительница описывала о своей жизни, о здоровье – вот отец что-то стал хандрить в последнее время – Анфиса так и не даёт о себе знать, а он терзается душой: в чём-то виноватым перед ней чувствует себя. Передаёт деревенские новости: что посадили в огороде, какая погода стоит на дворе. И в заключение, как бы между прочим, написала: «И ещё хочу сообщить тебе одно известие, только не знаю, нужно ли. Уже сколько времени прошло! Ну, да ладно – сама решай, как к этому относиться. Павла больше нет: его застрелили при попытке к бегству из тюрьмы». Какое-то время Надя не понимала смысла написанного: как это Павла больше нет! Как это может не быть Павла? Она прочитывала эти строки снова и снова. Кошмарная формулировка известия никак не впечатывалась в её мозги. Буквы расплывались и ускользали от внимания. Она не хотела осознавать, что, побуждаемая безотчётным чувством самосохранения, она сама избегает воспринимать значение страшного для неё слова. И только когда её помутневшее сознание непроизвольно как ножом рассекло: з-а-с-т-р-е-л-и-л-и! – в глазах у неё потемнело, и она без сознания рухнула на пол.

Семинары по популяризации и внедрению в производство рекомендаций своих наработок областная Опытно-селекционная станция организовывала каждый год. И если в прошлом они проводились в диктатной форме, то есть просто из селекционной станции в хозяйства раздавались образцы семян для экспериментального воспроизводства их в полевых условиях, то в этот раз цель форума намечалась несколько иная. С целью проверки результатов исследований, каждый участник производственного опыта должен выступить с докладом о проделанной работе.

Валерий, как всегда, к своему ответственному выступлению подготовился основательно. Тщательно отредактировал агротехнические паспорта полей севооборотов, особенно ту часть, в которую свои правки вносят бригадиры полевых отрядов. Подробно изложил свои соображения по совершенствованию спецприёмов сохранения влаги в почве и ускорению обработки оной, а также определению лучших способов посева. Внёс некоторые предложения по научной организации труда. В общем, багаж знаний и практики у него имелся, и не малый: было чем поделиться с коллегами

На агротусовку собрались полеводы всей области. Каждому из них отводился один день, включающий в себя подробный доклад участника семинара и пространный разбор его работы. Получалось, что очередь Валерия для отчёта терялась где-то в туманной дали. Поэтому ходил он на собрания лишь бы время провести. Слонялся по отделам и лабораториям, надоедал служащим разговорами и вопросами. Потом шёл в гостиницу при «Селекции» (так в народе называли Опытную станцию) и бил там баклуши до вечера, пока в комнате не собирались все четверо постояльцев. Приведя себя в относительный порядок, друзья гурьбой отправлялись на автобусе в город пить пиво, или шли в местный кинозал, где крутили в основном индийские фильмы.

Пришло время, когда сотоварищи по одному, отчитавшись, с облегчённой душой отбыли по домам, а к Валерию вселился командированный из Кустаная инженер-механик. Технарь выпивкой не интересовался, больше копался в своих справочниках и схемах. Валерий изнывал от скуки, и считал каждый день до своего освобождения. Но однажды механик оторвал голову от чертежей, посмотрел просветлённым взором за окно и молвил:

– А не окунуться ли нам сегодня в культуру. Тут недавно построили клуб – настоящий дворец, и художественный руководитель, говорят, появился замечательный. Такие репертуары составляет – все хвалят. Я афишу в посёлке видел – сегодня состоится концерт ансамбля песни и пляски из Кустаная. Дома всё некогда побывать на их выступлении – использую-ка представившуюся здесь возможность.

Валерий уже знал о существовании этого заведения, даже несколько раз проходил мимо, но никогда у него не было позывов посетить его. И вот…

В клуб они пришли заранее – было время осмотреться и выбрать места по желанию, поближе к сцене. Зрительный зал оказался великолепно оформленным и внушительным по размерам, что вызывает лёгкое недоумение, если учитывать численность населения этого посёлка. Но он быстро заполнялся: на этот концерт съезжались люди из соседних поселений совхоза. В зале стоял обычный для зрелищных мероприятий ровный гул голосов и стук откидываемых сидений о спинки кресел. За опущенным занавесом раздавались невнятные, отрывочные звуки оркестровой музыки, шум шагов и передвигаемых предметов.

Наконец всё смолкло, свет погас – освещённой оставалась только сцена. В зале установилась выжидающая тишина. Кое-где раздавались нетерпеливые одиночные хлопки в ладоши. Но вот занавес по середине приоткрылся, и в образовавшуюся щель на сцену выскользнула изящная фигурка молодой женщины. Валерий в это время крутил головой, выискивая в рядах зрителей возможных знакомых, отмечая мимоходом встречающиеся смазливые женские личики, от которых невольно окрыляется естество.

– Дорогие товарищи, – услышал он голос со сцены. – Сегодня перед вами выступят не самодеятельные артисты, а профессиональный ансамбль песни и пляски из областного театра. Они проделали долгий путь, чтоб порадовать нас своим замечательным искусством. Давайте дружно поприветствуем их. – Зал разразился аплодисментами. Занавес медленно от центра пополз в разные стороны.

Валерий, коренной житель большого областного города, с младых ногтей приобщённый родителями, заядлыми театралами, к храму Мельпомены, был равнодушен к провинциальному подобию предконцертного вступления. Обводя взглядом наклонное разноликое полотно зрительного зала, он не обращал внимания на то, о чём говорит выступающая, но его насторожил голос её. Ему вдруг показалось, что он где-то и когда-то уже слышал это приятное сопрано. Что-то нежное ворохнулось в его заскорузлой груди. Он обернулся, женщина уже покидала сцену, но, уходя, будто почувствовав настигший её пристальный и горячий взгляд Валерия, она оглянулась.

– Верочка! – вырвалось у Валерия, и волна сладостного предчувствия пробежала по его телу.

– Неужели знакомую встретил? – удивился его спутник.

– В этом надо убедиться, – Валерий бесцеремонно, наступая на ноги, и расталкивая колени сидящих, стал пробиваться к выходу.

Он выскочил на улицу и, открыв боковую дверь, оказался в слабо освещённом коридоре клуба. С левой стороны, за стеной раздавались музыка и пение – там была сцена, и шёл концерт. Справа располагался ряд дверей служебных кабинетов. Забежав с улицы в полутёмное помещение, Валерий на мгновение ослеп – ему показалось, что вокруг никого нет, и он напрасно пришёл сюда: ему это просто почудилось, померещилась. Как может оказаться здесь Верочка, это оранжерейно-романтическое создание, произросшее и расцветшее на родной плодоносной деревенской грядке? Здесь, под знойным солнцем казахской пустыни, в самом центре гигантской битвы за освоение новых земель. «Этого не может быть, рассуждал он. – Это обман зрения». Понемногу он освоился в новой обстановке и увидел её. Она, улыбаясь, стояла у полуоткрытой двери в комнату и словно поджидала кого-то. Валерий несколько заколебался: Верочка ли эта стройная женщина в платье строгого покроя, какие носили деловые особы того времени? Он помнил Верочку пухленькую, такую здобненькую молодайку, излучающую флюиды добра и покоя. Какова же эта Верочка?

Он шёл, и она улыбалась ему навстречу.

– Верочка, вы ли это? – сказал он, подойдя вплотную. – Скажите мне, что я не грежу.

– Нет, Валерий Григорьевич, вы не грезите, – засмеялась она, и всё лицо её засветилось радужным светом.

– Можешь ли ты мне поверить, как я рад нашей встрече, Вера… Вера… Извини, не знаю твоего отчества.

– Представляюсь, Вера Владимировна Заславская, художественный руководитель клуба "Селекционер», – Верочка подала ему руку. Маленькая и тёплая ладошка женщины доверчиво и нежно легла в его широкую крепкую лапу так, как будто лежала там всегда и была неотъемлемой её частью. – Почему же я не могу поверить? – продолжала она, – ведь, как ни говори, мы земляки.

Валерий бережно держал крохотную частичку существа из далёкого прошлого, где он был беззаботно счастлив, и ему не хотелось отпускать её. Ему казалось, что если он отпустит эту ладошку, то сразу прервётся возникшая связь с тем светлым временем. Он собирался с мыслями, чтобы говорить с ней проникновенно и просто, но вдруг открылась дверь в коридор и вышедшая из неё женщина объявила:

– Вера Владимировна, режиссёр ансамбля просит вас прийти за кулисы. Сейчас он звонил вам, но вас не было на месте.

– Иду, иду! – откликнулась Верочка и, обращаясь к Валерию, сказала: – Вы прибыли сюда на семинар и живёте в общежитии?

– Вера, вы замужем? – не слушая её, тревожно спросил Валерий.

– А разве женатому мужчине пристойно задавать такие вопросы посторонним женщинам? – с улыбкой ответила Верочка, готовясь уходить.

– Да, Вера, я здесь на семинаре и скоро уеду, – заспешил Валерий, видя, что Верочка сейчас уйдёт и всё кончится. – Мы встретимся после концерта?

– Увы, Валерий Григорьевич, я всё время занята с артистами, и пока они не уедут, у меня не будет свободного времени. Да и стоит ли? – ответила Верочка и ушла на сцену.

«Видимо дома её ждёт муж» – решил Валерий и, понурившись, побрёл в гостиницу.

После концерта Верочка домой пришла очень поздно. Сожительница по квартире, в которой им предоставили по отдельной комнате, давно уже спала, и чтоб не разбудить её, она, стараясь не стучать, на цыпочках прошла к себе, и только закрыв за собой дверь, облегчённо вздохнула.

День выдался напряжённый, хлопотный. Областные артисты требовали к себе внимания, не менее чем к столичным знаменитостям. И что особенно угнетало Верочку – это их не прикрытое, даже, как ей казалось, показное превосходство над ней, художественным руководителем сельского Дома культуры. Конечно, это было самоуничижение неопытной, только вступившей на тернистый путь руководителя творческими коллективами, выпускницы театрального училища. Никому не было до неё никакого дела. Все заняты своими проблемами и извечными заскоками гениальности, подтверждаемой размером оплаты за не престижное выступление в Тмутаракани.

Финансовые операции не касались Верочки, всё проводилось согласно заранее составленному договору. Но по необходимости присутствуя при расчёте с членами ансамбля, она была поражена далёким от искусства, вполне прозаическим торгом: требованием доплаты за концерт в неблагоприятных условиях.

Вот это-то и приняла Верочка на свой счёт. Вот это и переживала она сейчас в постели, уставясь бессонными глазами в потолок. Всё было проверено перед представлением: аппаратуру опробовали и одобрили сами гости, зал был полностью заполнен доброжелательной публикой, каждый номер сопровождался восхищёнными продолжительными овациями – исполнителей по нескольку раз вызывали на сцену. И вот такая оценка проведения мероприятия. Значит, она что-то не предусмотрела, что заметили профессиональные артисты, и скрыли от неё, чтоб её ошибку использовать в свою пользу. Значит завтра, нет, уже сегодня утром, руководство, понеся непредвиденные денежные расходы, предъявит ей претензии за некомпетентность. Сердце страдалицы заныло. Она стала укорять себя, что когда-то необдуманно решилась на опрометчивый шаг. Осталась бы на родине, всё равно где-нибудь устроилась, на какую-либо работу. Но, после драки кулаками не машут – всё получилось, как случилось. А случилось вот что.

Уже давно Верочка заметила, что в школе вокруг неё создалась атмосфера отчуждения. Ей то сокращали учебные часы, то поручали унижающие её задания: в общем, наглядно давали понять, что она не желательна в учительском коллективе. Ко всему этому добавилось случившееся на выпускном балу её притяжение к Валерию, который весь вечер танцевал только с нею. И всем было видно, что она к нему неравнодушна. Ей этого не могли простить. А когда произошла эта кошмарная история с изнасилованием, убийством, судом и скандальной женитьбой Валерия – тут уж злорадству были открыты все шлюзы. Над ней и за глаза, и в глаза смеялись, сочинялись самые невероятные истории её взаимоотношений с Валерием, хотя ничего подобного даже в зачатке не существовало. Да, она была влюблена в Валерия. Эта любовь была как бы опорой её одиночеству, и только. Он об этом даже и не подозревал. Никто и никогда не видел их вместе. И не могли видеть, потому что её любовь – это её фантазия. Валерий с молодой женой канули в неизвестность, а сорочьи языки просвещённых педагогов продолжали плести вокруг Верочки свои ядовитые небылицы, время от времени черпая сюжеты для них из клеветнических измышлений отвергнутого ею супруга.

Верочку всё это мало трогало – на её руках была тяжело больная мама.

Всему приходит конец. Верочка готовилась к неизбежному финалу, но когда произошло непоправимое, и она поняла, что осталась одна на всём белом свете, то вдруг пала духом. Она не понимала, что происходит; ничего не соображала и не воспринимала. У неё не было сил что-либо делать, и кто руководил хлопотливым действом похорон, она не помнит. В её памяти вспыхивали только отдельные эпизоды погребального ритуала: вот выносят гроб на улицу, вот опускают его в могилу. Вокруг толпятся односельчане. «Поплачь, милая, поплачь сразу полегчает» уговаривает её участливая старушка. Но слёз не было, потому что не было чувств, жизнь в ней чуть теплилась и проявлялась, только когда, поддерживаемая под руки соседками, она автоматически переставляла ноги.

Она слегла и целую неделю провела в постели не потому, что болела, а просто из-за поразившей её жестокой апатии. Её охватило совершенное безразличие ко всему окружающему. Иногда её навещали подруги покойной, пели молитвы и развлекали воспоминаниями об ушедшей в мир иной наилучшей женщине – её матери.

Понемногу она приходила в себя, стала выходить на улицу греться на жарком августовском солнышке. Она вспомнила, что скоро в школе начнётся учебный год, и принялась составлять расписание занятий на первую четверть. Сделав намётку плана работы, она пошла в школу, чтоб представить свой проект завучу на утверждение, но в ней никого не было – на двери висел большой амбарный замок. «Наверно я рано пришла, – подумала она. – Каникулы у педагогов ещё не кончились».

Дня через два в окно её избушки постучали. Она вышла на крылечко и увидела, поднимающуюся по ступенькам, школьную техничку, которая по совместительству выполняла ещё и возникающие иногда обязанности курьера.

– Вера Владимировна, – сказала она, отводя глаза куда-то мимо, избегая её взгляда. – Мария Гавриловна просила передать вам письмо из районо.

– А что же, она не могла вызвать меня в школу? – удивилась Верочка; в предчувствии чего-то недоброго у ней ёкнуло сердце. – Тащиться по такой жаре в ваши-то годы, тётя Клаша…

– Мне не привыкать, – чувствовалось, что женщина не расположена к доверительному разговору, и, как Верочка заметила, старается быть незаметной, смотрит в сторону и спешит уйти.

«К чему бы это?» – недоумевала Верочка, разворачивая послание. В нём ей предписывалось в свободное для неё время явиться в районный отдел народного образования для собеседования.

Не откладывая дела в долгий ящик, Верочка уже на следующий день сидела в кабинете секретаря районо, курирующего их школу. Симпатичная полноватая женщина средних лет, жгучая брюнетка с гладко зачёсанными назад и собранными в тугой узел волосами, в официальном пиджачном костюме, постукивая по лакированной крышке стола свежеманикюренными ногтями, перебирала лежавшую перед ней папку скоросшивателя. Найдя нужную ей бумагу, она взглянула на Верочку.

– Итак, Заславская, ставлю вас в известность, что согласно представленному директором вашей школы штатному расписанию предмет, которым вы были заняты, из учебной программы изымается. Это значит, что вы в списках педагогического состава школы не числитесь. Подавайте заявление на увольнение по сокращению.

– Как же так, Эмма Исааковна, – опешила Вера. – Я добросовестно работала, без нареканий и замечаний и вот… даже не предупредив. – Она достала платочек утереть навернувшуюся слезу.

– Видимо поэтому ваш директор и свалила на нас обузу сообщить тебе эту прискорбную весть. Но ты, Вера, не переживай: здесь ничего личного. Просто в министерстве решили: не изменяя объёма фонда зарплаты, несколько увеличить оклады ведущим преподавателям за счёт внутренних ресурсов. По всей стране сейчас идёт такая пертурбация.

– Мне-то от этого не легче, – всхлипнула Верочка. – Куда мне теперь податься?

В это время в кабинет заглянул секретарь райкома комсомола Виктор Кузнецов, по каким-то неотложным делам заскочивший в районо. Высокий, широкоплечий, белокурый парень в рубашке с короткими рукавами, заправленной под брюки, что подчеркивало стройность его фигуры, он как бы заполнил собой весь проём двери. Увидев Верочку, он искренне обрадовался. Они хорошо знали друг друга, тот часто привлекал её на всякие свои молодёжные мероприятия. Выступления на полевых станах, в пионерских лагерях, в домах престарелых: всюду, чтоб создать весёлое праздничное настроение, зная Верочкину способность к этому, он привлекал именно её, безотказную и исполнительную.

– Кого я вижу? Верочка! Какими судьбами в наши Палестины? – воскликнул он, и, увидев пасмурное настроение комсомолки, посерьёзнел. – Эмма, в чём дело? Почему ты довела нашу девушку до слёз?

Выслушав объяснения секретаря, Кузнецов задумался.

– И что же, здесь её нельзя трудоустроить? – спросил он.

– Здесь нет. Только через облоно.

– Ну, так звоните в облоно, ходатайствуйте. Ведь это же ваша кадра.

– Была наша, с сего дня – нет. Она не одна такая. Пусть лично обращается в облоно.

Кузнецов вышел, хлопнув дверью.

Вера совсем растерялась. Она ходила по дому как неприкаянная, ничего ей на ум не шло, всё валилось из рук. На улицу не выходила: ей казалось, что все на неё смотрят, пальцем показывают и смеются.

На исходе второго дня под окнами её дома раздался продолжительный сигнал автомобиля, и не успела Вера опомниться от неожиданности, как в комнату стремительно вошёл Кузнецов. Поздоровавшись, он сразу перешёл к главному:

– Я из области, не заезжая домой, – сразу к тебе. Поэтому слушай, что я тебе скажу, запоминай и выполняй. Собери все документы, какие у тебя есть, приведи себя в порядок, в смысле нужно взбодриться, чтоб не распускать нюни. Подробности – завтра. Утром я за тобой заеду, – нас будут ждать в Обкоме.

Наутро, пока машина, поднимая клубы пыли, мчалась в город, он пояснил ей, что по вопросу её трудоустройства из Обкома комсомола звонили в Москву и сегодня должны получить ответ, и они надеются, что положительный.

– Так что, Верочка, не волнуйся, всё у тебя будет okay. Мы своих не бросаем.

Обком комсомола находился в здании Обкома партии, в право его крыле, с отдельным входом с торца здания. Верочка здесь впервые и была поражена и восхищена торжественным величием архитектуры дворца власти. Кузнецов вёл её по бесконечным и гулким, блистающим чистотой и свежестью, лестницам и лабиринтам коридоров. «Одна я не найду дорогу назад, – волновалась она». Но вот проводник остановился у нужной двери, и перед Верочкой распахнулся просторный кабинет, сверкающий полировкой мебели и обставленный по периметру шкафами, битком набитыми толстенными томами классиков марксизма ленинизма. За большим столом, загромождённым бесчисленным количеством телефонов разных цветов и расцветок сидела миниатюрная молодая женщина в светло-сером костюме с широкими плечами, придающем ей строгий, деловой вид. На стене, за её спиной, в золочён массивной раме висел портрет триумвирата с дружно устремлёнными взорами в светлое будущее.

На наивный Верочкин взгляд недосягаемая в своём руководящем значении, комсомольский вождь оказалась вполне земной и по-бабьи участливой. Она разговаривала по телефону и, встретив взглядом вошедших, не отрывая трубки от уха, указала им рукой на мягкие стулья рядом с её столом. Когда наступила её очередь отвечать собеседнику, она сказала:

– Да, да! Она известный в нашей области культмассовый работник. Мы даём ей отличную характеристику.

Выслушав собеседника на другом конце провода, она ответила:

– И с образованием у неё в порядке, и масса похвальных отзывов о её работе. Мы сразу же всё вам высылаем. – И помолчав, добавила. – Спасибо. Будем действовать так, как вы говорите. До свидания.

Опустив трубку, она обратила внимание на Верочку.

– Ну вот, Вера Владимировна, Ленинский союз молодёжи, не спрашивая вашего желания, решил вашу судьбу. Вы комсомолка и это решение должно быть для вас законом. Мы живём и действуем по принципу: партия сказала надо! Комсомол ответил – есть! Сейчас перед партией стоит первоочередная задача – укрепление кадров на целинных землях. Тысячи и тысячи молодых энтузиастов едут на смену пожилым специалистам, возвращающимся на родные места жительства. Мы направляем вас на ответственную работу в вашей сфере деятельности. Вы будете художественным руководителем в только что построенном доме культуры в совхозе, специализирующимся по выведению новых сортов и гибридов сельскохозяйственных культур для природных условий Казахстана в Кустанайской области.

Верочка слушала и не верила своим ушам. Ей хотелось ущипнуть себя – явь это или сон? Только что земля разверзалась под её ногами и вот уже чётко и ясно выстраивается её, до этого неопределённая, жизнь. И в то же время в душу закрадывалось коварное сомнение: справится ли она, не подведёт ли доверяющих ей людей. Заметив, что девушка заколебалась, секретарша спустилась с командных высот и уже другим тоном, будто угадав мысли Верочки, сказала, переходя на дружеское ты:

– Не волнуйся, Вера. Справишься ты с этой работой, мы верим в тебя. А в житейском плане… Ты поедешь в другую жизнь, где основное население – это молодёжь, приехавшая туда не за туманом и не за запахом тайги. Это целеустремлённые парни и девушки, поставившие своей целью найти своё место в жизни упорным трудом. Я слышала ты не замужем. Вот тебе и карты в руки. Неисповедимы пути судьбы – может быть там и ждёт тебя твоё счастье. – И положив свою разукрашенную модным маникюрным лаком ладошку на руку Верочки, официально добавила. – Всё уже решено. Оставляйте свои документы, и ждите вызова за направлением. Успехов вам.

И закрутились Верочкины дни, словно карусель.

Куча непредвиденных и неотложных обязанностей свалилась на её хрупкие плечи. Тревожное ожидание, сомнение в своих способностях, школьные отчёты, справки, анализы, всевозможные хозяйственные хлопоты, сборы в дорогу на новое место жительства (всё её имущество уложилось в один чемодан), стук колёс вагона под ногами: всё это расслабило рассудок неопытной молодой женщины. Всё промелькнуло как будто мимо её сознания, и она очнулась, только когда ей сказали: «Вот, Вера Владимировна, ваше хозяйство. Приступайте к работе».

И сейчас, лёжа в постели, беспокойно ворочаясь с боку на бок, она перебирала в уме разные варианты, какими бы она могла воспользоваться, отказавшись от этого предложения, но её размышления разбивались об умно выбранную форму назначения. Это был приказ, который требовал повиновения. И рада теперь Верочка, что была поставлена в условия, отсекающие отступление её незакалённой действительностью душонки. Она успокаивалась и, засыпая, ей слышался голос Виктора Кузнецова, сказавший на перроне вокзала при расставании: «Помни, Вера, ты едешь на целину не по собственной инициативе. У тебя комсомольская путёвка и с этим там будут считаться. Мы тебя посылаем и мы твоя опора».

Пронзительный звонок будильника напомнил ей, что необходимо пораньше быть в клубе. Сегодня ансамбль откочёвывал в соседний район и правила хорошего тона обязывали хозяев, не смотря ни на что, с почтением проводить гостей. К приходу Верочки громадный «Икарус», сверкая стеклом и никелировкой, уже стоял у клуба, и отъезжающие собрались около, не входя в открытые двери. Рядом, у портальной лестницы, директор Дома культуры оживлённо беседовал с руководителем труппы и, завидев Верочку, воскликнул, с широкой улыбкой идя ей навстречу:

– А вот и наша Вера Владимировна пожаловала. Ждём, ждём вас. Гости не хотят уезжать, не простившись с вами.

Артисты со словами приветствия и благодарности окружили её. Откуда-то появился большой букет алых роз, и дирижёр оркестра торжественно его вручил ей.

– Милая Вера Владимировна, – присовокупил к этому руководитель коллектива. – Мы вам очень благодарны за тёплый приём и исполненную профессионализмом организацию проведения нашего не простого концерта. Ещё нигде мы не встречали такого радушного зрительского восприятия наших выступлений. Это говорит о предварительно проделанной вами большой работе в целях популяризации нашего ансамбля среди населения. За это вам от нас низкий поклон.

– Вере Владимировне гип-гип-ура! – прикольно грянуло разноголосье гастролёров, и, толкаясь, гости стали грузиться в автобус.

Выбитая из колеи, после полной разочарования бессонной ночи не ожидавшая такого отношения к себе, Верочка не знала, что и сказать в ответ. С комом в горле она смотрела на всех широко открытыми глазами, с трудом удерживая напрашивающиеся слёзы счастливого недоразумения.

Самоходный вагон, фыркнув всеми своими сотнями лошадей, плавно тронулся и покатил, набирая скорость, в расстилающиеся перед ним степные просторы.

– Ну, слава Богу. Как гора с плеч, – сказал директор и отправился куда-то по своим делам.

Вдыхая ароматную свежесть только что срезанных роз, Вера собралась войти в клуб. Она подняла глаза и сразу увидела Валерия, смотревшего на неё с другой стороны улицы. Женщина смутилась от неожиданности. Волнение и нежность заполнили её грудь, заливая сердце робкой радостью. Она замерла, – не в силах сдвинуться с места. Оба так и стояли, глядя друг на друга, не решаясь первым сделать шаг навстречу.

ГЛАВА 15

Тюрьма жила своей особенной жизнью. Жизнью дома, населённого обитателями с определённо запрограммированной, и часто не здоровой, психикой, которые живут по своим не писанным, но незыблемым законам и только по жестокой необходимости, подчиняются уложениям уголовного кодекса.

За годы, проведённые в горниле неволи, Павел, как и предсказывал смотрящий Толян, изучил все, на взгляд неискушённого человека невыполнимые, условия тюремного общежития. В отличие от Умида, живущего в своём узком закутке мусульманства и категорически отвергающего окружающую его ересь, он, хотя и не сразу, но сносно «наблатовался». И если раньше разговоры в камере воспринимались им полнейшей абракадаброй, непонятно для чего звучащими словами, то теперь, когда он стал «петрить по фене», он прекрасно разбирался во всех тонкостях воровского жаргона. Его уже не удивишь выражением: «хватай весло, канай в помойку!» Так как это обозначает всего-навсего объявление обеденного перерыва: бери ложку и иди в столовую. Правда ему приходилось иногда и впросак попадаться, но его выручали советы дальновидного Василия. Так однажды, в самом начале его арестантской «карьеры», с ним произошёл казус с далеко идущими, исполнись они, роковыми для него последствиями.

В свободное время, занимаясь своими личными делами, он услышал приглушённый разговор двух, скрытых от него занавеской, зэков.

– Сфалуем «сынка» застегнуть пуговицу, – послышался голос одного из наиболее неприятных ему сокамерника.

– По-моему, этот «Лёха» только прикидывается пиджаком, – ответил ему его «кореш».

– Что ты! Он чистый «бабан».

– Ты думаешь, «слепишь горбатого?» Мне кажется, он «гусей гонит».

– «Возьмём на понт», вот увидишь.

– Учти, у него крутая «маза», «забазлает» – «базара с клюквенным соком» не миновать.

– Когда «болт» сделает его «акробатом» – всё будет «ништяк».

– «Замётано». Лишь бы без «кипиша».

Павел совершенно не понял этой тарабарщине и потому не придал ей никакого значения. Он не знал, что названным «сынком» был он. Самый младший по возрасту в камере он находился под покровительством смотрящего.

Он удивился, когда в один из вечеров к нему подошёл антипатичный ему зэк и громко, чтобы слышали все, сказал:

– Давай сыграем в «очко»?

Павел почувствовал, как вокруг всё замерло. Дело в том, что, по понятной причине, зэки между собой в эту игру не играли. В лагерях распространённой азартной игрой в карты является «бура» – так «блатарями» называется «тридцать одно». Схожая с игрой в «очко», «бура» стала приличной забавой блатного мира. Для него же предлагаемая игра, в которой, при финальном подсчёте, «двадцать одно» очко считается выигрышным. Но ничего неподозревающий Павел, вспомнил наказ Василия: никогда в карты не играть. Поэтому он решительно отказался от предложения.

– Нет. У меня мало практики в этой игре, – ответил он. – А вы – игроки опытные.

– Мы тебя быстро обучим. Ты только согласись.

– Нет, нет! – упорствовал Павел. – Мне деньги самому нужны.

– Мы тебе дадим денег, не сомневайся.

В камере раздался гомерический хохот, от чего Павел пришёл в смущение; до него дошло, что он является объектом какого-то неясного ему розыгрыша. Он вскочил и в упор глянул на говорившего. Лицо с вывернутым на бок носом, маленькими змеиными глазами и какой-то гаденькой улыбкой, обнажающей гнилые зубы, и прежде казались Павлу отталкивающими, а сейчас были до того отвратительны, что он не мог на него смотреть. Он был выше ростом и крепче противника, потому смело шагнул прямо на него, от чего тот вынужден был посторониться. Под смех сокамерников он взял чайник, чтобы вскипятить воду и отошёл в сторону. Зэки ещё долго посмеивались и острили в его адрес, но он молча проглатывал непонятные издёвки. Только в душе у него вскипала, увеличивалась и укреплялась ранее подспудная неприязнь к этому человеку.

– Пора уже по «фене ботать», – сказал ему, молча наблюдавший эту сцену, смотрящий. – Макарыч, пособи.

Макарыч пожилой зэк, вечный обитатель этой камеры. Отсидев срок, через год-полтора, он бодро возвращался с видом, будто никуда и не выходил. Последнее его явление произошло с неделю назад. Он был встречен одобрительными возгласами сидельцев. Подавая ему руку, Толян с улыбкой приветствовал его:

– Что, старый хрен, на воле покоя нет?

– Ну как же, Степаныч, людям помогать надо. Мы же – христиане.

– Что в этот раз натворил?

– Ограбил гастроном.

– И на долго там украл?

– Пять лет бы директору «чалиться».

– Вот живоглоты!.. И чистенькие ходят. Снять бы с тебя портки, да высечь, как сидорову козу.

– Помилуй, Степаныч! Мне тоже кушать хочется.

Слушая столь дружескую беседу, Павлу было невдомёк, о чём идёт речь, хотя велась она вполне нормальными словами. Только потом объяснили ему, что старик был так называемым «штатным грузчиком». Он брал на себя пылящийся в милиции «висяк» нераскрытое мелкое преступление, и за договорную плату несколько лет за казённый счёт «гостевал у хозяина». Освободившись, на заработанные деньги он всласть кайфовал на свободе. Когда «башли» заканчивались, не имеющий ни дома, ни семьи, Макарыч отправлялся в милицию, или, по крайней нужде, как в этот раз, она находила его сама: свой человек попал в переплёт. У этого директора кормилась вся верхушка города.

Макарыч, похихикивая, сказал Павлу:

– Наука, парень, тёмная, требует памяти и сообразительности, Внимательно слушай, о чём говорят люди, наблюдай, какие действия производят эти разговоры на тех, с кем разговаривают, и «мотай на ус». Чего не поймёшь, подходи ко мне – вместе разберёмся.

Постигая эту потаённую грамоту, Павел первым делом выяснил, в какое положение попал бы он, согласись на вроде бы безобидную игру. У блатных карточный долг – долг чести. Если проигравший не предъявляет условленного заклада – он объявляется «заигранным», и ему одна дорога или самоубийство, или «вставать на лыжи», то есть побег из тюрьмы. Иначе его по-тихому где-нибудь прирежут «сявки». И тогда Павел люто возненавидел кривоносого. Срок у того порядочный – на волю ему выходить позже Павла.

Шли годы. Павел возмужал и окреп физически. Заодно крепчала и его злоба, и искала выхода. Павел всем существом ощущал, что ему трудно дышать с недругом одним воздухом. И чувствовал, что пользуется взаимностью. Это не могло продолжаться бесконечно – что-то должно было произойти.

Как известно, Павел с Умидом, находясь в безконвойном положении, спокойно работали в гараже; чтили «икону», то есть добросовестно выполняли все правила внутреннего распорядка в зоне и камере; регулярно вносили деньги в общак и исправно платили полагаемый лагерный «налог». Зарабатывали они неплохо, Даже с учётом официально отбираемой «хозяйской» половины за содержание на их лицевых счетах (деньги на руки не выдавались) «хрусты у них копились. Заключённый имел право тратить в ларьке до пяти рублей в месяц, – они их получали в кассе. Расходуя только на покупку сигарет (редко на печенье), у них получался остаток, который клался в заначку. Так что «тити-мити» у них всегда водились и в карманах. И завистников хватало! Нет-нет, да и возникнет кто-нибудь из блатных с заявлением, чем он хуже этих «придурков»? Но властный окрик «авторитета» пресекал поползновения на независимость друзей: «Тем, что кроме как «скокарить» ты ни на что больше не способен.

Неудержимое время, невидимым потоком обтекая все житейские перипетии, катится вперёд. И в его течении незаметно постоянно и твёрдо всё меняется. Мало помалу обновился коллектив однокамерников. Кто-то, отбыв свой срок, вышел на свободу, Некоторых по разным причинам перевели в другие колонии, Их места заняли не «французы» какие-то, но отпетые урки, пригнанные из лагерей, расположенных в центральных областях страны. Ушёл по этапу смотрящий Толян – горькая утрата и не только для Павла и Умида. Его «должность» захватил, прибывший также с этапа, зэк с «погонялом» Механик. Высоченный, начинающий лысеть, широкоплечий детина, с багровым рваным шрамом наискосок через всё лицо («штопаный»), одним взглядом ставивший на место любого» духарика» или «духового».

Как-то незаметно, исподволь климат в камере изменился, и не в лучшую сторону. Новоявленные домочадцы, к кодле которых сразу примкнули недруги Павла, с молчаливого согласия «уркагана» Механика, начали наводить свой, привычный для них порядок. Надо сказать, что «блатари» в камере были и до сего «вторжения», включая Кривоноса и Шакала (так их нарёк Павел), но их было меньшинство. Сдерживаемые железной волей Толяна, они не могли развернуться с желаемым размахом, а теперь, с прибытием пополнения, вздохнули свободно. Первым новшеством с появлением этой «хевры» явилось то, что в камере образовалось «расслоение» её населения. Урками насильно «узаконилось», ранее не приживающееся деление заключённых на две неравнодушных друг к другу категории – люди и фраеры. В сословие «людей» вошли блатари и родственная им уголовная братия: жульё, урки, «порчаки». Фраеры – это «мужики», «штымпы», «олени» и прочее «бакланьё». Главенствующее положение в сложившемся «новом обществе» заняли блатари – воры в законе. Они – хозяева жизни и смерти в лагере. С ними считается тюремное начальство, Они лучше питаются и одеваются; спят на лучших местах нар. Воры не работают – им все блага доставляют «сявки», отнимая у фраеров лучшую долю из получаемых ими посылок из дома. К тому же «мужики» работают и имеют возможность на свои деньги отовариваться в тюремном ларьке, чем и пользуются «блатари», силой заставляя «чёрную кость» делиться с ними.

В создавшейся обстановке Павел с Умидом оказались в двойственном положении. По содеянным преступлениям и приговорам суда им должно бы находиться в компании этих отморозков. Но по своей трудовой лагерной жизни по блатному кодексу чести они относились к категории «мужиков», презираемых ворами. Павел, освоившийся в хитросплетениях воровской иерархии, сделал вывод, что они могут объявить их ещё и «суками», как сотрудничавших с администрацией, со всеми вытекающими из этого последствиями. «Суки» – это отверженная каста заключённых, с которыми у «блатарей» война на уничтожение с обеих сторон. В этом случае друзья могут рассчитывать только на роль цыплят, которых при необходимости пустят под нож в любое время.

Павел всё чаще ловил на себе плотоядные взгляды Кривоноса и потому решил – сейчас нужно быть всегда начеку. Он предупредил о надвигающейся угрозе Умида.

– Нам теперь помощи ждать не от кого, – сказал он ему. – Вся надежда только на свои силы.

А силы у них были. Не поддаваясь унынию и искушениям блатной жизни, они всё свободное время посвящали своему физическому развитию, проводя его на спортплощадке. В результате из неотёсанной деревенщины друзья превратились в атлетически сложенных парней, вполне способных постоять за себя. Чтобы быть увереннее, Павел из маленьких узких напильников изготовил в мастерской две заточки, которые Умид взялся доставить в камеру. Как он их пронёс через два пункта досмотра (в КПП при входе в зону, и в своём корпусе у дневального поста, где всех с пристрастием «шмонают» дежурные «вертухаи»), – это его секрет, но надёжное оружие уже находилось у них всегда под рукой. Павел сделал их очень тонкими и намагнитил, так, что прикреплённые с нижней стороны уголка металлической конструкции нар, они были не доступны для быстрого обнаружения при часто проводимых повальных обысках. В то же время они всегда на месте – только протяни руку. Кроме того, Умид где-то раздобыл «супинатор» – ( тонкая эластичная и острая, как бритва, стальная пластинка, которую носят в ботиночной стельке), с которой Умид, как и Павел, никогда не расставался.

Предвиденной неприятности долго ждать не пришлось. Всё началось с дежурства по камере. В связи с изменением списочного состава сокамерников, на стене в камере вывесили новый график дежурств, по которому Павел и Умид опять оказались в паре – просто при составлении расписания оставили прежнюю очерёдность по нарам, заменив фамилии выбывших на вновь поселившихся.

Наступила зима. Пятая зима неволи Павла и шестая для Умида.

Здешние зимы, долгие и суровые, на первых порах показались ему невыносимыми. Партию арестантов, в которую он был включён, привезли сюда осенью, снега ещё не было, но холод уже давал о себе знать. Предвидя это, родные положили ему в чемодан тёплые вещи: шерстяные носки, рукавицы, связанную мамой пуховую фуфайку. Но, попав в непривычную для него сутолочную обстановку, он стушевался. Голова его пошла кругом – он потерял контроль над подозрительным окружением. В приёмном отделении, при помывке в бане и получении арестантской робы, в толкотне и неразберихе он не заметил как у него «свистнули» носки и рукавицы. Он уже рад был, что не тронули новые добротные кирзовые сапоги; на ногах у него надеты чулки старые, но ещё достаточно крепкие, да ещё имея тёплый свитер, он смело смотрел в будущее. Он и не предполагал, что впереди его ждёт новое огорчение.

В тюремной досмотровой зоне, где начальник санитарного отдела при внешнем осмотре обнажённого арестанта определял категорию его трудоспособности, надзиратель в это время скрупулёзно перетряхивал поклажу вновь прибывших. Когда подошёл черёд Павла, контролёру приглянулась его великолепная одёжина. Недолго думая, со словами это тебе не понадобится, он уверенно отложил радующую душу Павла вещь в сторону, и приказал ему удалиться. Мальчишка, не посмевший даже открыть рта, чтоб опротестовать откровенный грабёж тюремщика, встречал зиму полураздетым.

С каждым днём становилось всё холоднее, казённая ватная телогрейка, надетая поверх нательной рубахи, плохо сопротивлялась пронизывающему сибирскому ветру. Павлу совершенно нечем было утеплиться, Он постоянно мёрз. Просить помощи у родных он не мог, так как право на переписку и возможность получать посылки он будет иметь только при прошествии половины срока по приговору. Со временем, осмотревшись и, как говорил Толян, обтерпевшись, Павел выменял на часы «Победа», подаренные ему школьными друзьями на день рождения, у зэка, работавшего в амбулатории санитаром, поношенный, но ещё вполне годный к употреблению шерстяной шарф, который был достаточной длины, чтоб обмотать им шею и согреть грудь. Благо Толян добился определить его на работу в лесопилку – там всё же немного теплее, чем на открытом месте.

Ко всему прочему Павел страдал от котловой пищи, Потом, конечно, он привыкнет и будет есть всё, что дают; поначалу же еда не шла ему в горло – он не знал, чем его кормят.

– Что за бурда? Брезгливо морщился он.

– Здесь тебе не «Голубой Дунай!» – смеялись сокамерники. – «Хавай» «рыгаловку», что бросают.

А потом пришла другая напасть – «шамовки» стало не хватать. Растущий организм требовал плотного питания, а его была – строго норма. Павел видел, как некоторые новички «бомбили»» черпаков», то есть выпрашивали у раздатчиков "жрачки", таких же невольников, добавки, зачастую за лишний половник баланды, попадая в рабскую зависимость к «деловому». Но он, раз и навсегда решил твёрдо следовать наставлениям Василия. А тот вдалбливал ему, что в тюрьме можно выжить и остаться человеком при следующих условиях: первое – не думать о сроке, жить и работать, будто ты находишься в длительной командировке; второе – не облизывать миску, вполне довольствоваться той порцией, какую тебе дают; и третье – не бегать к «куму» стучать на кого-либо. Следуя этим правилам, Павел сумел освоиться в экстремальных условиях заключения. Ему удалось смирить бунтующее свободолюбие и принять угнетение, как неизбежную реальность. Это было оценено лагерным начальством, и он получил некоторые послабления в тяготах узника.

Но с трудом налаженное и ровное существование его неожиданно омрачилось сменой власти в камере.

Сегодня день выдался особенно холодный. Не было спасения и в мастерской – здесь гуляли пронизывающие до костей сквозняки. Время, казалось, остановилось. Невыносимо хотелось в тепло, отогреть окоченевшие руки и ноги. Но нужно было ещё выстоять непременную вечернюю перекличку.

На улице морозно и ветрено. По заснеженной земле, как в кавалерийской атаке, мчались вперегонки бесконечные позёмки. Сквозь прорехи в пологе туч, затянувших небо, иногда выглядывало промороженное, колючее, заходящее на покой солнце, от света которого становилось ещё холодней. Пар от дыхания густым тяжёлым инеем оседал на бровях, на шапках с завязанными под подбородком клапанами, от чего лица заключённых казались как бы обрамлённые белыми рамками.

Зэки, как никогда медленно (может, это только чудилось теряющим терпение друзьям), собирались и становились в строй. Когда установился порядок, и наступила тишина – начальник конвоя, также не спеша, возился со списками. И тут из рядов строя раздался тихий возглас:

– Секи, братва, «балдох» – «зверёк!»

Павел посмотрел на конвоиров – один солдат был азиат.

– У тебя, кажется, здесь появился земляк, – прошептал он, толкнув Умида локтем в бок. Тот в ответ промолчал.

Едва выстояв обязаловку, они поспешили в камеру, и, не дожидаясь кормильца – «баландёра», завалились на свои нары. Укутались всем, что можно на себя накинуть, стараясь согреться. Тепло блаженством растекалось по иззябшему телу Павла, и навевало дрёму.

– Мало радости в этом земляке, – будто продолжая разговор, начатый в строю, сказал Умид. – «Вертухай» не будет другом никогда.

– Всё равно приятно поговорить с человека из родного края, – ответил Павел, выкарабкиваясь из полузабытья.

– Как ты думаешь, ПашА, Хафиза меня ждёт, или уже вышла замуж за другого йигита? – не унимался неразговорчивый по сей день узбек. У него также не пришёл ещё срок на право переписки и он не получал вестей из дома. – Она такая красивая и умница; ей не дадут жить одной. Она не виновата, но я, когда вернусь, зарежу её мужа.

Видимо, присутствие земляка на зоне пробудило в нём упорно заглушаемые воспоминания о счастливом прошлом, подумал Павел. И теперь ему необходимо высказаться, излить всё, что накипело в душе. А Умид без умолку соловьём разливался о своей любви, не догадываясь, что жестоко ранит и без того больное сердце приятеля.

Павел закрыл глаза и заткнул уши, чтоб ничего не слышать, чтоб не вспоминать своего минувшего. Но оно ворвалось, как вспышка и совсем не кстати. Его совсем не хотелось вспоминать. А оно лезло, оно кровью пульсировало в его висках. И перед глазами всплыло последнее свидание с Василием, когда тот пришёл на пересыльный пункт проститься. Он то и сообщил тогда Павлу о несчастной судьбе Нади. Сердце его разрывалось от ревности: он утратил Надю, она принадлежит тому, кого он всегда считал своим соперником. Он утратил Надю навечно, безвозвратно. Он горько плакал:

– Я никого теперь не полюблю. Я, наверно, не смогу больше любить!

– Глупости! Не городи ерунду, – утешал его Василий. – Этого не может быть. Когда вернёшься, ты будешь ещё молод и силён. Ты должен верить, что у тебя всё впереди. Будет ещё весна. Будет ещё небо чистое и синее. Надо хотеть жить и любить!

Тоска по Наде с каждым днём всё больше терзала его мучительной ревностью. Она донимала его, не давала ему покоя. Вспоминая её, ему становится невыносимо думать, что кто-то уже много раз обладал ею и продолжает обладать.

Горькая печаль охватывала Павла. Он гнал от себя эти ревнивые мысли, но воображение услужливо рисовало ему картину, увиденную им в тот роковой вечер, жестоко муча его. Он начинал ненавидеть девчонку, причинившую ему столько страданий. Он готов был проклясть тот час, когда встретился с ней.

Но он понимал, что редчайшее счастье выпало ему – встретить её на земле, и она ответила ему надеждой и доверием. Они оба не виноваты, что вмешалось что-то ужасное, повергнувшее их волшебный мир в скорбь и отчаяние.

Никто не властен над прошлым.

– Эй, «урюк», подъём! – неожиданно раздался чей-то скрипучий голос.

Павел поднял голову – около Умидовых нар стояла «хевра» во главе с плюгавым мужичонкой. В добротной шапке набекрень и с гордо выпяченной из распахнутой кожанки, упакованной в тёплую кофту, куриной грудью, он являл собою уверенность и властность. Это был один из вновь прибывших. Среди его свиты Павел заметил и Кривоноса.

Умид испуганно вскочил, и сел, спустив ноги.

– Что надо? – удивился он.

–«Секи» сюда, «бабай», – плюгавый возвысил тон. – Завтра Сева дежурный. Он хочет, чтобы ты вынес и вычистил парашу.

– Я уже отдежурил свою очередь. Мне нужно рано быть на работе, – отвечал Умид.

– «Базара» не будет. Сева сказал – закон.

– Кто такой Сева, чтоб заставлять на себя работать? – вступился Павел.

– Это ещё что за «чмо»? – воззрился на него Плюгавый.

– Они «кенты» и завсегда вместе, – подсуетился Кривонос.

– В «теме» что ли они?

– Здесь таких нет, – последовал ответ.

– Нет так теперь будут, – осклабился Плюгавый и, обращаясь к Павлу, изрёк. – Завяжи «метлу», «козёл», и не открывай «поддувало», когда «дышат» «люди».

– Умид мой напарник. Мы отработали свою очередь и ни за кого дежурить он не будет. Мы хорошо «молились на икону».

– Сева – «в законе». Он «князь» – он решил: парашу будет выносить «зверь» и утром это надо «сварганить».

– Передай Севе – это дело «не прохазает»! Пусть он «опомойников» ищет в другом месте, – твёрдо сказал Павел.

– «Воду» лить не будем, а «пельмени» у него в порядке, – сказал Плюгавый. Делегация торжественно прошествовала к походу.

До Павла донеслись обрывки их разговора.

– Какая у «фраера «ходка» и с каким «багажом» он пришёл?– спросил «урка».

– «Мужик», «серый», пришёл с «мокрухой», – залебезил Кривонос.

– Он что, «по пояс деревянный» или «вне закона»? А «феню» «петрит».

– «Верхушек нахватался». На «хозяина» пашет.

В пять часов прозвучала побудка. Зэки, подбадриваемые Механиком, зашевелились, закряхтели, кое-где послышался привычный мат. Но чувствовалось, что в камере вибрирует атмосфера настороженности. Вчерашнее столкновение произошло на глазах всего общества и, естественно, все с интересом ждали дальнейшего развития недоразумения. Как всегда у параши толпились страждущие облегчиться. Кое-кто с любопытством поглядывали в сторону нар Умида – любопытно же, как он поведёт себя после ультиматума блатных.

Павел с Умидом были уже на ногах. До развода – целых полтора часа. За это время как раз и производится уборка "Прасковьи Фёдоровны". Кроме того, нужно ещё успеть на завтрак.

– Может, ну их к чёрту, пойду и вынесу я эту бадью от греха подальше, – сказал Умид.

– Что, «забздел»? – повернулся к нему Павел. – Во-первых, одному тебе её не поднять, тебе в компанию дадут какого-нибудь подонка и неизвестно чем это всё кончится. Во-вторых, если сейчас уступим, то нас превратят в «негров». Нужно стоять до конца, что бы там не было.

– Эх, чую – плохо это кончится, – вздохнул Умид.

– Лучше умереть стоя, чем жить на коленях – помнишь это выражение? – сказал Павел и решительно подошёл к Механику.

– Что тебе? – хмуро спроси тот.

– Ты в курсе, что Сева «опомойничает» Каюмова?

– И что ты предлагаешь?

– Каюмов работает на самосвале, отвозит отходы из лесопилки. Пилорамы работают в три смены и сейчас там горы мусора и если он вовремя не вывезет отходы, производство встанет. Будет большой «базар». Ты должен остановить Севу.

– Ты, «гнида», будешь ещё указывать мне, что делать? – вскинулся «уркаган». – Я отвечаю за порядок и дисциплину в «хате», и меня не касается, если «ишак» сорвёт работу. Мне нужно, чтобы в «хате» было тихо.

– Ну тогда надо действовать по-другому, не сдавался Павел.

– Пойдёшь в «Абвер» что ли? К «куму»?

– Если потребуется, не побоюсь пойти и к «куму».

Но никуда идти не пришлось. Загремел замок в двери и, сопровождаемый охранником, в камеру вошёл сам начальник оперчасти. «Наверно в «хате» сидит «тихарь» и успел уже сообщить о вчерашнем происшествии», – мелькнула у Павла мысль. О том же подумал и Механик. Майор обошёл камеру, посмотрел, как зэки заправляют постель, и остановился около Механика и Павла.

– Давненько я у тебя не был, Тихомиров, – сказал он смотрящему. – Давай, рассказывай, как у тебя идут дела?

– Всё в «ажуре», гражданин начальник. «Ништяк», – доложил громила.

– О чём вы тут с утра по раньше «зюкаете»?

– Да вот, «фраер» «баланду травит», на меня «баллон катит». Хочет в «хате бузу затереть».

– Тааак! Это уже серьёзно, – офицер обратился к Павлу. – В чём дело, Громов? Ты у нас на хорошем счету и вдруг такой фортель!

Павел обстоятельно изложил особисту свою точку зрения на сложившуюся сейчас в камере обстановку. Тот посмотрел на потупившегося смотрящего и строго сказал ему:

– Ты, Тихомиров, не понимаешь важности создавшегося положения. Мы ни на час не можем останавливать лесопилку. На путях стоят платформы под погрузку тёса, срочно отправляемого в Узбекистан, где сейчас идёт грандиозная стройка. Если по вашей говённой причине сорвётся план погрузки тёса, ты сам будешь выносить парашу. Понял! Или для обеспечения безопасности шофёра прислать сюда команду «вертухаев»?

– Понял, гражданин начальник, сам всё улажу. Только «псов» не напускай, – Механик даже вспотел: присутствие солдат в камере всегда сопряжено с жестокой расправой над блатарями.

– Ну вот и ладненько. Иванов! – майор во всеуслышание окликнул охранника. – Не отходи от амбразуры не на шаг. При малейшем шуме здесь – поднимай тревогу. Вот тогда посмотрим, кто тут кому диктует условия.

Впоследствии на территории зоны, когда Павел направлялся в канцелярию, чтоб выписать, для замены неисправной, прокладку крышки головки блока цилиндров, его остановил начальник оперчасти. Майор отвёл его в сторону и, глядя ему в глаза, сказал:

– Надеюсь, Громов, ты в здравом уме и отдаёшь себе отчёт, во что ты ввязываешься. Ты уже не тот мальчик, который пришёл к нам четыре года назад – уже не мало повидал и, наверно кое-что понял? Мне не надо напоминать, с какой публикой тебе придётся иметь дело? – Потом, помолчав, спросил. – И чем тебе дорог этот инородец? Тем, что вы сидите по сходной статье?

– И за это тоже, – ответил Павел. – Но главное, гражданин начальник, поверьте, мне жалко его, – он очень любит свою узбечку. Если я отдам его блатарям – они наверняка его «опустят». Он превратится в ничтожество и, если возвратясь домой он найдёт дождавшейся его невесту – представляете, каково ему будет? Нет! Не быть этому!

– А себя, значит, для своей любимой ты не бережёшь?

– Мою – выдали замуж и теперь мне жизнь не дорога.

– Мальчишеские сопли, – улыбнулся майор и добавил. – Я посчитал своим долгом предупредить тебя: будь предельно осторожен – урки трусливы, но коварны и злопамятны. Мы не всегда можем вовремя прийти на помощь. Ни на минуту не забывай об этом. – Майор похлопал Павла по плечу и они разошлись в разные стороны.