Сердце дракона

Пролог

Меня зовут Лара. Точнее, Лариса – так меня нарекла родительская воля, и почти всю свою жизнь я ненавидела это имя. Оно казалось мне слишком длинным, слишком правильным, слишком чужим. В школе я узнала, что его можно обрезать до звонкого и стремительного «Лара», и на этом мой внутренний бунт на время утих. Так мне стало спокойнее.

Я всегда была тем самым «активным ребёнком», за которым нужен глаз да глаз. Родителям здорово доставалось: отвернуться на секунду – и я уже удирала во двор, к заборам и деревьям, которые манили куда сильнее, чем стены дома. Друзья у меня были, в основном, мальчишки – с ними было проще лазить по стройкам и гаражам. Мама, закатывая глаза, сокрушалась: «И в кого ты такая бешеная, а? Вон, сестра твоя – девка как девка. А ты? Ну, чистый сорванец!» Я лишь пожимала плечами, и мы улыбались друг другу – какое-то негласное перемирие между двумя разными мирами.

После школы выбор был очевиден – направление туризма. Работа, которая не загонит в четыре стены, а распахнёт весь мир. Новые места, новые лица, абсолютная свобода – это был мой кайф. Чтобы его финансировать, в свободное от учебы время я выжимала из себя все соки, работая баристой в кофейне с умным графиком и хорошими чаевыми. Билеты, хостелы, дорога – всё оплачено собственными силами, и в этом была моя гордость.

И вот, до заветных каникул – неделя. До моей новой поездки, на которую я, обычно решительная, долго не могла отважиться. В Карпаты. Горный хребет, обросший легендами, как мхом старые валуны.

И странно – у меня, не из робкого десятка, появился лёгкий мандраж. Даже сны начались, будто из дешёвого фэнтези: затуманенные леса, тропы, теряющиеся в тумане, и навязчивое чувство, будто я что-то забыла, что-то должна вернуть. Смешно, конечно. Что я там, в конце концов, обнаружу? Может, встречу ту самую бабу-ягу из сказок?

Но под этой иронией пряталось другое, глубинное ощущение – будто меня не просто тянет в горы. Будто горы сами ждут меня. И это пугает больше, чем любые сказочные страшилки.

Глава 1

Я проснулась от надоедливой мелодии будильника. Интересно, я когда-нибудь буду просыпаться по своему желанию, а не по его приказу? Повалялась еще минут пять, заставляя себя встать, и потянулась в душ. Нужно было немного помочь себе раскачаться. Уснуть добрую часть ночи мне так и не удалось – я вся была в предвкушении, и это сыграло против меня.

Приняла душ, умылась, почистила зубы и, завернув волосы в полотенце, пошла на кухню налить себе кофе и сделать пару бутербродов. Включила чайник, стала нарезать колбасу. Пока возилась с завтраком, чайник уже вскипел. Налила себе чашку кофе и, довольная, уселась поближе к окну. Наслаждаться июньским солнышком – еще не таким жарким, но уже прилично согревающим.

Люди внизу уже сновали туда-сюда. Кто-то на работу спешил с недовольным лицом, а кто-то в аллее выгуливал собачек. «Вот тоже мне радость, – подумала я. – Завести собаку, чтобы потом вставать каждый день в такую рань и в любую погоду тащиться на улицу». Поэтому в моем доме нет, и никогда не было животных. Мне, словом, не до них.

Допив последний глоток горьковатого кофе, я отнесла чашку к раковине и направилась сушить волосы. Это был тот самый ежедневный ритуал, к которому я относилась со смесью легкой досады и привычной покорности.

Природа, надо отдать ей должное, меня волосами не обделила. Напротив, она одарила с избытком, и расплачиваться за это приходилось временем. Мои волосы, цвета темной ночи, были густыми и тяжелыми. Они спадали чуть ниже лопаток волной, которую нельзя было назвать ни прямой, ни кудрявой – это были упрямые, живые волны, появляющиеся сами собой после мытья и жившие по своим законам. Из-за этой естественной текстуры я почти никогда не тратила время на укладку – фен и круглая щетка были бесполезны против их своенравности. Максимум – я могла взбить их руками, дав высохнуть, и получить эффект «только что из моря», что меня в принципе устраивало.

Но главным моим спасителем был обычный резиновый жгут. Я почти всегда ходила с хвостом – высокой, тугой «ленточкой» на макушке или низким, собранным у затылка. Эта привычка уходила корнями в детство, в дворовые баталии, лазанье по деревьям и гонки на велосипеде. Распущенные волосы были предателями: они лезли в глаза в самый ответственный момент, цеплялись за ветки, наматывались на руль. Собранные волосы – это была свобода, гарантия, что ничто постороннее не помешает движению. И эта детская логика прочно въелась в меня, став частью образа.

Подойдя к зеркалу, я расчесала мокрые пряди, чувствуя, как их вес тянет голову назад. Влажные, они казались на тон темнее и лежали тяжелым, шелковистым плащом. Я собрала их в привычный высокий хвост, несколькими точными движениями лишив себя всего этого объема, но обретя ощущение чистоты линий и готовности к действию.

Зеркало отражало не только прическу. На фигуру я, в общем-то, тоже не жаловалась. Природа и тут оказалась достаточно щедрой, выдав то, что в обществе принято называть «мечтой» или «стандартом»: 90-60-90. Стройная, с четкими линиями, без лишнего, но и без излишней худобы. Это было просто данностью, как цвет глаз. Но именно эта данность в подростковые годы стала незримой стеной. Все мои друзья-мальчишки, с которыми я лазила по гаражам и гоняла мяч, одна за другой разбивались о скалы внезапно нахлынувшей юношеской влюбленности. Их взгляды становились странными, движения скованными, а предложения «пойти погулять» – двусмысленными. А мне это было не нужно. Совершенно. Во мне не просыпалось в ответ ни трепета, ни желания соответствовать чьим-то романтическим ожиданиям. Мне было интереснее обсуждать маршрут похода, чем слушать вздохи под луной.

И эта позиция не изменилась. Потребности в парных отношениях у меня так и не возникло – в них я видела скорее обузу, ограничение моей свободы, бесконечные компромиссы и трату времени на выяснение чувств. Я замечала на себе косые взгляды одногруппниц – не злые, а скорее непонимающие, с легким оттенком подозрения. «Ты что, цену себе набиваешь?» – читалось в них. Или: «Наверное, она просто слишком себя мнит». Раньше это могло задеть, вызвать желание оправдаться, крикнуть: «Да нет же, я просто другая!» Но со временем пришло равнодушие. Что толку оправдываться? Пусть думают что хотят. Их представления о счастье, любви и предназначении девушки были для меня чужим языком. У меня были другие интересы: карта мира, треккинговые ботинки, вкус ветра в горах и чувство, что за поворотом тропы ждет что-то, что принадлежит только тебе. И все это не требовало присутствия кого-то рядом на правах «второй половины». Моя жизнь и так была цельной, и хвост на макушке был ее лучшим символом – все собрано, все на своих местах, ничто не мешает движению вперед.

Проверила еще раз чемодан и сумку. Я улыбнулась услышав шаги на лестничной клетке – это мама вернулась со смены. Она у меня работает хирургом, и она на хорошем счету. Я ей горжусь, но порой, глядя на такую измотанную, мне становится очень жаль ее.

– Уже собралась? – спросила мама.

– Да, уже выхожу, – ответила я.

– Ох, неугомонная ты моя. Сдается мне, о внуках я могу и не мечтать от тебя, да? Когда ты у меня уже остепенишься? Я все думала, перерастешь. Сколько женихов порог наш протирали – всех разогнала. Бесенок ты мой.

Мама улыбнулась и обняла меня.

– Будь осторожна. Мы тебя любим и ждем.

Я крепко обняла ее в ответ. Я тоже их всех очень любила.

– Все, мам, я побежала. А то опоздаю в аэропорт, и самолет улетит без меня.

– Беги, беги, – сказала мама. – Звони, не забывай.

– Ага! – крикнула я уже на выходе.

Дверь такси захлопнулась с глухим, герметичным звуком, отрезав от привычного мира запахов подъезда и маминых духов. Сразу пахло синтетической чистотой – освежителем воздуха с приторным ароматом «альпийский луг» и слегка пыльной тканью сидений. Водитель, мужчина лет пятидесяти в простой темной куртке, кивнул в зеркало заднего вида:

– В аэропорт, верно?

– Да, – коротко бросила я, поймав его усталый, отсутствующий взгляд. Он уже видел тысячу таких, как я – с рюкзаками и чемоданами, в предвкушении или страхе.

Машина плавно тронулась с места, и мой район начал проплывать за стеклом, залитый щедрым июньским солнцем. Было утро, но уже не раннее – час, когда ночная прохлада окончательно сдалась под натиском тепла. Небо было ясным, жидкой, выцветшей синевы, без единого облачка. Воздух за стеклом колыхался от нагретого асфальта, неся запах акации, пыли и далекого кофе из открытых окон кафе.

Улицы были полны утренней, деловой энергией. Фонари уже погасли, уступив место жгучему, слепящему свету, который отражался в витринах и стеклах машин. Поток был плотным: люди спешили на работу, торопливо перебегали дорогу на последних секундах зеленого света светофоров, из открытых люков машин доносились ритмичные басы. Мир был ясным, четким, лишенным ночных тайн, и в этой ясности было что-то безжалостно прямое.

Я прижалась лбом к теплому от солнца стеклу. В груди было странное, смешанное чувство. Знакомая, щемящая радость перед дорогой, как взведенная пружина. Но поверх нее – тот самый непонятный, легкий мандраж, холодок под ложечкой. Он был не похож на страх. Скорее, на ожидание. Как будто я не просто еду в аэропорт, а проезжаю невидимую границу, за которой все может измениться. Яркий солнечный свет, казалось, подсвечивал это внутреннее напряжение, делая его более явным, чем в мягких сумерках.

Таксист включил радио. Тихо зазвучали утренние новости – курс валют, пробки на выезде из города. Звук был фоновым, белым шумом. Я смотрела, как за окном мелькают ослепительно белые стены домов, слепые от солнца окна. В одном из дворов дети уже запускали велосипеды, и их крики были такими громкими и звонкими, какими бывают только летом. Мне вдруг стало жалко эту жизнь, эту обыденную утреннюю суету моего города. Я словно прощалась с ней, но не на неделю, а гораздо дольше, хотя сама не могла понять, почему.

Машина выехала на широкий проспект, ведущий к объездной. Здесь поток стал мощной, бурлящей рекой. Солнце било в лобовое стекло, и таксист опустил козырек. Ветер за окном был уже горячим, он нес запах бензина, нагретого асфальта и скошенной где-то вдали травы.

И в этот момент, заслонившись ладонью от слепящего диска солнца, я снова почувствовала это – тягу. Не мысль, а физическое ощущение, будто невидимая нить, привязанная где-то под сердцем, натянулась и потянула меня вперед, за горизонт, туда, где уже ждали сизые зубчатые силуэты, которых еще не было видно. Солнечный свет не растворил тревогу, а наполнил ее силой, превратил в решимость. Страх ушел, сгорел в этом июньском пламени. Осталось только это – пульсирующее, горячее, как утреннее солнце, ожидание чуда.

Таксист кашлянул, переключая передачу.

– Скоро будем, – сказал он, и его голос вернул меня в салон, к запаху «альпийского луга» и вибрации сиденья. – Пробок нет, повезло.

– Да, – выдохнула я, отрывая лоб от стекла и уже с улыбкой глядя на просыпающийся город за окном. – Повезло.

Зона вылета гудела, как гигантский улей. За стеклянными дверями, ведущими к стойкам регистрации, клубилась своя, особая жизнь, но пока мы были здесь, снаружи, в предвкушении. Я поставила рюкзак на землю, поправила лямки спортивного топа под тонкой ветровкой и окинула взглядом собравшихся.

У колонны, увенчанной табло с рейсами, уже сбилась группа – человек пятнадцать-семнадцать. Наш экскурсовод, Павел, молодой парень с короткой стрижкой и практичным рюкзаком альпиниста, стоял, прижав к груди планшет со списком. Его взгляд скользил от лица к лицу, сверяясь с фотографиями, и он периодически что-то помечал, касаясь экрана пальцем.

– …Петров… Сидорова… Ларина, отлично, – бормотал он себе под нос, и я кивнула, когда он поднял глаза на меня. – Ждем еще двоих, и тогда дружно идем на регистрацию. Багаж уже сдали? У кого только ручная кладь? – он задавал вопросы четко, по-деловому, и группа послушно откликалась.

Пока мы ждали, атмосфера из официально-собранной начала таять, превращаясь в приятное, бодрое гудение. Все перезнакомились. Слова «Привет, я Катя!», «А я Андрей», «Меня зовут Олег», смешались со смехом и шутками. Я прислонилась к прохладной поверхности колонны, наблюдая. В этот раз состав и правда был отличный – в основном молодые люди, в возрасте от двадцати до тридцати. Встречались разные типажи: пара серьезных ребят в профессиональных треккинговых ботинках, обсуждавших маршрут; несколько девушек, снимавших селфи на фоне аэропорта; компания друзей, уже открывших термос с чем-то горячим. Общее настроение было легким, предотпускным, полным ожидания приключений.

Именно тогда я его заметила. Вернее, он заметил меня. Парень из группы друзей – высокий, спортивный, в модной дорогой куртке, с нарочито небрежной укладкой волос. Его звали, кажется, Андрей. Поймав мой взгляд, он не отвел глаза, а оценивающе улыбнулся, будто только что прочитал интересный заголовок. Я тут же сделала вид, что смотрю на табло.

Но это было только начало. Через пару минут, пока его друзья смеялись над какой-то шуткой, он отделился от группы и неспешной, уверенной походкой направился ко мне.

– Привет одинокому путешественнику, – начал он, остановившись на расстоянии чуть ближе, чем того требовали нормы приличия. Его голос был нарочито бархатистым. – Я Андрей. Вижу, ты тоже одна. Может, составим компанию? Говорят, в горах скучно без хорошей беседы.

Я молча посмотрела на него, отводя взгляд к его друзьям, которые уже перешептывались, наблюдая за сценой.

– Спасибо, но я привыкла полагаться на свою компанию, – сухо ответила я, кивая на свой рюкзак.

– О, независимая, – он не сдавался, сделав шаг ближе. Его взгляд скользнул по мне с явной оценкой. – Мне нравятся такие. Уверен, мы найдем, о чем поговорить. Ты выглядишь как девушка со вкусом к приключениям. А я как раз эксперт по незабываемым впечатлениям.

В его тоне, в этой разыгранной уверенности, в самом клишированном подходе было что-то настолько предсказуемое, настолько избитое из дешевых романтиков, что терпение лопнуло. Вместо раздражения меня вдруг охватила неподдельная ирония. Всего один взгляд – на его слишком белые зубы, на дорогие, но абсолютно не походные кроссовки, на этот наигранный «альфа-самцовский» наклон головы – и я не смогла сдержаться.

Мои глаза медленно, с неподдельным, почти театральным сарказмом, закатились так высоко, будто я пыталась разглядеть собственные мысли на внутренней стороне черепа. Это был не просто жест раздражения – это было целое заявление. Звука я не издала, лишь позволила этому выразительному движению глаз и легкому, скептическому поджатию губ сказать все за меня: «Серьезно? Это все, на что ты способен?»

Он замер на мгновение, его уверенная улыбка дрогнула, сменившись легким замешательством. Видимо, такой реакции – не кокетливого отшива, а откровенного, немого презрения к самому качеству его «подката» – он не ожидал.

– Я… – начал он, но я уже отвернулась, делая вид, что с огромным интересом изучаю расписание рейсов в Алматы.

Молчание повисло между нами густое и неловкое. Через секунду я услышала, как он фыркнул и неуверенными шагами направился обратно к своим приятелям, которые, кажется, уже хихикали.

Я так и стояла, глядя в табло, чувствуя, как уголки моих губ сами тянутся в улыбку. «Какая же все-таки предсказуемая классика», – подумала я, возвращаясь к наблюдению за суетой аэропорта.

Через полчаса подъехали оставшиеся, и мы пошли оформляться. Времени ушло прилично – нас в группе двадцать человек. Пока всех проверяли, до посадки оставалось всего двадцать минут.

Пока стояли в ожидании, ко мне подошла одна из девушек – кажется, Катя.

– Круто ты его отшила, – сказала она.

– Да не в первой. Что с него взять – тестостерон зашкаливает, да и только, – улыбнулась я.

– Но ведь он ничего такой, – сказала Катя.

– Ну и что? – пожала я плечами. – Я здесь не для этого. У меня вообще в планах отношений нет. Они мешают моему образу жизни, поэтому не вижу смысла тратить на это время.

– Хм, – протянула Катя. – Но ведь можно найти человека с похожими интересами, – пожала она плечами.

– Значит, я еще не встретила такого, – отрезала я.

И тут объявили посадку. Я выдохнула с облегчением. Мы двинулись в самолет.

Глава 2

Полет прошел отлично. Два часа пролетели незаметно, без единой тряски и, что особенно ценно, без буйных пассажиров, которые порой доставляют столько хлопот. Однажды на одном из рейсов нам даже пришлось делать вынужденную посадку из-за одного такого истеричного. Почему люди совершают такие поступки – загадка. Если ты панически боишься летать, есть ведь альтернатива – поезда, машины. Но нет же, нужно устроить спектакль на высоте десяти километров, а потом все разгребать.

Выйдя из аэропорта, мы без заминок погрузились в ждавший нас автобус и отправились в отель. В поход, по плану, мы выдвигались только завтра, а остаток дня тратили на отдых и обустройство в номерах. Признаться, ждать еще целые сутки очень не хотелось – меня уже тянуло в горы, как магнитом. Но против общего решения, как говорится, не попрешь.

По дороге к отелю гид, молодой парень с умными глазами и спокойным голосом, решил настроить нас на нужный лад и рассказал одну из местных легенд – о Чугайстере.

«Это не просто дух леса, – начал он, и в салоне воцарилась тишина. – Это страж. И хранитель. Легенды говорят, что когда-то в этих горах жил могучий князь-чародей. Он так любил свои земли, что завещал свою душу не уходить в иной мир, а раствориться в каждом камне, ручье и дереве Карпат. Так и родился Чугайстер – дух, состоящий из самой сути этих гор. Он не злой и не добрый. Он – сама природа, ее живое сознание. Его редко видят, чаще – чувствуют: как внезапный порыв ветра в безветренный день, как шорох листвы без зверя, как светлячка там, где им не место. Говорят, он является тем, кто потерялся – не в лесу, а в жизни. Или тем, кто что-то важное ищет. Он может навести на тропу, а может и завести в самую чащу. Все зависит от чистоты помыслов путника и от того, готов ли он услышать то, что горы хотят ему сказать».

Я буквально заслушалась. Кое-какие легенды я, конечно, знала, но эту услышала впервые. От нее по коже пробежали мурашки – не от страха, а от странного, щемящего узнавания. Видимо, не зря этот гид получает свою зарплату. Рассказывал он так, будто сам верил в каждое слово.

Я не заметила, как мы подъехали. Отель с виду выглядел вполне прилично. Внутри, в просторном атриуме под стеклянной крышей, были бассейны с шезлонгами и большой фонтан в центре, где довольно вульгарно восседала дива в греческом стиле с кувшином, из которого лилась вода. Но вокруг – буйство зелени: кусты, цветы, небольшие деревья. Получалось очень атмосферно и уютно. «Надо бы как-нибудь всей семьей сюда сорваться», – подумала я.

Администраторы – улыбчивые, вежливые девушки – оформили нас быстро. Мы разбрелись по своим комнатам. Зайдя в номер, я выдохнула с облегчением: все было точно так, как на фото с сайта отеля. Стиль хай-тек, большая двуспальная кровать, современный душ. Нигде ничего не текло и не скрипело. Идеально.

Я набрала маме, сообщила, что долетела благополучно. Она спросила про дорогу, я рассказала про отель, уговорила ее подумать о совместном отдыхе здесь, отправила пару фото, которые успела сделать пока мы шли по территории. Попрощались до завтра. Я знала, что утром, перед самым выходом, нужно будет позвонить – неизвестно, будет ли связь там, куда мы идем.

Часа через три в дверь постучали. На пороге стояла Катя. «Боже, – мелькнула мысль, – и с чем она ко мне на этот раз?»

– Привет! – мило улыбнулась она, помахав рукой. Я отошла, давая ей войти.

– Прости, – сказала она, немного смущенно. – Я пока ни с кем, кроме тебя, толком не познакомилась, а в номере одной до завтра сидеть – скукотища. Не против, если поболтаем немного?

– Нет, не против, конечно, – ответила я, хотя внутренняя осторожность, привычка держать дистанцию, тут же насторожилась. Но, с другой стороны, было только пять вечера.

Я достала свой походный электрический чайник, поставила воду. Катя, к слову, пришла не с пустыми руками – с пакетиком конфет. Отлично.

Из разговора я узнала, что она на год младше меня и что это ее первый поход. Родители раньше не отпускали, а она всегда мечтала попасть в Карпаты.

– Хочешь узнать, правда ли все эти мифы и легенды? – спросила я с улыбкой.

– Ну, не то чтобы я думала, что они сидят на холмах и ждут нас в гости, – засмеялась она. – Но есть же атмосфера места! Она подскажет, чему можно верить, а чему – нет.

– Возможно, ты права, – тихо согласилась я.

Образовалась заминка, каждый ушел в свои мысли. Я даже не сразу поняла, что мне задали вопрос.

– А ты-то зачем сюда приехала, Лара? – переспросила Катя. Я задумалась.

– Не знаю даже. Честно. Всегда тянуло в эти места, но как-то не решалась. А сейчас… будто время пришло. Я много где уже бывала, это моя пятая серьезная походная поездка.

– Да ну? – Катя округлила глаза. – Расскажи! Может, в следующий раз я махну в одно из тех мест, где побывала ты.

Ну что ж, раз уж пошла такая беседа…

И первое, о чем я рассказала, была Индия с ее невероятными, душу захватывающими храмами. Мой рассказ, прерываемый вопросами и уточнениями Кати, растянулся до самого вечера. Разошлись мы уже после десяти. Времени как раз хватило на душ и отбой.

Спала я, к своему удивлению, как младенец – глубоко и без снов. Что со мной бывало крайне редко, особенно на новом месте. Поэтому я проснулась еще до будильника, чувствуя себя отдохнувшей и полной сил.

После душа я, как заведенная, села пить чай. Не лучшая идея перед долгим переходом, конечно, но что поделать – мой ежедневный ритуал.

Вскоре постучали: на пороге был гид, сообщивший, что выдвигаемся через полчаса. Закинув в рюкзак последние вещи, я вышла в холл. Там уже собралось несколько человек, включая того самого Андрея – неудавшегося пикапера. Увидев меня, он демонстративно отвернулся. Я едва заметно улыбнулась. Отлично, значит, не будет доставать.

Катя появилась, вся сияющая, со всеми поздоровалась, и мы принялись тихо переговариваться в ожидании остальных. Как водится, без опоздунов не обошлось, и вышли мы не через полчаса, а через целый час. На часах было восемь утра. Вернуться в отель мы должны были завтра к вечеру.

Автобус довез нас до стартовой точки, от которой наш путь продолжался пешком. Дорога заняла около двух часов, за окном постепенно становилось жарко. Хорошо, что я не забыла кепку и надела практичные велосипедки с просторной футболкой-оверсайз. Комфортно и не жарко.

Выйдя из автобуса и окинув взглядом группу, я снова все поняла. Не все здесь ради гор. Две девушки вырядились так, будто собрались не в поход, а на пляжную вечеринку: шортики-мини и топики, больше похожие на нижнее белье. Я закатила глаза. «Ох, и намучаемся мы с ними к вечеру», – подумала с досадой.

Но, видимо, их цель была достигнута – Андрей уже с азартом взялся «окучивать» одну из них и при этом косо поглядывал на меня, мол, «смотри, что потеряла». Я лишь мысленно вздохнула. Главное, чтобы их флирт меня не касался.

Мы двинулись в путь. Воздух у подножия был теплым и густым, пахнул нагретой хвоей, прелой листвой и дикой мятой, растущей у самой тропы. Тропа, хорошо утоптанная и песчаная, мягко пружинила под ботинками, виляя между стволами, словно коричневый ремешок, брошенный в зеленую чащу.

Сначала лес был приветливым и почти парковым. Солнечные лучи пробивались сквозь высокие, негустые кроны сосен и елей, рисуя на земле движущиеся золотые пятна. Пахло смолой и медом – где-то рядом должен был быть цветущий липовый пролесок. Птицы перекликались деловито, без суеты. Шум автобуса и города остался где-то далеко позади, его сменил постоянный, успокаивающий гул – шелест листвы наверху, журчание невидимого ручья справа и наше собственное мерное дыхание.

Но чем выше мы поднимались, тем больше менялся характер леса. Сосны и ели уступили место великанам-букам и стройным, молчаливым пихтам. Их ветви сплетались высоко над головой в сплошной темно-зеленый шатер, сквозь который свет пробивался скупо, редкими, косыми лучами, в которых кружилась лесная пыль. Воздух стал прохладнее, влажнее, насыщенным запахом сырой коры, мха и вековой земли. Здесь пахло тайной.

Тропа сузилась, превратившись в каменистую ленту, петляющую между замшелыми валунами, будто разбросанными древним великаном. Корни деревьев, толстые, как удавы, переплелись под ногами, то образуя естественные ступени, то хитрые петли, за которые так и норовил зацепиться носок ботинка. Приходилось смотреть под ноги, но я все равно ловила себя на том, что то и дело поднимаю голову, завороженная.

Стволы буков, покрытые гладкой серебристо-серой корой, напоминали колонны забытого храма. Мох обволакивал их с одной стороны – мягкий, изумрудный, бархатный. Казалось, если прикоснуться, рука утонет по локоть. Вокруг царил полумрак, зеленоватый и живой. Тишина здесь была иной – не пустой, а наполненной. Она состояла из капели влаги с листа где-то наверху, из далекого стука дятла, из собственного стука сердца в ушах. Воздух был настолько чист, что им почти можно было напиться, и с каждым глотком чувствовалась легкая сладость, словно от горных трав.

Иногда лес расступался, и мы выходили на солнечные полянки, где трава по пояс была усыпана полевыми цветами – синими колокольчиками, белыми ромашками, розовым иван-чаем. Здесь было тепло, жужжали пчелы, и открывался вид на уходящие вдаль, волна за волной, сизо-голубые хребты, теряющиеся в дымке. А потом тропа снова ныряла в прохладный, сумрачный тоннель из деревьев.

Под ногами хрустел мелкий щебень, скользила глина после недавнего дождя в низинах. Тропа то взбиралась круто вверх, заставляя учащенно биться сердца и глубже вдыхать прохладный воздух, то плавно спускалась в седловину, где стояла особенная, болотистая тишина и папоротники раскидывали свои огромные, резные вайи, словно зеленые фонтаны.

Шли мы цепочкой, растянувшись. Где-то впереди слышался смех и болтовня Кати с кем-то, позади – тяжелое дыхание тех, кому давался нелегко подъем. Я шла где-то посередине, нащупывая свой ритм – не слишком быстро, чтобы не выдохнуться, но и не медленно, чтобы не терять динамику. Этот ритм, стук сердца, шуршание рюкзака за спиной и гипнотическая красота леса вокруг постепенно сливались в одно медитативное состояние. Мысли утихали, оставалось только тело, движущееся вперед, и взгляд, впитывающий эту древнюю, мудрую, бесконечно сложную и прекрасную жизнь леса, которая шла своим чередом за века и тысячелетия до нас и будет идти еще долго после.

И сквозь всю эту физическую усталость и красоту, сквозь шелест листвы и пение птиц, нарастало то самое странное чувство. Будто эти тропы, эти камни, покрытые мхом, этот воздух – не просто пейзаж. Будто они меня ждут.

С каждым шагом мое сердце билось все чаще и настойчивее, будто у влюбленной дурочки перед свиданием. «Что происходит со мной?» – никак не могла я понять это странное, щемящее волнение.

Мы сделали привал на живописной поляне с видом на долину. Открывавшаяся панорама была настолько прекрасной, что не хотелось уходить. Но гид успокоил, сказав, что место, где мы остановимся на ночлег будет, куда краше чем это. Перекусив, мы двинулись дальше. Гид, не уставая, продолжал свои рассказы – об истории, мифах, местной флоре и фауне. Катя, идя рядом, вторила ему своим непрекращающимся потоком слов. Я же старалась экономить силы, отвечая в основном кивками или односложно.

К вечеру идиллическая картина похода начала давать трещины. Солнце, еще теплое, но уже не такое яростное, косилось сквозь деревья, а вместе с его мягкими лучами из травы и сумерек поднялась настоящая туча гнуса – мелкого, назойливого, звенящего облаком вокруг каждого путника.

Именно тогда «дискотечный дуэт», как мысленно окрестила я девушек в мини-шортах и топиках, – Света и Алина – окончательно сдулся. Их бодрый смех и кокетливые пересмешки, звучавшие все утро, сменились сначала раздраженным шлепаньем по открытым ногам и плечам, а затем и откровенными капризами.

– Ой, ну что это за жужало такое! Оно повсюду! – визгливо воскликнула Света, отчаянно маша руками перед лицом, словно отбивалась от роя пчел, а не от пары комаров. – Я вся искусана! У меня аллергия!

– У меня тоже! – тут же подхватила Алина, с отвращением разглядывая свою идеально загорелую, а теперь покрытую розовыми пятнами голень. – И чесаться уже начинает! Где-нибудь поблизости есть речка? Мне надо смыть эту гадость.

Гид, Павел, обернулся, его спокойное лицо выражало легкое утомление.

– До ближайшего ручья еще минут сорок хода. И он ледяной. Лучше просто не чесать и использовать репеллент. У кого-то есть?

Катя, добрая душа, тут же полезла в свой рюкзак. Но Света только брезгливо сморщила нос:

– Фу, от вашей химии потом волосы вонять будут. Я натуральными маслами пользуюсь.

– Ну и как, помогают? – не удержалась я, кивнув на свежую, аленькую точку у нее на ключице.

Света лишь обиженно фыркнула и отвернулась.

Но главной проблемой стала усталость. Девушки явно не рассчитывали на такие расстояния. Их легкие балетки, идеальные для фотосессии на фоне леса, оказались совершенно бесполезны на каменистой тропе. Каблуки (да, на крохотных балетках тоже были каблуки!) скользили, мелкие камушки забивались внутрь.

– Я больше не могу, – заныла Алина, опускаясь на первый попавшийся валун, не обращая внимания на влажный мох. – У меня ноги отваливаются. Мы вообще скоро придем? Вы нам еще утром говорили, что «совсем недолго»!

Павел вздохнул, сверяясь с картой на GPS-часах.

– До места стоянки осталось чуть больше километра. По прямой. Но тропа идет в горку. Если сейчас сядем надолго, мышцы закостенеют, и идти будет еще тяжелее.

– А не могли вы маршрут попроще выбрать? – вступила Света, снимая одну туфельку и с драматизмом разглядывая натертый мизинец. – Я думала, мы просто погуляем по красивому лесу, а не в скалолазание играть! Посмотрите, у меня уже мозоль!

Они стали серьезной помехой для всей группы. Наш ровный, медитативный ритм распался на череду бесконечных остановок: то «перевести дух», то «камешек вытряхнуть», то просто поныть, глядя на уходящую вверх тропу. Их рюкзаки, набитые, как выяснилось, не термосами и едой, а дополнительной косметикой, одеждой и power-банками для селфи, теперь нес Андрей и еще один парень, Костя, чье рыцарское начало перевесило здравый смысл. Лица у «носильщиков» стали заметно менее восторженными.

Самое нелепое произошло, когда мы пересекали мелкий, но довольно бурный ручей по скользким, шатким камням. Света, требуя помощи, уцепилась за руку Андрея, который и так балансировал с двумя рюкзаками. В итоге он поскользнулся, одним сапогом грохнулся в ледяную воду, а Света, вскрикнув, уронила в тот же ручей свою сумочку. Поднялся короткий, но оглушительный скандал с взаимными обвинениями, пока Катя, хихикая, не выловила палкой мокрый, но драгоценный клатч.

После этого инцидента в группе воцарилось тяжелое, раздраженное молчание. Веселый треп Кати стих. Даже Павел перестал рассказывать легенды. Мы просто шли, и каждый звук – их тяжелое, прерывистое дыхание, всхлипы, шуршание целлофана от шоколадки, которую они ели, не поделившись ни с кем, – резал уши, нарушая священную тишину гор.

Я шла, глядя под ноги, и ловила себя на жесткой, нехарактерной мысли: «Зачем они вообще сюда приехали?» Это была не злость, а скорее горькое недоумение. Они не видели, как играет свет в кронах буков, не слышали переливчатой трели какой-то невидимой птицы. Они пришли не к горам, а на готовую декорацию для своих историй в соцсетях, и теперь искренне страдали, потому что декорация оказалась живой, требовательной и абсолютно равнодушной к их мейкапу и новым шортам. Их капризы были жалобой на эту реальность, которая отказалась под них подстраиваться. А горы, как и лес вокруг, молчали и ждали, когда же наконец эти странные, хрупкие существа пройдут свою дистанцию и оставят их в покое.

Наконец мы добрались до места ночевки. И гид не обманул – вид был потрясающий. Мы стояли на высокой поляне, и весь мир лежал у наших ног как на ладони. Внизу, в сумеречной дымке, мерцал огнями далекий город, склоны были укутаны бархатной зеленью, а небо, еще хранящее следы заката, зажигало первые, самые яркие звезды. Атмосфера была волшебной, нереальной.

В центре поляны было оборудовано место для костра с лавочками. Мы жарили сосиски, делились впечатлениями, а гид снова рассказывал сказки. К полуночи все начали расходиться по палаткам. Я задержалась у потухающего костра одной из последних – мне было слишком хорошо, чтобы уходить.

И вот, подходя к своей палатке, я увидела нечто странное. По краю поляны, как будто солнечный зайчик, промелькнул огонек. Но сейчас же глубокая ночь. «Показалось», – решила я. Но любопытство взяло верх. Я сделала несколько шагов в ту сторону, за свою палатку, и оказалась на самом краю обрыва, под которым, в кромешной тьме, мерцали какие-то странные, бледно-голубоватые огоньки. Их было штук пять или шесть.

«Что за…?» – не успела я закончить мысль, как один из огоньков вдруг отделился от остальных и стремительно, по дуге, ринулся прямо на меня.

Инстинктивно я вскинула руки, чтобы отмахнуться от этого несуразного светящегося шара. И в этот момент, отступив на шаг назад, я почувствовала, как земля уходит из-под ног. Край обрыва, подточенный дождями, осыпался.

«Боже, какая глупая смерть», – успела пронестись в голове леденящая мысль. Я полетела вниз, в темноту, хватаясь за воздух. И тут тот самый огонек, будто настигнув меня, врезался прямо в грудь. Не было ни боли, ни удара – только ослепительная вспышка холодного света перед глазами и чувство невесомого, бесконечного падения.

А потом – только тишина и мрак.

Глава 3

Сознание возвращалось обманчиво мягко, без резких толчков и ярких вспышек. Оно подкрадывалось, как первый туман над водой – бесшумно, почти невесомо, растворяя границы между небытием и чувством.

Я не понимала, что чувствую. Это было состояние вне категорий, вне привычных координат тела. Ни тяжести, ни легкости. Просто… бытие. Словно все мое существо стало легче пуха и плыло в теплой, плотной среде, обернутое с головы до ног слоями стерильной, глушащей звук ваты. Эта «вата» была не физической, а ощущенческой – она поглощала все: воспоминания, тревоги, даже сам вопрос «где я?». Существовал лишь тихий, безмысленный покой. Полная, почти блаженная пустота. Не темнота – ибо не было зрения, – а некое нейтральное, серое сияние не-мысли.

Не было ни боли. Ни малейшего намека на дискомфорт. Ни острых уколов, ни ноющей тяжести – тело, если оно вообще было, казалось безупречно целым и бесконечно далеким, как другая планета. Не было и страха. Инстинктивная тревога, обычно первая спутница пробуждения в незнакомом месте, спала, убаюканная этим всепоглощающим покоем.

Это было похоже на то, как будто я навсегда осталась в той долгой секунде между сном и явью, в сладкой прострации, когда мир еще не требует отчета, а душа не спешит возвращаться в свои владения. Я была точкой. Тихой, немой точкой в абсолютной тишине собственного «я».

И этот покой был настолько глубок, так радикально отличался от всего, что я знала – от вечной внутренней динамики, от тяги к движению, от предвкушения дороги, – что в самой его безмятежности таилась странная, смутная угроза. Он был слишком совершенным, чтобы быть правдой. Как будто меня навсегда вынули из потока времени и оставили в идеальной, стерильной бухте забвения.

Но даже в самой бездне покоя, должно быть, тлела искра того, кем я была – Лары, сорвиголовы, девушки, которая всегда должна была куда-то идти. И эта искра, слабая и упрямая, медленно начала разгораться, пробиваясь сквозь вату небытия, готовясь к щелчку, который вернет и боль, и память, и весь неудобный, шумный, прекрасный мир.

Как щелчок, мысли прояснились, и воспоминания нахлынули лавиной. Ночь. Огонек. Обрыв. Падение. Ослепительная вспышка в груди. Я резко села, как на пружине. В голове зашумело, мир поплыл. Я обхватила ладонями виски, стиснув зубы. «Дыши, просто дыши». Через несколько глубоких вдохов гул отступил, и я смогла открыть глаза.

Медленно, преодолевая остаточную слабость век, я открыла глаза. И то, что предстало передо мной, не укладывалось ни в один из ожидаемых сценариев.

Я увидела не потолок походной палатки, не натянутый брезент, пропускающий утренний свет. И уж точно не стандартную больничную палату с белыми потолками, пластиковыми шторами и назойливым гудением аппаратуры.

Помещение, в котором я оказалась, было просторным и удивительно светлым. Потолок – не бетонная плита, а темное, благородное дерево, массивные балки которого сходились под острым углом, образуя что-то вроде свода. От них веяло прохладой и вековым спокойствием. Стены были сложены не из гипсокартона или панелей, а из добротного, грубоватого сруба. Бревна, темные от времени, но тщательно обработанные, хранили в себе рисунок годовых колец, как память о когда-то живом дереве. Межвенцовый утеплитель где-то проглядывал наружу – не современная пена, а что-то природное, похожее на мох или паклю.

А затем моё внимание привлекло окно. Это не был безликий пластиковый стеклопакет. Это была деревянная рама, собранная вручную, с ощутимой толщиной и лаконичной фурнитурой. Она была разделена на мелкие квадраты свинцовыми переплетами. И в каждом этом квадрате стояло стекло – настоящее, с едва уловимыми волнами и пузырьками, будто его выдували столетие назад. Через эти старинные стёкла лился неяркий, рассеянный дневной свет. Он был мягким, молочным, лишённым резких бликов, и ложился на пол широкими, косыми лучами, в которых танцевала мириады пылинок.

Воздух в комнате был особенным. Первым делом я ощутила запах – сложный, многослойный. Сначала – сушёные травы: мята, чабрец, может, зверобой. Не просто аромат, а плотный, лечебный дух. Затем – тонкие ноты пчелиного воска, как от старых, ухоженных деревянных поверхностей. И под всем этим – основа, тёплый, уютный, глубокий запах самой древесины, смолы и, возможно, печного дыма, въевшегося в брёвна за долгие годы. Это пахло не больницей, а чем-то глубоко домашним и древним одновременно.

Я осторожно повернула голову, и взгляд упал на кровать. Она была широкой, почти квадратной, сделанной из того же темного дерева, что и потолок. Ложе – не ортопедический матрас, а толстый, упругий тюфяк. Подо мной он чуть пружинил, и, прислушавшись к ощущениям, я поняла: он набит чем-то натуральным. Сеном? Соломой? От него исходил лёгкий, едва уловимый, сладковатый запах сухих стеблей. Поверх тюфяка была натянута простыня – не гладкая сатиновая, а грубоватая, льняная, холодная на ощупь и безупречно чистая. Одеяло, сдвинутое к ногам, было стёганым, набитым, судя по всему, шерстью или пухом.

Всё вместе – высокий деревянный свод, бревенчатые стены, старинное окно, запахи трав и дерева, простая и прочная кровать – создавало странное, диссонирующее впечатление. Это не было похоже на роскошный эко-отель. Это было слишком аутентично, слишком «настояще» для бутафории. Но и на деревенский дом в глуши Карпат тоже не совсем походило. Скорее, это напоминало тщательно воссозданные декорации к историческому фильму про средневековье или альпийское шале XVIII века, где каждая деталь была подобрана с педантичной точностью. Только здесь не было ощущения постановки. Здесь был покой, тишина и это странное, всепроникающее чувство, что всё вокруг – настоящее, но из другой, давно ушедшей или никогда не существовавшей в моём мире эпохи.

«Я выжила. Меня подобрали. Отвезли в какую-нибудь глухую карпатскую деревню, в дом знахарки», – лихорадочно сообразила я, цепляясь за самое логичное объяснение.

В этот момент с легким, но отчетливым скрипом – не пронзительным, а древесным, глубоким, как будто само дерево вздыхало под тяжестью век, – открылась дверь. Она была массивной, из того же темного дуба, что и стены, с простой железной скобой вместо ручки.

И в этот проем вошла женщина. Не торопясь, но и не медля, с той естественной уверенностью, с которой входят в собственный дом. На вид ей можно было дать лет пятьдесят, но это были годы, отлитые в спокойную, умную силу, а не в усталость. Ее лицо было овальным, с четкими, но не резкими скулами и высоким, чистым лбом, на который спадала прядь пепельно-русых волос, убранных в строгий, но не тугой пучок на затылке. Главное в ее лице были глаза – большие, спокойные, цвета дымчатого кварца. Они смотрели не просто внимательно, а видяще, будто за долю секунды успевали прочесть не только выражение моего лица, но и тень мысли за ним. В этих глазах не было суеты, только глубокая, сосредоточенная ясность.

Одежда ее представляла собой поразительный гибрид эпох и назначений. На ней были добротные, современного кроя темно-серые брюки из плотной ткани и простая бежевая блуза из мягкого хлопка с длинными рукавами, закатанными до локтей. Но поверх этого практичного, почти городского комплекта был надет широкий холщовый фартук до колен. И это был не кухонный аксессуар – это была мастерская, лаборатория, арсенал. Фартук был цвета небеленого полотна, прочный и немножко потертый на сгибах. Его главной особенностью были карманы – их было множество: большие нагрудные, глубокие по бокам, узкие у пояса. И каждый был наполнен жизнью. Из одних торчали пучки сушеных трав – я узнала мяту, зверобой, что-то похожее на тысячелистник; их стебли были аккуратно связаны бечевкой. Из других выглядывали горлышки маленьких стеклянных пузырьков и баночек – темное стекло скрывало содержимое, но на некоторых были наклеены аккуратные этикетки с тонкой вязью письма. В одном из боковых карманов поблескивали ленты белой ткани, в другом лежала пара деревянных пестиков. От всей ее фигуры исходил тот же сложный аромат, что наполнял комнату, только здесь он был концентрированным, живым: горьковатая свежесть полыни, сладость сухоцветов, терпкость смол и что-то еще, неуловимо-пряное.

Увидев, что я не лежу, а сижу, опершись на подушки, и смотрю на нее широко открытыми глазами, она остановилась у порога. И улыбнулась. Это не была мимолетная вежливая улыбка. Она началась в уголках ее глаз, собрав их в лучистые морщинки – не старости, а мудрости и привычки к доброму взгляду. Потом тронула губы, которые были тонкими, но мягкими, и наконец, осветило все ее серьезное лицо изнутри, словно зажгли лампу за матовым абажуром. В одно мгновение ее черты преобразились, смягчились, наполнились теплом и неподдельным, спокойным приветствием. В этой улыбке не было ничего наигранного или снисходительного – лишь тихая радость от того, что я пришла в себя, и открытость для диалога.

– Ты уже пришла в себя? Отлично, – произнесла она. Ее голос совпал с впечатлением от улыбки: невысокий, грудной, ровный. В нем звучала та же сила и та же мягкость, что и в ее облике. Он был голосом человека, привыкшего быть услышанным, но не требующего внимания. Голосом, в котором жили и знание, и готовность его передать. – Как самочувствие? Что-то беспокоит?

Я молча проанализировала ощущения. Тело было целым, лишь легкая слабость в мышцах, как после хорошей тренировки. И голова – ясная, без боли, лишь остатки тумана от шока.

– Вроде… все хорошо. Голова немного затуманена, но в целом – отлично. Что странно, учитывая, что я упала с обрыва, – ответила я осторожно, внимательно наблюдая за ее реакцией.

Женщина не стала подходить ближе, не стала суетиться. Она сделала единственное верное в этой ситуации движение: мягко, бесшумно присела на самый край моей кровати, у изножья. Она сделала это так, будто сама постель была не просто мебелью, а неким нейтральным пространством, границей между ее миром и моим состоянием. Она не вторгалась, но и не создавала дистанции. Ее движения были плавными, точными, как у человека, привыкшего к бережному обращению и с хрупкими предметами, и с хрупкими душами.

Она сложила руки на коленях – руки сильные, с длинными пальцами, на которых виднелись легкие следы от трав, порезы и пятна от настоек, но выглядящие ухоженными и спокойными. Эта поза – прямая спина, сложенные руки – излучала не формальность, а глубокую сосредоточенность и готовность к разговору. Весь ее вид говорил: «Ты в безопасности. И сейчас мы поговорим о самом важном».

И тогда она произнесла это. Не повышая голоса, без драматических пауз, но с той неумолимой ясностью, с которой констатируют факт погоды.

– Детка, ты не упала. Ты перенеслась. В наш мир.

Мой мозг, только-только начавший налаживать связь с реальностью после шока, отказался обрабатывать эту фразу. Слова ударились о сознание, как камни о бронестекло, и отскочили, не оставив смысла, только ощущение абсурдного удара. «Перенеслась». «Мир». Эти понятия не стыковались ни с законами физики, ни с моим опытом, ни с самой логикой происходящего. Они принадлежали обложкам фантастических романов и экранам кино, а не этой бревенчатой комнате с запахом трав.

Реакция была мгновенной, животной, вырвавшейся из горла прежде, чем мысль успела ее обуздать.

– Что?! – мой голос прозвучал резко, почти визгливо, сорвавшись на высокой ноте недоумения и зарождающейся паники. – Какой еще «мир»? Это что, шутка такая? – Я почти фыркнула, но в звуке был только испуг. – Такое только в сказках бывает!

Перед моими глазами поплыли круги. Комната на секунду потеряла четкость. Я чувствовала, как ладони становятся влажными, сжимая простыню.

Но женщина – целительница – не дрогнула. Ее спокойствие в этот момент было не просто терпением, а чем-то вроде якоря, который она бросала в бурлящее море моего смятения.

– Тише, тише, – произнесла она, и ее голос был как мягкая, но плотная ткань, гасящая резкие звуки. Он оставался ровным и терпеливым, без тени раздражения или насмешки. В нем звучало понимание, которое только усилило мою растерянность. – Я понимаю, это сложно принять сходу. Сразу, вот так. Поверь, я знаю.

Она сделала небольшую паузу, давая этим словам просочиться сквозь шум в моей голове.

– И, по правде говоря, – продолжила она, и в ее тоне появилась легкая, почти апеллирующая к справедливости нота, – не я должна тебе все это объяснять. Это дело ректора. Он прибудет только завтра, и у него для таких бесед… больше полномочий и нужных слов.

Она снова посмотрела на меня – не сверху вниз, а прямо, ее дымчато-серые глаза будто сканировали не только мое лицо, но и внутренний ритм, бьющуюся, как птица в клетке, энергию.

– Но я смотрю на тебя, – сказала она, и в ее голосе прозвучала теперь не только понимание, но и легкая, уважительная уверенность, – и понимаю. Ты не из тех, кто будет спокойно лежать и ждать, не задавая вопросов. Не из тех, кого можно оставить на сутки в неведении, чтобы не «напрягать». Верно?

В ее словах не было осуждения. Была констатация. Она видела не просто пострадавшую, а личность. И в этой простой фразе – «ты не из тех» – было столько проницательности, что мой протест на миг замер. Она видела меня. Ту самую Лару, которая всегда рвалась вперед, которой нужно было знать, понимать, действовать. И в этом странном месте, где все было шиворот-навыворот, эта простая человеческая точность ударила в самую точку, заставив на секунду притихнуть панику и прислушаться.

Ее проницательность смутила меня.

– Я… я… – я сбилась. – Откуда вы знаете, что я могу, а что нет? Я же только очнулась.

Она улыбнулась чуть шире.

– Ты пришла через Портал Огненного факультета. Иначе просто никак. Его энергетика… накладывает отпечаток. Видна в ауре.

– Какого факультета? – голос мой звучал уже почти как писк. – Пожалуйста, объясните, что происходит?

– Хорошо, хорошо, конечно. И я, и ректор тебе все расскажем. Но давай начнем с малого. Скажи, ты ведь чувствовала, что должна была посетить то место, с которого переместилась? Чувствовала тягу, как будто что-то тебя звало?

Я молча кивнула, холодок пробежал по спине. Как она могла знать?

– Вот видишь. Значит, ты должна была оказаться здесь. Наш мир… он постоянно притягивает тех, кто нужен для равновесия. Каждый прибывший вносит свою лепту.

– И вы тоже? – спросила я, глядя на ее фартук с травами.

– Да. И я в том числе. Много лет назад.

Тогда до меня дошло самое страшное. Горло сжало.

– Но как же родные? Как вернуться назад? Там же моя мама, сестра, папа… – голос начал дрожать, и я уже была готова разрыдаться, чувствуя, как накатывает волна отчаяния и паники. «Зачем я только полезла на эти горы!»

Целительница положила свою теплую, сильную руку поверх моей.

– Привыкнешь, девочка. Назад… еще никто не вернулся. Но есть способ дать о себе знать. Можно написать письмо. Ректор может отправить его в твой мир, и ты сможешь сообщить родным, что с тобой все в порядке. Но это требует огромных затрат силы, поэтому каждому прибывшему разрешают сделать это лишь однажды. Один раз. Поэтому нужно очень хорошо обдумать каждое слово.

Это была соломинка. Крошечная, но реальная.

– Хорошо, – тихо выдохнула я, сгоняя предательскую влагу с век. – Спасибо вам большое.

– Не за что. Итак, как зовут тебя? – она сделала паузу, ее взгляд был мягким и вопрошающим.

– Лара.

– Отлично. А ко мне обращаются Целитель Мураса. Приятно познакомиться, Лара.

– И мне тоже, – пробормотала я.

– А теперь тебе нужен отдых, – решительно сказала она, поднимаясь. – Сейчас я велю принести тебе укрепляющий отвар и ужин. Выспишься, а завтра тебя ждет долгая беседа с ректором.

Она бесшумно вышла, оставив меня наедине с немыслимой реальностью.

Буквально через пару минут дверь снова распахнулась, и внутрь буквально влетела, словно солнечный зайчик, девушка примерно моего возраста. Она несла деревянный поднос. Ее каштановые волосы были собраны в беспорядочный пучок, а глаза искрились любопытством.

– Привет! Я Корри! Целительница велела передать! Держи! Выздоравливай! – она стремительно поставила поднос на тумбу, одарила меня лучезарной улыбкой и так же быстро умчалась, бросив на прощание: – За подносом зайду позже!

Я была бесконечно благодарна ей за эту стремительность и отсутствие расспросов. Хотя, конечно, понимала – новичок, да еще прибывший через Портал, должен быть диковинкой. Любопытно должно быть жутко.

«Кошмар. Надо же, я в другом мире. Может, это все-таки сон? Галлюцинация после удара?»

Размышляя, я на автомате съела простую, но вкусную похлебку с хлебом и выпила отвар – травяной, с горьковатым послевкусием и медовой сладостью. Веки вдруг стали неподъемными, мысли расплылись. Я едва успела положить голову на подушку, как сон, тяжелый и бездонный, накрыл меня с головой.

Глава 4

Утро началось не с будильника и не с птиц за окном, а с приглушенного разговора в коридоре. Голоса – один из них я узнала как звонкий голос Корри – звучали за массивной дверью, доносясь обрывками. Я лежала с закрытыми глазами, ловя слова сквозь дрему.

«…ты представляешь? Он лично…»

«…да-а, прямо на руках принес к Мурасе…»

«…намечается что-то интересное, сто процентов…»

Смысл ускользал, оставляя лишь щемящее чувство, что обсуждают именно меня, моё появление. Я открыла глаза и повернулась к окну. За волнистыми стеклами уже вовсю сияло солнце – или как оно называлось в этом странном месте. Я замерла, слушая стук собственного сердца. Увы, я не проснулась от кошмара. Эта реальность, бревенчатые стены и запах трав, была единственной, что у меня оставалось. Принимать её было страшно.

Внезапно, с такой физической силой, что у меня перехватило дыхание, меня накрыло желание. Острое, режущее, до боли в горле. Захотелось позвонить маме. Не просто вспомнить о ней, а прямо сейчас, сию секунду, услышать самый обычный, живой, родной голос в трубке. Тот, что говорит: «Алло, доча?» с легкой хрипотцой после долгой смены. Хотелось спросить тысячу пустяков: «Как ты? Что на ужин готовила? Кот опять на подоконнике спал?» Хотелось, сжав телефон в потной ладони, сдавленным от волнения голосом прошептать: «Мама, ты не поверишь, мне такой странный сон приснился…» И начать сбивчиво рассказывать про бревенчатые стены, женщину в фартуке и чувство падения – выдавая кошмар за сон, лишь бы услышать в ответ её успокаивающее: «Ну, доченька, просто фильм какой-то дурной посмотрела. Выспишься – все пройдет».

Но телефона не было. Не было и самой возможности. И от этого осознания, холодного и окончательного, в горле встал ком. Не метафорический, а самый что ни на есть настоящий – тугой, горячий, болезненный. Он мешал глотать, давил на дыхание, будто я подавилась собственным бессилием. А глаза, предательски, вопреки всей моей установке на стойкость и принятие, мгновенно наполнились влагой. Мир за окном – солнечный, чужой – поплыл, расплылся в зыбких, дрожащих контурах. Я чувствовала, как нижняя губа начинает предательски подрагивать, а в носу щиплет знакомым, детским предчувствием плача.

Всё во мне сжалось в один хрупкий узел отчаяния. Ещё секунда – одна-единственная, неудачно взятая дрожью вдоха – и этот узел развязался бы. Я бы рухнула обратно на подушку, схватившись за неё, как за якорь, и разревелась бы. Некрасиво, громко, захлёбываясь рыданиями и соплями. Заплакала бы о маме, о пахнущем кофе и свежей газетой доме, о сестре, о своей узкой кровати с мятым пледом, о всей той простой, понятной, родной жизни, которая теперь была отрезана не просто расстоянием, а чем-то невообразимым. Плакала бы от беспомощности щенка, выброшенного в открытый космос, и от тоски, которая была острее любого страха. Этот плач уже кипел где-то в груди, подбирался к горлу, готовый вырваться наружу и утопить в себе последние остатки самообладания.

Но я сжала зубы. Так сильно, что на мгновение заболела челюсть. Вдохнула не грудью, а животом, резко и шумно, заставляя воздух обойти тот ком. И, уставившись в потолок, широко раскрыла глаза, словно пытаясь вобрать в себя всю эту накатившую влагу обратно. «Нет. Не сейчас. Нельзя». Это была не сила духа, а чистая, животная упрямая воля: не дать случиться этому здесь и сейчас, перед лицом этой новой, чужой реальности. Слезы можно было позволить себе только наедине. А пока – глотать. Глотать ком, глотать тоску и делать следующий шаг.

Дверь скрипнула, впуская в комнату и свет из коридора, и Мурасу.

– Проснулась? – спросила она, и её взгляд, кажется, сразу прочитал мою готовность к слезам, но виду она не подала. – Отлично. Давай собираться, я провожу тебя к ректору. Он прибыл час назад и ждёт тебя в своём кабинете.

– Да, хорошо, – выдохнула я, сгоняя слёзы силой воли и откидывая одеяло.

Мураса вышла из комнаты и вернулась через несколько минут, держа в руках аккуратно сложенную стопку одежды. Она положила её на край кровати рядом со мной. Ткань – вернее, материал – издал тихий, но выразительный звук, непохожий на шелест хлопка или шуршание синтетики. Это было мягкое, бархатистое поскрипывание, как у хорошо выделанной кожи.

– Вот, носи. Твоё, – просто сказала она, отходя к окну, будто давая мне пространство.

Я осторожно потянула к себе стопку. Одежда была не моя. Совершенно, а