Дочь Исгарда

Глава 1

Ранняя осень в Исгарде — время короткое и обманчивое. Солнце ещё поднимается над фьордом, но воздух уже холодит щёки, а с гор тянет первым снегом. Крепость конунга Эйрика стояла на скалистом берегу, вросшая в камень, сложенная из вековых брёвен, тёсаных так плотно, что ветер не продувал стыки. Длинный дом для пиров вздымал конёк к небу, по бокам жались хозяйские постройки, а за стеной, на ровной площадке, примыкавшей к лесу, темнели мишени — старые щиты с выбеленными кругами.

День только начинался.

Хельга стояла в двадцати шагах от мишени, и лук в её руках казался продолжением тела — добрый ясеневый лук, отделанный костью, чуть выше её ростом. Рядом в колчане посвистывали стрелы. Ветра почти не было, утренний туман лениво сползал с гор, открывая заснеженные вершины.

Она медленно подняла лук, натянула тетиву. Пальцы помнили это движение — тысячи раз, десятки тысяч. Мир сузился до круга на щите, до точки, в которую должна войти стрела.

Выдох. Тетива щёлкнула.

Стрела вошла почти в центр, чуть левее «яблочка».

— Неплохо для девчонки, которая вчера за обедом просила добавки, — раздалось сбоку.

Хельга не обернулась. Взяла вторую стрелу.

— Для старика, чьи глаза уже не так остры, — тоже неплохо.

Свейн хмыкнул. Несколько воинов, закончивших утреннюю стражу, столпились у частокола, переглядывались, посмеивались. Старый вояка подошёл ближе, хрустнул коленом.

— Отец тобой гордится, — сказал он уже без усмешки. — Вчера при мне хвалился ярлам. Те только носы в кубок попрятали.

Хельга отпустила тетиву. Вторая стрела легла ещё ближе к центру, почти касаясь первой.

— Ярлы вечно недовольны, — отозвалась она. — Им бы только ворчать на торговлю с южанами.

Свейн понизил голос, покосился на воинов у стены — те уже расходились, толкали друг друга локтями, сыпали шутками.

— Твой дядя сегодня приехал, — сказал он тихо. — С ним какой-то мрачный друид. Берегись, Хельга. Снорри не просто так привёз чужака.

Хельга взяла третью стрелу. Прицелилась. Замерла.

Свейн вечно видит врагов за каждым камнем, подумала она. Но Снорри действительно сам не свой в последнее время. А этот новый... от него холодом тянет, хотя он даже не смотрит в мою сторону.

Стрела ушла в цель — точно в центр, расщепив древко первой.

Воины у стены одобрительно загудели. Свейн хлопнул её по плечу — тяжело, по-мужски — и побрёл к воротам, бормоча что-то про старые кости и молодую наглость.

Хельга осталась одна.

Она положила лук, поправила колчан и посмотрела на север. Там, за стенами, за лесом, за первыми холмами, вздымались скалы — голые, чёрные, с шапками снега. Говорили, что за ними лежат земли, куда не ступала нога человека. Говорили, что там живут йотуны, ледяные великаны.

И вдруг, на мгновение, ей показалось, что оттуда, с севера, донёсся звук.

Низкий, тягучий — не то ветер, не то зов.

Она прислушалась, затаив дыхание. Но звук исчез так же внезапно, как появился, растворился в утренней тишине.

— Ветер, — сказала она вслух, но почему-то не поверила себе.

Внутренний двор крепости жил своей жизнью. Бабы тащили корзины с рыбой, мужики чинили порванную снасть, где-то блеяла овца, где-то спорили о цене на соль. У конюшни, задрав голову, стоял Эйрик, конунг Исгарда, и осматривал крышу — после недавнего шторма пара досок слетела, надо было чинить.

Хельга подошла неслышно, встала рядом.

— Свейн сказал, ты сегодня всех за пояс заткнула, — не оборачиваясь, проговорил отец. — Хвастаешься перед стариками?

— Они сами пришли смотреть. Я не звала.

Эйрик обернулся. Усталое лицо, глубокие морщины у глаз, но при виде дочери губы тронула тёплая улыбка. Он положил руку ей на плечо — тяжёлую, мозолистую, пахнущую железом и смолой.

— Ты моя кровь, — он смотрел на свою единственную дочь, которой через месяц должно было исполниться восемнадцать, — и в глазах его была такая гордость, что у Хельги защипало в носу. — Иногда я боюсь, что слишком хорошо тебя выучил. Меч, лук, верховая езда... а девушкой ты быть успеваешь?

Хельга усмехнулась, прищурилась.

— Девушкой? Это той, которая сидит в светлице и вышивает? Ну уж нет, лучше буду пускать стрелы.

Эйрик вздохнул, но в глазах плескалась гордость. Он хотел что-то сказать, но лицо его вдруг стало серьёзным.

— Снорри приехал, — сказал он. — С ним какой-то северный друид, Морквид. Говорят, мудрый, знает древние тайны. Но мне этот друид не по душе.

— Свейн сказал то же самое.

— Свейн стар, но нюх у него волчий. — Эйрик помолчал, глядя куда-то в сторону башни, где остановился брат. — Ты... будь осторожна. Скоро совет ярлов и атмосфера весьма напряженная.

Хельга насторожилась.

— Отец, ты говоришь так, будто ждёшь беды.

— Я ничего не жду, — ответил он, и в голосе его послышалась усталость. — Но конунг должен думать обо всём. Особенно когда брат смотрит на тебя волком, а вокруг шушукаются ярлы. Иди, мне нужно работать.

Он снова повернулся к конюшне, и Хельга поняла, что разговор окончен.

Она отошла, но слова отца застряли в голове, как заноза.

Отец никогда не был так насторожен в своем же доме, думала она, пересекая двор. Он что-то чувствует. Но почему не прогонит Снорри, если не доверяет? Семья... Будь она проклята, если из-за неё даже конунги беспокойны.

Она поднялась на стену, посмотрела на фьорд. Внизу, у причалов, теснились дракары — десятки кораблей, мирно покачивающихся на холодной воде. Их мачты, как голый лес, торчали в серое небо. А дальше, за бухтой, вздымались скалы — чёрные, отвесные, с прожилками снега в расщелинах. Они обнимали Сторхейм со всех сторон, делая его неприступным. Только с моря можно было подойти к столице Исгарда, да и то — по узкому проходу между утёсами, где даже в штиль вода бурлила водоворотами.

Говорили, что Сторхейм не брал ещё ни один враг. Скалы помнили древних, они хранили город.

Хельга перевела взгляд на причалы. Среди знакомых кораблей — рыбацких, купеческих, сторожевых — выделялся один. Чужой. Длинный, узкий, с высоким носом, на котором чернел резной дракон. Парус был спущен, но она знала этот знак — тёмный дракон на тёмном поле. Снорри.

Дядя приплыл не один, и корабль его стоял отдельно, чуть поодаль, словно даже здесь, в столице, он держался сам по себе.

Хельга сжала пальцы на холодном камне стены. Весь день не отпускало странное чувство — будто воздух стал гуще, будто сама крепость ждала чего-то.

— Не нравится мне это, — прошептала она ветру.

Ветер не ответил. Он только крепчал, налетая с севера, с тех самых гор, где, как ей снилось, кто-то звал её.

Вечером пировали.

Большой зал гудел, как улей. Вдоль стен горели факелы, в центре, в огромном очаге, потрескивали брёвна, дым уходил в отверстие в крыше. Пахло жареным мясом, хмелем, потом и дымом. За длинными столами сидели ярлы, воины, гости — пили, ели, обменивались новостями, хохотали, спорили.

За главным столом, на возвышении, восседал Эйрик. Справа от него — Снорри, слева — старый ярл с севера. Хельга сидела чуть поодаль, за отдельным столом, но отсюда хорошо было видно всех.

И Морквида.

Он сидел рядом со Снорри, почти не прикасаясь к еде. Перед ним стоял кубок — нетронутый. Сам он, закутанный в тёмный плащ, с капюшоном, надвинутым так, что лица почти не видно, сидел неподвижно, как изваяние. И только глаза — холодные, немигающие — скользили по залу.

Хельга поймала на себе его взгляд. Один раз, второй, третий. Каждый раз по спине бежали мурашки, каждый раз хотелось отвернуться, спрятаться, но она заставляла себя смотреть в ответ.

Кто ты? — думала она. Что тебе нужно?

Снорри поднялся.

В зале постепенно стихло. Все повернулись к главному столу. Снорри держал кубок, на лице его играла приветливая улыбка, но Хельга, знавшая дядю с детства, видела другое — холод, притаившийся в уголках губ.

— За Эйрика, конунга Исгарда! — провозгласил Снорри, и голос его раскатился под сводами. — Пусть его мудрость ведёт нас к процветанию, даже если для этого приходится торговать с южанами и забывать старые обычаи!

Зал взорвался криками — пьяные ярлы не вслушивались в слова, они пили за здравие, стучали кубками, хлопали по столам. Эйрик кивнул брату, поднёс кубок к губам, но Хельга видела, как на скулах отца заходили желваки.

А потом, когда шум стих, когда все снова уткнулись в свои тарелки, Хельга увидела то, что запомнила на всю жизнь.

Снорри смотрел на брата.

Смотрел с такой холодной, лютой ненавистью, что у неё перехватило дыхание. Это длилось одно мгновение — не больше вздоха, — но она успела увидеть всё: и злость, и презрение, и жажду, от которой стыла кровь.

Потом Снорри отвернулся, снова улыбнулся, похлопал соседа по плечу, засмеялся чьей-то шутке.

Хельга сидела, вцепившись в край стола. Сердце колотилось где-то в горле.

— У тебя дар, девочка.

Голос раздался прямо над ухом.

Она вздрогнула, обернулась. Рядом стоял Морквид. Она не слышала, как он подошёл. От него пахло холодом, сырой землёй и чем-то ещё — чужим, мертвецким.

— Я чую его, — продолжал он, и голос его был тих, почти шёпот, но каждое слово врезалось в сознание. — Берегись: не все дары от богов.

Хельга хотела ответить, спросить, что он имеет в виду, но Морквид уже ушёл, растворился в толпе, словно его и не было.

Только холод остался.

Откуда он знает? — мысли метались в голове. Я сама не знаю, что это за дар. Иногда я слышу то, чего нет... или мне кажется. Но он знает. Кто он такой? И почему отец позволяет ему сидеть за своим столом?

Пир продолжался, и шум в зале нарастал. Хмель развязывал языки, и разговоры становились всё громче, всё откровеннее. Где-то спорили о ценах на пушнину, где-то вспоминали старые походы, где-то травили байки о южных землях.

Хельга сидела, прихлёбывая медовуху из кубка, и краем уха слушала соседний стол, где расположились младшие ярлы и купцы, приплывшие с юга. Один из них, дородный, с рыжей бородой, рассказывал что-то с жаром, размахивая руками.

— ...и говорю вам, сам того парня видел! — гремел он. — Три года назад это было, в Черноборье. Княжну ихнюю, Мирославой звать, похитили — ни много ни мало, сама нечисть из древних легенд! И все уж думали, не видать нам княжны.

— Да брось, — перебил его тощий ярл с севера. — Нечисть, легенды... Для детей страшилки. Нешто взаправду такое бывает?

— А вот и бывает! — Рыжий стукнул кубком по столу. — Мой брат в дружине служил, он своими ушами слышал. Нашёлся паренёк, Богданом звать, из глухой деревни. Молодой совсем, почти мальчишка. И пошёл он, слышь-ка, в самое пекло, куда люди не суются. Говорят, в такое гиблое место спустился, откуда ещё никто не возвращался. И вытащил княжну из лап самой Смерти!

За соседними столами засмеялись.

— Из лап Смерти? — хмыкнул кто-то. — Это как, он с ней подрался, что ли? Или откупился?

— А я слышал другое, — вмешался третий, щуплый, с хитрыми глазами. — Будто не один он ходил, а с псом каким-то. И пёс тот был не простой — чёрный, глазищи как угли. Говорят, сам из преисподней вылез, чтобы парню помочь. И будто пёс тот и сгинул, спасая его.

— Пёс из преисподней, Смерть с косой... — Тощий ярл махнул рукой. — Наслушались вы южных баек. У них там каждый год новые чудеса. То драконы, то колдуны. А мы тут, на севере, своими руками всё делаем и без сказок.

— А мне вот интересно, — подал голос молодой воин с другого конца стола. — Если парень княжну спас, что ж ему дали? Женили на ней?

— Да куда там! — Рыжий купец оживился. — Княжну-то за княжича сосватали, войну чтоб предотвратить. А парню, слышь, золота отсыпали да коня. И почёт. Только он, говорят, недолго радовался. Ходит мрачный, будто потерял что-то. Может, пса того жалеет?

— Или память отшибло, — хмыкнул тощий ярл. — Кто в такое пекло сунется, у того мозги плавятся.

Хельга слушала, затаив дыхание. История казалась дикой, неправдоподобной — и в то же время в ней было что-то, от чего сердце билось чаще. Мальчишка из глуши, спустившийся в гиблое место ради чужой жизни... И пёс, чёрный пёс с глазами-углями.

Она хотела спросить ещё, но в этот миг за их спинами возникла тень.

Морквид.

Он стоял так близко, что Хельга почувствовала тот самый холод — сырой, могильный. Лица его по-прежнему не было видно под капюшоном, но голос, когда он заговорил, заставил умолкнуть всех вокруг.

— Пустые байки, — произнёс он тихо, и в голосе его звенел лёд. — Южане любят сказки. Чем страшнее, тем лучше продаётся. Не засоряйте голову тем, чего не было.

Рыжий купец поперхнулся, побледнел и уставился в свой кубок. Тощий ярл хмыкнул, но промолчал. Остальные тоже притихли — так тихо, что стало слышно, как потрескивает огонь в очаге.

Морквид постоял ещё мгновение, словно проверяя, осмелится ли кто возразить, потом бесшумно скользнул прочь, растворившись в толпе гостей.

Хельга смотрела ему вслед. Почему этот человек так резко оборвал разговор? Какое ему дело до южных баек? И почему от него веет таким холодом, будто он сам из тех мест, о которых рассказывают страшилки?

Рыжий купец наконец откашлялся и прошептал, наклонившись к Хельге:

— Ты это... не связывайся с ним, девонька. Чуждый он. Такие слушать любят, а говорить — нет.

Хельга кивнула, но в душе занозой засело имя: Богдан. И пёс. И гиблое место, откуда он вернулся.

Пир продолжался, но Хельга больше не могла ни есть, ни пить. Она сидела, смотрела на огонь и ждала, когда можно будет уйти.

***

Ночью ей приснился сон.

Она летела.

Не во сне — по-настоящему. Ветер бил в лицо, холодный, острый, режущий. Под ней проносились скалы — чёрные, голые, с белыми шапками снега. Пропасти, ледники, трещины, уходящие вниз, в вечную тьму. И ни души вокруг. Только горы, только небо, только бескрайний, застывший мир.

И вдруг — ЗОВ.

Он не был голосом в привычном смысле. Это был звук, проходящий сквозь всё тело, отзывающийся в каждой кости, в каждой жилке. Низкий, тягучий, древний — такой древний, что, казалось, сами горы помнили его рождение.

В нём не было слов, но она понимала.

Кто-то зовёт.

Кто-то большой, одинокий, потерянный.

Она хотела ответить — крикнуть, позвать в ответ, — но не знала как. Зов повторился, теперь ближе. И в тот же миг из темноты проступили ГЛАЗА.

Огромные, золотые, с вертикальным зрачком, они смотрели прямо на неё. В них не было злобы, только печаль — и откуда-то Хельга знала, что он видит каждую веснушку на её лице, каждый рыжий волос, выбившийся из косы.

Голос спросил:

«Ты слышишь?»

Хельга закричала.

Она проснулась, вскочив на постели. Сердце колотилось так, что, казалось, грудь сейчас разорвётся. Тело было мокрым от пота, рубаха прилипла к спине. За окном всё так же выл ветер, в щель между ставнями пробивался холодный лунный свет.

Она подбежала к окну, распахнула ставни. Ночь стояла над миром. На севере, над горами, клубились тучи, и на их фоне, на мгновение, ей показалось, что мелькнула огромная тень — длинная, крылатая, исчезающая во тьме.

Или просто облака.

Она долго стояла у окна, вглядываясь в ночь. Дышала глубоко, успокаивая сердце. Зов больше не повторялся, но остался в груди — как заноза, как зарубка на память.

Она не уснула до утра.

***

Утро выдалось серым, ветреным. Хельга вышла во двор, стараясь выглядеть спокойной. В руках у неё был лук — старая привычка, лучшее лекарство от тревоги.

Во дворе она наткнулась на Свейна. Её личный хранитель, старый воин, сидел на скамье, чинил сбрую — штопал сыромятными ремнями порванный ремень. Пальцы его, узловатые, в шрамах, двигались медленно, но уверенно.

— Свейн, — окликнула она, подходя ближе. — Ты когда-нибудь слышал о драконах? Настоящих?

Он поднял голову, удивлённо посмотрел на неё. Бровь поползла вверх.

— Драконы? — переспросил он. — С чего это ты вдруг?

— Сон приснился, — ответила Хельга. — Странный. Будто я лечу, а кто-то зовёт меня. И глаза... огромные, золотые.

Свейн отложил сбрую, внимательно посмотрел на неё. В глазах его мелькнуло что-то — не страх, но тень давних воспоминаний.

— Садись, — сказал он тихо, кивнув на скамью рядом.

Хельга села. Свейн помолчал, глядя куда-то в сторону гор, потом заговорил — негромко, словно вспоминая вслух:

— В старых сагах поют, что драконы когда-то повелевали небом. Не просто звери — древняя сила. А лазурные драконы... они были особенные. Говорят, в те времена правители Исгарда и лазурные драконы были почти единым целым. Конунги садились на них верхом, и не было врага, способного устоять перед таким союзом.

Он перевёл взгляд на Хельгу.

— Твои предки, девочка, те, кто сидел на этом троне до твоего отца, до его отца и дальше — они были последними, кто помнил ту эпоху. На фресках в старых залах их рисовали с драконами. Но потом всё изменилось. Пришла война, или мор, или что-то другое — сейчас уже не разобрать. Драконов истребили. Они погибали в битвах, их травили, как диких зверей, охотились на них. К тому времени, когда родился твой дед, в небе уже никого не было.

Хельга слушала, затаив дыхание.

— Страх, — ответил он. — Люди всегда боятся того, что сильнее их. А драконы были сильнее. Но страх — это только половина правды, девочка. Вторая половина хуже.

Он помолчал, собираясь с мыслями.

— Из чешуи дракона делали лучшую броню, какую только видел свет. Прочнее любого металла, легче любой стали. Она не горела в огне, её не брал меч, стрела отскакивала, как от скалы. Воин в драконьей чешуе становился почти неуязвимым. А кости, когти, клыки... из них ковали клинки, которые не тупились, не ржавели, рубили железо как дерево.

Он посмотрел на Хельгу в упор.

— Человек — существо вечно истребляющее, девочка. Мы берём, что хотим, и редко задумываемся, что созидаем взамен. Когда драконы были союзниками, их не трогали. Но когда древняя связь порвалась, когда они ушли в горы и перестали быть нам братьями... они стали добычей. А быть может, люди и сами разорвали эту связь.

Хельга слушала, и внутри у неё всё холодело.

— Охота на дракона длилась годами, — продолжал Свейн. — За ней снаряжали целые армии, но каждый, кто возвращался с куском чешуи, становился богачом. Конунги носили доспехи из драконьей шкуры и гордились этим. А самих драконов становилось всё меньше. Пока не осталось ни одного.

Он замолчал. Тишина повисла между ними, тяжёлая, как намокший плащ.

— А если... — Хельга запнулась. — А если дракон вернулся?

Свейн долго смотрел на неё. Потом медленно поднялся.

— Пойдём. Я покажу тебе кое-что.

Он повёл её через двор, мимо кузницы, мимо старых складов, к башне, которую Хельга знала с детства, но никогда не заходила внутрь. Свейн отворил тяжёлую дубовую дверь, и они спустились по каменным ступеням в подвал.

Здесь пахло сыростью, древностью и чем-то ещё — металлом, временем. Свейн зажёг факел, и свет выхватил из темноты стены, увешанные оружием, и нечто большое в центре.

Она подошла ближе и замерла.

Перед ней стояло орудие, каких она никогда не видела. Огромное, выше человеческого роста, с мощным станком, длинным направляющим желобом и тетивой толщиной в руку. Рядом лежали копья — не обычные, а тяжёлые, окованные железом, с костяными наконечниками, похожими на жала.

— Это «Драконье жало», — тихо сказал Свейн. — Великое орудие древности. Им сбивали тех, кто летал. Говорят, такое копьё пробивало чешую даже Старших драконов.

Хельга смотрела, не в силах отвести взгляд. Она представила, как это чудовище выстреливает, как копьё летит в небо, как падает огромная крылатая тень. И ей стало холодно.

— Пойдём дальше, — сказал Свейн.

Он провёл её в соседний зал. Здесь, на стенах, сохранились фрески — выцветшие, осыпавшиеся, но всё ещё различимые. На них были изображены всадники на лазурных драконах. Драконы взмывали в небо, их крылья закрывали полнеба, а на спинах сидели люди в доспехах, с копьями, с гордо поднятыми головами.

Хельга узнала черты. Они были похожи на отца. На неё.

— Это твои предки, девочка, — сказал Свейн. — Последние, кто помнил небо. Они летали на этих драконах, они были единым целым.

Он повернулся, собираясь уходить, но Хельга осталась стоять, вглядываясь в лица на фресках.

— Свейн, — спросила она тихо. — А если дракон всё-таки вернулся?

Свейн замер у двери. Молчал долго, потом ответил, не оборачиваясь:

— Тогда я молю богов, чтобы он умел прощать.

Они поднялись наверх. Солнце уже поднялось выше, но свет его казался холодным. Хельга вышла во двор, сжимая в руке лук. Внутри неё всё перемешалось: страх, восторг, горечь, непонимание. Она посмотрела на свои руки — руки человека. Руки той самой породы, что истребляла крылатых братьев ради блестящей чешуи.

Она посмотрела на север. Там, за стенами, за лесом, за горами, кто-то звал её. И теперь она знала, что этот зов — не просто сон. Это был крик.

Ветер дул с севера. Холодный, тревожный.

Она знала: это только начало.