Тополь, крыша и Иринка

Секретное место

Я живу в небольшом степном городке на севере Казахстана.

Такие города на карте отмечены крошечной точкой – моргнёшь и пропустишь. Но для меня это целая вселенная.

Город стоял посреди степи, как забытый чемодан на перроне. Ветер здесь никогда не отдыхал – зимой он свистел в щелях, гнал по улицам колючий снег, а летом перекатывал пыль, сухую траву и чьи-то газеты. Весной степь вдруг зеленела – ненадолго, будто стесняясь собственной красоты, – и пахла полынью, сырой землёй и чем-то горьковато-сладким.

Раньше здесь в основном жили ссыльные немцы, русские, люди других национальностей. Коренных жителей было немного.

Наша улица находилась почти в самом центре и считалась «немецкой». Домики – аккуратные, побелённые, с резными ставнями и обязательными палисадниками, где росли флоксы, георгины и укроп вперемешку с цветами.

Немцы давно обрусели: бабушки ещё могли вставить пару слов по-немецки, а молодёжь говорила только по-русски. Но порядок, чистота и особая хозяйственность чувствовались во всём – даже бельё на верёвках висело как по линейке.

Через дом от нас жила семья: брат Володя и сестра Ирина.

Я не помню, как мы познакомились с Иринкой – кажется, мы просто однажды вышли во двор и больше уже не расставались. Как будто дружба существовала раньше нас.

Иринка была как вихрь. Шустрая, любопытная, вечно в движении. Ей нужно было знать всё: где что случилось, почему случилось, кто виноват и – главное – что теперь делать.

Она появлялась и исчезала, как новость.

Я же была её полной противоположностью. Немного ленивая, неповоротливая, не слишком любопытная. Я жила в своём внутреннем мире: фантазировала, придумывала истории, разговаривала с облаками, строила планы на жизнь, которых никто, кроме меня, не видел.

Самым любимым моим занятием было забраться с крыши веранды на широкую ветку старого тополя.

Тополь был огромный, толстый, с шершавой корой. Его листья всё время шептались между собой, даже когда ветра не было. Летом ветка прогревалась на солнце, становилась тёплой, как печка. Я устраивалась на ней животом вниз, свешивала ноги, раскрывала книгу – и мир исчезал.

Сверху было видно половину улицы: заборы, огороды, бабушек с вёдрами, кур, лениво ковыряющихся в пыли. В воздухе пахло нагретым деревом, молоком, хлебом и степной травой.

Тишина там была особенная.

Не пустая – живая.

Жужжали пчёлы, где-то скрипели ворота, перекликались соседки, но всё это будто происходило далеко-далеко, в другой жизни.

И вот именно в такие моменты обязательно появлялась Иринка.

– Людааа! – раздавалось с улицы.

Я замирала.

– Лю-ю-дааа! Ты где?!

А я лежала на ветке и делала вид, что меня не существует.

Не из вредности – просто не хотелось разрушать эту хрупкую идиллию.

За час она могла прибежать раз десять.

Прибежит, покричит, убежит. Потом снова.

А я мужественно хранила спокойствие, как партизан на задании.

У меня была кошка Муся. Серая, важная, с белыми носочками. Она тоже любила крышу. Лежала неподалёку, грелась на солнце, дремала, выгнув спинку дугой. Иногда открывала один глаз – проверяла, не случилось ли чего интересного, – и снова засыпала.

В тот день всё было как обычно: жара, тишина, книга.

Где-то вдалеке снова послышалось: – Людааа!

Я только улыбнулась и перевернула страницу.

И вдруг краем глаза заметила: Иринка мчится по двору.

А Муся – почему-то оживилась.

Она присела, прищурилась, дёрнула хвостом.

И – прыг! Прямо ко мне на ветку. Но не рассчитала. Вместо ветки – на меня.

Когти – в руку.

– АААААА! – заорала я так, что, наверное, вся улица подпрыгнула.

Муся, не удержавшись, соскользнула, попыталась зацепиться, ещё раз царапнула – и полетела вниз.

В этот момент Иринка подняла голову.

Картина, видимо, была эпическая: я – распластанная на ветке, орущая, кошка – падающая с крыши, листья – летят во все стороны.

Иринка едва успела отскочить. Муся приземлилась в траву и, как ни в чём не бывало, убежала.

Наступила тишина. Мы с Иринкой смотрели друг на друга.

– Та-а-ак… – медленно протянула она. – Вот ты где прячешься…

С этого дня моё секретное место было рассекречено.

И больше никакой конспирации не существовало.

Теперь она просто лезла следом, усаживалась рядом, болтала без умолку, рассказывала все новости мира, а я делала вид, что ворчу… но на самом деле была рада.

Потому что даже самая сладкая тишина становится ещё лучше, если рядом сидит твой человек.

Наша улица вообще был целым миром – со своими законами, именами и легендами. И если кто-то попадал в этот мир, он уже не оставался просто «Олегом» или «Андреем». Двор сам решал, кем тебе быть.

Фильмоскоп

На нашей улице почти у всех детей были клички. Откуда они брались – одному Богу известно. Но попадали в точку и прилипали намертво, как репейник к штанине.

В семье Краус у каждого ребёнка была своя особая кличка. Все рыжие, конопатые – в мать-украинку, и только старший Сашка пошёл в отца – чернявый, горбоносый. Армян, одним словом. Так и звали его – Армян. Средний Витька – рыжий, веснушчатый, как домовёнок из мультика, поэтому Кузя. Андрей до безумия любил пельмени и однажды на своём дне рождения ел их с таким азартом, что подавился. С тех пор – Пельмень. А младшая Татьяна – маленькая, худенькая, тихонькая. Настоящая Кнопка. Мы иногда даже забывали их настоящие имена – клички были роднее.

Но самая «прикольная» кличка была у Олега.

Он жил на соседней улице, наш сосед по огороду. Внешность у него была необычная. Голова вытянутая, как орех, из-за этого глаза будто подпрыгнули вверх и немного выпирали. Нос чуть кривоват, рот тоже словно не совсем по центру. Почему он был такой – никто не знал. Может, родовая травма, а может, просто так распорядилась природа.

Кто-то однажды метко сказал: «Фильмоскоп!» – и всё. Прилипло.

И правда, было в нём что-то от старого фильмоскопа: чуть вытянутая форма, круглые глаза, в которых будто крутилась своя плёнка.

Когда он появлялся из-за угла – вытянутая фигура, смешная походка, руки чуть в стороны – наша радость начиналась ещё до того, как он открывал рот.

Фильмоскоп был весельчак от Бога. Он умел рассказывать анекдоты так, что даже самые заезженные истории звучали как премьера в кинотеатре. Он не просто рассказывал – он играл. Менял голос, изображал старушек, милиционеров, строгих учителей, показывал, как «тот упал», как «этот испугался», корчил такие рожицы, что мы катались по траве, хватаясь за животы.

Иногда он начинал рассказ серьёзным, трагическим тоном, а потом неожиданно делал паузу, выпучивал глаза ещё больше и выдавал финал – и мы взрывались смехом. Даже взрослые, которые сначала делали вид, что заняты своими делами, потом не выдерживали и улыбались.

С ним любая обычная дворовая история превращалась в спектакль. Как он рассказывал, что «бабка гнала гусей» – это была целая драма в трёх действиях. Мы слушали, раскрыв рты, а он будто щёлкал внутри нас кадры, один за другим.

Но, к сожалению, на нашей улице он был редкий гость. Приходил ненадолго – и так же внезапно исчезал. И когда он уходил, двор как будто немного тускнел. Мы ещё пытались пересказывать его шутки друг другу, но получалось уже не так. Смех был тише, паузы – длиннее, а глаза не «подпрыгивали».

И тогда становилось ясно: дело было не в кличке и уж точно не во внешности.

Не внешность красит человека.

Человека красит свет внутри – тот самый, который может превратить обычный вечер на пыльной улице в настоящее кино.

Мы росли шумной, разноголосой компанией. Нам всегда было мало просто встретиться во дворе – хотелось быть на связи даже тогда, когда заходишь домой. И однажды мальчишки решили, что раз телефонов нет – значит, надо их придумать.

Радиохулиганки

Сейчас всё просто: нажал кнопку – и сообщение улетело в секунду. Коснулся экрана – и видишь друга, который живёт хоть в Германии, хоть на краю света. А раньше… раньше новости носили на своих ногах. И ведь не ленились! Шли «за три девять земель», стучались в окна, перекрикивались через заборы. И каким-то чудом всегда находили друг друга, знали всё и были в курсе каждой мелочи.

Стационарных телефонов тогда не было почти ни у кого. А поговорить хотелось! И вот однажды мой брат со своим другом Вовкой решили стать… изобретателями. Мальчишки где-то раздобыли провода, протянули их через два двора – по забору, по столбам, как настоящие монтажники. У каждого дома стояло радио. Они что-то там подкручивали, подсоединяли, настраивали на нужную волну.

Тогда это было модно – «радиохулиганы». Люди выходили в эфир и переговаривались между собой. Вот и наши решили, что они ничем не хуже.

И правда, вечерами из Юркиной комнаты доносилось:

– Вовка! Вовка, ты меня слышишь? Приём!

– Слышу тебя, Юрка! Только не ори, мама думает, что у нас пожар!

– Пойдём шайбу гонять!

– Сейчас! Я только уроки… ну, почти доделал!

Иногда связь трещала, свистела, и они кричали друг другу так, будто между ними был океан, а не два дома.

Мы с Иринкой, конечно, слушали и завидовали. А однажды решили – а чем мы хуже?

Я пришла домой, она побежала к себе. До этого я подсмотрела, как брат крутит ручку настройки. Сердце колотится. Включаю радио, ищу волну… треск, шипение… И вдруг:

– Люда! Люда! Алё! Алё! Это я!

Голос у Иришки был тоненький, звонкий, как колокольчик. У меня – не лучше. Писклявые, детские голоса в эфире.

– Слышу! Слышу тебя!

– Правда?!

– Правда!

Мы смеялись, говорили о каких-то глупостях: кто какую куклу сегодня нарядил, кто какую оценку получил, кто завтра выйдет во двор раньше. Для нас это было настоящее чудо – мы нашли друг друга в невидимом пространстве!

И вдруг в эфир ворвался грубый мужской голос:

– Это что ещё за малявки в эфире? А ну, брысь отсюда!

Другой добавил:

– Сейчас в милицию сообщим!

Мы онемели. Руки задрожали. Я в панике крутанула ручку и выключила радио. Сердце стучало так, будто его слышал весь район.

Весь вечер мы с Иринкой ходили как пришибленные. Встречались глазами через улицу и шептали:

– А вдруг правда придут?

– А если нас заберут?

– А что скажут родители?

Мы представляли, как к дому подъезжает машина, как строгий дядя в форме спрашивает: «Кто тут эфир захватывал?» И мы уже мысленно прощались со свободой.

Конечно, никто не пришёл. Никакой милиции. На следующий день всё было как обычно: солнце, двор, смех.

Но тот вечер запомнился на всю жизнь.

Мы жили без телефонов. Без мессенджеров. Без видеосвязи. Но у нас были провода через два двора, крик в радио, стук в окно и ноги, которые всегда знали дорогу к другу.

И, может быть, связь тогда была даже крепче, чем сейчас.

Но никакие провода не могли заменить главного – живого двора. Стоило кому-то крикнуть «Выходи!» – и мы уже мчались на улицу. Потому что самая настоящая связь начиналась там – среди сараев, кустов и пыльной степи.

Прятки на краю степи

В детстве мы играли так, как сейчас уже, наверное, не играют.

Во дворе собирались человек десять-пятнадцать: Иринка, Ленка, Таня, Валя, я, младшие из Краусов и ещё с полулицы. Стоило кому-то крикнуть:

– Во что играем?!

И начинался совет, полный споров и страстей.

– В «резиночку»!

– Надоело!

– Тогда в «казаки-разбойники»!

– Опять ты со своими казаками!

– Прятки! – наконец кто-нибудь предлагал главное.

И всё. Решение принято.

Прятки были нашей королевской игрой. Считалка звучала как заклинание. Водящий утыкался лбом в столб или стену дома и громко считал:

– Раз, два, три, четыре, пять… я иду искать! Кто не спрятался – я не виноват!

Сначала мы прятались во дворе. За сараями, под лавочками, в кустах сирени. Сидишь, прижав колени к груди, слышишь шаги водящего – и сердце стучит так, что кажется, его слышно на всю улицу.

Но двор быстро стал «рассекречен». Все знали каждую дыру в заборе, каждый чердак, каждый куст.

Тогда территория расширилась.

Сначала – соседние улицы. Потом – ещё дальше. А однажды мы разделились на две большие команды и решили играть «по-крупному». Разбили город на кварталы.

Наш старт – улица Пролетарская, на которой мы жили. Дальше – через центральную площадь с памятником и фонтаном (который чаще не работал, чем работал). Потом – вдоль магазина, через тихий переулок и до самой школы, которая стояла на краю города, почти в степи.

Каждый квартал был как отдельное государство.

На Пролетарской – сараи, поленницы, старые гаражи.

У площади – под крыльцом Дома культуры, за афишами, в тени тополей.

Ближе к школе – заросли акации, овраг, пустыри.

Где мы только не сидели!

Однажды мы с Иринкой и Ленкой залезли в огромную кучу сена за чьим-то двором. Колючки впивались в ноги, в носу щекотало, хотелось чихнуть, но нельзя! Водящий ходил рядом и бормотал:

– Я знаю, вы где-то тут…

Мы смотрели друг на друга огромными глазами и беззвучно смеялись.

А потом настал тот день.

Все городские места уже были раскрыты. И когда пришла очередь нашей команды прятаться, мы решили: идём за школу. В степь.

Школа стояла на краю города. Дальше – только простор. Летняя степь была горячей и пахла полынью. Трава шуршала под ногами. Воздух дрожал от зноя. Где-то стрекотали кузнечики, а вдали лениво мычали коровы.

Небо – огромное, синее-синее. И мы – маленькие точки под ним.

– Сюда они точно не полезут, – уверенно сказала Валя.

– Конечно не полезут, – поддержала Иринка. – Им лень.

И тут мы увидели её – трансформаторную будку.

Небольшое бетонное здание, стоящее чуть в стороне. Казалось, идеальное место для пряток. Надёжно. Скрытно. Таинственно.

– Вот это место! – прошептала Ленка.

Дверь была закрыта на замок. Мы обступили её, как заговорщики.

– Давайте попробуем…

– Может, откроется?

– А вдруг внутри прохладно?

Мы тянули, дёргали, пытались поддеть палкой. Кто-то даже предложил:

– Может, камнем?

Но замок не поддавался.

Мы пыхтели, спорили:

– Сильнее тяни!

– Да ты не так тянешь!

– Отойди, я попробую!

И, к счастью, у нас ничего не получилось.

Тогда мы расстроились. А сейчас я понимаю – нас просто спас Бог.

Мы так и не поняли, какая это была опасность. Для нас это было всего лишь «классное место для пряток». А могло закончиться совсем иначе.

В итоге мы спрятались в высокой траве за будкой. Лежали, вжимаясь в землю, чувствуя, как по рукам ползут муравьи. Слышали, как далеко-далеко кричат:

– Раз, два, три… я иду искать!

И тогда всё снова стало игрой. Солнце, степь, смех, страх быть найденными и радость, когда удавалось первыми добежать до «дома».

Сейчас я думаю: мы были бесстрашными. Или просто очень наивными. Город казался огромным, степь – бесконечной, а жизнь – вечной.

И в тех прятках было что-то большее, чем просто игра.

Это было наше детство.

С азаром, спорами, криками:

– Я первый добежал!

– Нет, ты жульничал!

– Переигрываем!

И с сердцем, которое стучало так громко, что казалось – его слышит весь мир.

Мы росли быстро. Казалось, город уже изучен вдоль и поперёк. Но жизнь умела подбрасывать новые сюжеты – иногда прямо через дорогу.

Куренёвы

Мне было лет десять, когда на нашей улице появился новый дом с новой судьбой.

До этого там жили немцы – тихие, аккуратные, с ровными грядками и белыми занавесками. А потом вдруг ставни закрылись, двор опустел, и дом какое-то время стоял настороженно, будто ждал, кто в нём снова зажжёт свет.

И однажды утром к воротам подъехал грузовик.

В степном городке это всегда событие.

Любой шум – уже новость.

Я ещё только собиралась выйти во двор, как из-за угла, как всегда вихрем, вылетела Иринка.

– Люда! Ты слышала?! Ты видела?! У нас новые соседи!

И, не дожидаясь ответа, схватила меня за руку и потащила.

Во дворе стояли узлы, баулы, чемоданы, какие-то табуретки вверх ножками, перевязанные верёвкой. Пахло пылью, соляркой и свежесрубленными досками. Дом будто вывернули наизнанку.

А в палисаднике уже крутились дети – такие же любопытные, как и мы.

Так мы и познакомились.

Старшая – Валентина, серьёзная, аккуратная, с косой.

Потом Татьяна – смешливая, с ямочками на щеках.

И младший – Виктор, вихрастый, с вечно сбитыми коленками.

Они смотрели на нас так же внимательно, как мы на них.

Минуты две молчали.

Потом Валя достала из кармана горсть сушёной черёмухи.

– Хотите?

Мы, конечно, хотели.

Я до сих пор помню этот вкус – терпкий, сладковатый, с лёгкой горчинкой. Нам казалось, что это какое-то невероятное лакомство, лучше любых конфет.

Естественно, на этом наше знакомство не закончилось.

Любопытство повело нас дальше – прямо в дом.

А там – хаос.

Вещи в узлах, подушки без наволочек, кастрюли в тазах, одеяла на полу. Всё не на месте, всё временно.

Но для нас это был настоящий клад.

Мы открывали ящики, заглядывали в сумки, трогали всё подряд, совали носы куда только можно.

– Ой, дивіться, дівчатка, не лазьте скрізь! – раздался мягкий, но строгий голос.

Это была хозяйка дома – тётя Стеша.

Тогда она нам показалась грозной. Прикрикнула – и мы сразу притихли.

Но очень быстро выяснилось, что сердиться она просто не умела.

Она была удивительно тёплая.

Такие люди будто светятся изнутри.

Высокая, худенькая, в платочке, с вечно занятыми руками. То тесто месит, то бельё полощет, то грядки поливает. И всё – с какой-то особенной заботой, будто гладит мир.

Она разговаривала с лёгким украинским акцентом.

– Та йдіть, дітки, зараз пиріжків дам…

– Не біжи, впадеш…

– Ой, мої ж ви хороші…

Эти слова звучали как песня.

Она всех жалела, всех кормила, всех укутывала.

На детей смотрела так, будто каждый – самое большое сокровище на свете. Поправит воротник, пригладит волосы, лишний раз спросит:

– Ти не змерз? Їсти хочеш?

И дом у неё был живой.

Чистый, пахнущий хлебом, жареным луком, молоком. Даже занавески казались мягче.

Казалось, стены дышат теплом.

Дядя Саша был её полной противоположностью.

Громкий, широкий, с раскатистым голосом.

Он всё время покрикивал:

– Эй, вы там! Потише!

Если мы по вечерам сидели на брёвнах под окнами и хохотали, форточка резко распахивалась:

– А ну-ка быстро по домам! Спать не даёте!

Мы разлетались, как воробьи.

Но стоило ему оказаться в хорошем настроении – добрее человека было не найти.

Он шутил, рассказывал байки, изображал кого-нибудь из соседей так смешно, что мы катались по траве от смеха.

А главное – у него был мотоцикл с люлькой.

Настоящее сокровище.

Он сажал нас по очереди и вёз к реке – к нашей степной реке Жабай.

Дорога туда шла через пыльную степь, ковыль трепал по ногам, ветер свистел в ушах, а мы визжали от счастья.

Вода в Жабае была прохладная, тёмная, с глинистым дном. Именно там я впервые по-настоящему поплыла – неловко, по-собачьи, но сама.

Дядя Саша стоял по пояс в воде и кричал:

– Давай, Людка! Не бойся! Вода держит!

И правда – держала.

А потом мы возвращались домой уставшие, загорелые, с песком в волосах.

И тётя Стеша уже ждала.

На столе – миска вареников, горячие пирожки, молоко, огурцы.

– Сідайте, дітки, їжте…

И кормила так, будто мы все её собственные.

Никогда не спрашивала, чьи мы. Просто – дети.

Сейчас, вспоминая их дом, я понимаю: там жила настоящая семейная идиллия.

Без громких слов.

Без показного счастья.

Просто любовь – в мелочах.

В том, как мама поправляет сыну шапку.

Как отец ворчит, но всё равно везёт нас на речку.

Как пахнет свежим хлебом вечером.

Как светится окно в сумерках.

Эта семья оставила во мне тёплый, тихий след.

Как будто кусочек их дома я до сих пор ношу где-то внутри – вместе с запахом пирожков, пылью степной дороги и детским смехом под форточкой.

Наверное, именно поэтому я так тонко чувствовала разницу между домами. У каждого – свой запах, свой голос, своё тепло. И самым особенным для меня всегда оставался бабушкин дом – далеко, в Украине.

Поезд в детство

В детстве бабушка часто забирала нас летом из пыльного степного городка в цветущую садами Украину. Мы с братом и с бабушкой трое суток ехали в трясущемся вагоне, и всё нам нравилось.

За окном медленно плыли степи – выжженные солнцем, бескрайние, с редкими посадками тополей, которые стояли как солдаты вдоль путей. Иногда мелькали крошечные станции с облупленными названиями, деревянные домики с огородами и одинокими коровами. Вечером закат разливался алым морем по горизонту, и стекло вагона отражало наши лица – сонные, счастливые, перепачканные крошками.

Старый плацкартный вагон жил своей особенной жизнью. Металлические подстаканники звенели о столики, пахло чаем, варёными яйцами, колбасой и чем-то железнодорожным – смесью пыли, металла и дорожного ветра. Двери хлопали, кто-то шептался, кто-то играл в карты. Проводница шуршала бельём и строго напоминала не высовываться из окна.

Мы с братом постоянно дрались за место на второй полке, но он всегда побеждал – он был старше меня на три года и сильнее на целую вечность. Я обиженно залезала на нижнюю, но всё равно тайком любовалась видом с его высоты.

Особенно помнится бабушкина запечённая в духовке домашняя курочка. Это были не «ножки Буша» и не безвкусное мясо бройлера. Это было произведение искусства. Кожица – румяная, с золотистыми пузырьками, чуть хрустящая. Под ней – нежное, сочное мясо, пропитанное чесноком, перцем и каким-то особым бабушкиным теплом. Когда бабушка разворачивала пергамент, аромат наполнял весь отсек, и даже строгая проводница заглядывала с одобрением.

Двое суток пролетали незаметно. Но на третий день, когда поезд медленно въезжал на длинный мост через Волгу, происходило самое интересное. Вода внизу казалась бесконечной, тёмно-синей, с серебристыми бликами. Колёса грохотали особенно громко, вагон слегка покачивался, и в груди что-то замирало – как будто мы пересекали границу между обычной жизнью и чудом.

После моста начиналось нетерпение. Хотелось скорее приехать, выйти из вагона, вдохнуть другой воздух.

Поезд «Барнаул – Днепропетровск» прибывал ночью. За час до остановки проводница будила нас, и мы сидели сонные, но возбуждённые, прижавшись к окну. Мимо проплывали редкие фонари, тёмные силуэты домов.

– Красноград! – звучало наконец.

Перрон был тихим, с жёлтыми лампами под козырьком вокзала. Ночной воздух – густой, сладковатый, совсем не степной. Вдалеке шуршали листья, а над платформой нависали огромные ивы. Их длинные ветви опускались почти до земли, будто они накрывали город мягким зелёным одеялом.

Нам приходилось полночи сидеть на вокзале. Чемоданы служили нам креслами, бабушка укутывала нас платками. И только с рассветом начинали ходить автобусы и редкие такси, и мы ехали почти на другой конец города.

Дом у бабушки был небольшой, тогда ещё «под соломенной стрехой», с глиняным полом в верандочке. Но что там дом! Главное – сад.

Огромный, цветущий, живой. Малинник тянулся вдоль забора, густой, колючий, с тёплыми ягодами, которые мы ели прямо с куста. Яблони – антоновка с терпким запахом, белый налив – прозрачный, почти светящийся на солнце. Сливы – фиолетовые, с матовым налётом. Груши – медовые, тяжёлые. И самое главное – черешня. Красная – сладкая, как варенье, и жёлтая – нежная, почти янтарная. Это был целый мир, в котором можно было заблудиться и не хотеть возвращаться.

В начале сада, возле дома, стояла раскидистая яблоня белый налив. Под ней мы устроили летнюю кухню на воздухе. Самодельный рукомойник с холодной водой, старенький стол и лавки. По утрам здесь шипела сковорода.

Яичница была простая – яйца от своих кур, густые, с ярко-оранжевыми желтками. К ним – свежий хлеб, молоко в стеклянной бутылке и соль в маленькой щербатой солонке. Запах жареного лука и яиц разносился по всему саду. Слетались воробьи, важничали скворцы, где-то в листве перекликались горлицы. Пчёлы гудели над цветами, и казалось, что весь мир просыпается вместе с нами.

Тогда в доме ещё не была проведена вода, и я всегда бегала за прабабушкой Ксенией на колонку. Это был особый ритуал. Колонка находилась в конце улицы. Прабабушка брала большое ведро, а я – маленький железный бидончик. Она шла вперёд неторопливо, прямо, а я семенила следом, стараясь не отстать.

Назад мы шли медленно. Вода плескалась, ведро тяжело покачивалось в её руке, а мой бидончик казался мне почти таким же важным. Соседи улыбались:

– Растёт помощница!

И я шла гордая, счастливая, чувствуя себя нужной.

Наверное, именно там, среди ив, яблонь и утренней яичницы под белым наливом, я впервые поняла, что счастье – это не что-то большое и далёкое. Оно пахнет черешней, горячим хлебом и холодной водой из колонки.

Но лето заканчивалось. Поезд увозил нас обратно в степь. И тогда начиналось ожидание – тихое, терпеливое. Потому что связь с тем садом не обрывалась. Она приезжала к нам в фанерных коробках.

Запах детства из посылки

К праздникам бабушка иногда присылала нам посылки из Украины. И не было для нас с братом события важнее.

Мы ждали их неделями. Сначала просто надеялись. Потом начинали фантазировать.

– Как думаешь, в этот раз что будет? – шёпотом спрашивал брат.

– Орехи! И сгущёнка! – уверенно отвечала я.

– А вдруг конфеты? Или мандарины?

В то время в Казахстане рынок был куда беднее. Фрукты – редкость. Орехи – почти роскошь. Да что там говорить – обычной гречки не было. Сейчас на неё и смотреть не хочется, а тогда она казалась вкуснее любого лакомства. Особенно если сварить её на молоке, добавить ложечку сахара – и есть медленно, смакуя каждую ложку.

А сгущённое молоко… Здесь его и в помине не было. А бабушка писала, что у них в Украине его продают бидонами – густое, тягучее, жёлтенькое, сладкое-сладкое. Мы представляли, как будем макать в него хлеб и облизывать пальцы. Сейчас такого вкуса уже не найти.

Обычно почтальон приносил серое извещение о том, что пришла посылка. Маленький клочок бумаги, а для нас – как билет в счастье.

С этого момента мы уже ни о чём не могли думать.

– Мам, ну пойдём сегодня! – тянули мы её за рукав.

– Сейчас не могу, дела… – отвечала она, а мы вздыхали так тяжело, будто мир рушился.

Мы изнывали от нетерпения. Казалось, время нарочно замедляется. Часы тикают медленнее. День тянется бесконечно.

И вот наступал этот час икс. Мама отправлялась на почту. Мы прилипали носами к окну и сторожили дорогу.

– Идёт! – первым замечал брат.

Мама шла медленно. Посылка была тяжёлая. Она несла её в руках, останавливалась передохнуть, снова поднимала. А мы уже не могли усидеть – выбегали навстречу.

Коробка была сколочена из фанеры, крышка прибита мелкими гвоздиками. От неё пахло дорогой, деревом и чем-то сладким, едва уловимым.

Брат мчался в сарай за топором. Мы окружали коробку, как сокровище. Торопливо поддевали крышку.

И стоило ей чуть приподняться, как наружу вырывался запах…

Антоновка. Свежая, прохладная, с лёгкой кислинкой. Этот аромат был особенный – терпкий, сочный, будто осенний сад врывался в нашу комнату. Запах листвы, солнца, деревянных ящиков, травы и далёкого бабушкиного дома.

Внутри всё было аккуратно уложено и завернуто в несколько слоёв бумаги. Газеты, чистые листы, тряпочки – чтобы ничего не побилось, не помялось.

Мы разворачивали свёрток за свёртком.

Яблоки – крупные, с румяным боком.

Грецкие орехи – тяжёлые, шершавые.

Кулёчек с сушёными грушами.

Конфеты, которые здесь было не достать.

Иногда – баночка сгущёнки. Мы открывали её осторожно, будто это драгоценность.

А ещё – ёлочные игрушки, завернутые особенно тщательно. Стеклянные, блестящие, с тонкими петельками. Детские колготки, кофточки, варежки. Иногда маленькая кукла или машинка. Всё с любовью, всё – «от бабушки».

Мы тут же начинали пробовать. Откусывали яблоко, грызли орехи, облизывали ложку сгущёнки.

– Это мне!

– Нет, это моё!

– Мам, скажи ему!

Смеялись, спорили, примеряли обновки, рассматривали игрушки. Перебирали всё по несколько раз, будто боялись, что сокровища исчезнут.

Сколько было тогда эмоций. Сколько настоящего, чистого детского счастья.

Сейчас магазины полны всего. Полки ломятся. Но нет того замирания сердца, нет того запаха антоновки, который вырывался из фанерной коробки.

Наверное, дело было не только в яблоках и сгущёнке.

А в том, что вместе с посылкой к нам приезжала бабушкина любовь.

Детство вообще состояло из ожиданий – посылок, каникул, грозы, чуда. А рядом всегда находился кто-то, кто умел это чудо немного приукрасить.

Брат

Он с детства был упрямый. Не просто «характерный», а именно упрямый – с фундаментом. Всё должно было быть так, как он сказал. Если что-то шло не по его плану, он мгновенно переходил к тяжёлой артиллерии: падал на пол и начинал стучать лбом об доски.

Доски глухо отзывались, бабушка хваталась за сердце, взрослые пытались его поднять, а он – ни в какую. Получал потом по мягкому месту, шмыгал носом, но всё равно настаивал на своём.

Однажды бабушка повезла его в Москву к двоюродному дедушке Володе. Для провинциального мальчишки это было почти путешествие в космос. Огромный город, шум, витрины. Они пошли в ГУМ – покупать тёплую зимнюю шапку.

В отделе шапок пахло новой тканью и нафталином. Продавщицы вежливо предлагали меховые ушанки. Бабушка уже выбрала добротную, тёплую, с подкладкой.

И тут Юрка её увидел.

Будённовку.

С красной звёздочкой, с остреньким верхом, как у настоящего кавалериста.

– Мне не нужна тёплая! – раздалось на весь магазин. – Мне нужна военная!

Бабушка пыталась объяснить, что в будённовке зимой уши отвалятся. Продавщица улыбалась, потом перестала улыбаться. А Юрка уже лёг на пол, раскинув руки, и по отработанному сценарию начал стучать лбом о блестящий кафель.

Весь отдел замер.

– Онучек, вставай… – шептала бабушка, краснея.

Дедушка Володя попытался подкупить его мороженым. Продавщица принесла воды. Кто-то из очереди сказал: «Ну купите ему эту… пусть марширует».

В итоге компромисс был найден. Купили и тёплую шапку – «для бабушки», и будённовку – «для Родины». Юрка вышел из ГУМа победителем, в военной шапке, с серьёзным лицом, будто только что подписал важный государственный договор.

Он был старше меня и постоянно меня надуривал.

На Украине летом часто шли грозовые дожди. Сначала небо темнело, воздух становился густым, липким. Потом вспарывала небо молния – резкая, белая, как трещина. И только через несколько секунд раздавался гулкий раскат грома.

В один такой вечер Юрка открыл форточку.

– Я волшебник, – сказал он таинственным голосом. – Сейчас махну рукой – и будет гром.

Он высовывал руку наружу, ждал вспышку молнии, быстро размахивал ладонью – и через пару секунд раздавался раскат.

Я замирала.

– Видишь? – торжествовал он. – Это я.

На самом деле всё было просто: свет молнии доходит до нас мгновенно, а звук грома – медленнее. Юрка просто ждал вспышку и заранее «назначал» гром своим волшебством.

Но для меня это было настоящее чудо.

Конечно, потом он получал от бабушки.

– Ты что делаешь?! Во время грозы окно открывать нельзя!

Форточка с хлопком закрывалась, Юрка виновато опускал голову, но в глазах всё равно плясали смешинки.

И, наверное, именно благодаря таким «волшебникам» детство кажется длиннее, ярче и немного громче – как летняя гроза за открытой форточкой.

Детство долго казалось бесконечным. Грозы – игрой, шапки – победой, будённовка – подвигом.

Но однажды жизнь перестаёт играть. И тогда приходит день, после которого всё уже делится на «до» и «после».

Шторы

Мне было шесть лет, когда погиб отец.

Он разбился на мотоцикле. Зацепился за борт огромной машины с прицепом, в котором возили скот. Я тогда плохо понимала, что значит «разбился». Мне казалось – это как чашка. Упала и разбилась. Можно склеить.

Но людей не склеивают.

В те дни у нас гостила бабушка. Она приехала из Украины. Маленькая, сухонькая, с узелком платков и колодой карт в сумке. Бабушка хорошо гадала.

В тот вечер мама тревожилась. Было уже поздно, а отец не возвращался с работы. Я помню ту тревогу – она висела в воздухе, как дым от печки.

– Мама, раскинь карты— попросила мама.

Бабушка молча села за стол.

Карты шуршали.

За окном было темно.

Я не понимала значений карт, но помню лицо бабушки. Сначала сосредоточенное. Потом – будто потемнело.

Она резко собрала карты.

– Все добре. Скоро вернётся, – сказала спокойно.

Но позже я слышала, как она тяжело вздыхала на кухне. Долго. Глухо.

Глубокой ночью раздался стук в окно.

Мы подумали – отец.

Но это пришло горе.

Мама открыла дверь. На пороге стоял брат отца, дядя Володя, со своей женой Галиной. Они говорили тихо. Очень тихо. А мама вдруг осела.

Я не помню крика.

Я помню шторы.

Почему-то именно это врезалось в память. В зале начали снимать шторы. Я тогда решила: когда в доме кто-то умирает – обязательно снимают шторы.

Потом поняла – их просто хотели освежить. В домах были печи, они дымили, копоть оседала на ткани. Шторы часто стирали.

Но в тот день они стали для меня знаком беды.

И ещё – запах.

Отца привезли в новом костюме, в блестящих чёрных туфлях. Он лежал в гробу в зале.

И от него шёл сильный запах одеколона.

Я не помню, как он назывался. Может быть, "Шипр". Скорее всего, он. Мама работала в парикмахерской, у неё этого «Шипра» было много.

Этот запах потом преследовал меня годами. Стоило кому-то пройти мимо с похожим ароматом – и я снова видела тот зал, те шторы, тот гроб.

Отец лежал там.

А я сидела в своей маленькой спальне.

Я не могла выйти.

Не могла подойти.

Не могла заплакать.

Будто всё происходило не со мной.

Я вспоминала, как несколько дней назад он пришёл с работы. Поужинал. А я уже ждала его на нашем любимом месте – на диване в зале.

Он садился.

Я забиралась к нему на плечи.

И скатывалась вниз по его животу, по ногам – прямо на пол. Как с горки.

Смеялась.

Снова лезла наверх.

Снова скатывалась.

Раз пятнадцать. Двадцать.

Пока он не говорил:

– Всё, доча. Устал. Пора спать.

И я тогда думала, что так будет всегда.

Когда гроб вынесли и поставили в кузов грузовика, родные сели по бокам на лавках. Меня посадили в кабину рядом с шофёром.

Я сидела тихо.

Он посмотрел на меня.

– Папка твой?

– Да.

Пауза.

– Жалко?

И вот тогда.

Именно тогда.

Своим шестилетним умом я вдруг поняла.

Что он не вернётся.

Никогда.

Слёзы хлынули градом. Я плакала так, будто внутри что-то прорвалось.

Шофёр тихо сказал:

– Поплачь. Поплачь. Тебе легче станет.

И правда – стало.

Не сразу. Не навсегда.

Но слёзы тогда сделали главное – они позволили мне понять.

Иногда память хранит не саму боль.

А запах одеколона.

Шуршание штор.

И диван, с которого больше никогда нельзя будет скатиться, как с горки.