Требуется натурщик. Любовь не предлагать
Глава 1. Перфоратор судьбы
Жаркое июньское солнце било в немытое панорамное окно мансарды на Кутузовском. Его озорные лучи безжалостно озаряли поле боя, и масштабы катастрофы ужасали. В душном воздухе лениво кружились пылинки, оседая на батарее пустых бумажных стаканчиков из-под кофе и на груде подрамников, которые Полина в порыве творческого бессилия сложила в углу в виде сомнительной инсталляции.
Вдоль стен без всякой надежды на лучшее замерли холсты с неоконченными работами. На одном из них грустный фиолетовый жираф пытался найти смысл жизни в треугольном лесу. На другом нечто, подозрительно похожее на яичницу-глазунью, должно было величественно символизировать «Рождение сверхновой в созвездии Лебедя». Третий холст занимала ярко-алая клякса. По задумке это был «Портрет внутреннего ребёнка в момент ярости», но все гости студии почему-то сочувственно спрашивали, не залила ли она случайно картину кетчупом.
Старый паркет, помнящий, кажется, ещё сталинские времена, был надёжно скрыт под слоями газет, забрызганных всеми цветами радуги, и россыпью засохших тюбиков, похожих на использованные гильзы.
На стеллаже среди хаотичных залежей угольных карандашей и банок с кистями, которые застыли в стаканах вечными окаменевшими букетами, гордо возвышалась гора книг по анатомии. Полина использовала их вместо подставки для тарелок. Огромный том «Миологии человека» сейчас служил фундаментом для засохшего круассана, оставшегося со вчерашнего ужина.
Полина сидела на антикварном табурете (у которого не хватало одной проножки, отчего конструкция угрожающе кренилась влево) и пыталась медитировать.
– Оммм… – выдохнула она, зажмурившись так сильно, что перед глазами поплыли цветные пятна. – Я чистый сосуд. Я проводник высшей красоты. Я выше бытовых проблем. Я не думаю о счетах за свет.
На Полине была её любимая розовая футболка с пёстрой надписью «Художника обидеть может каждый, а накормить – никто», растянутая настолько, что левое плечо постоянно норовило оголиться, и короткие шорты, которые после трёх лет работы превратились в пособие по теории цвета: пятна ультрамарина соседствовали на них с брызгами кадмия и капельками лимонного акрила. В этом наряде Полина – обладательница копны непослушных волос цвета испуганной пшеницы и глаз, в которых вечно отражалось апрельское небо над Арбатом, – сейчас больше походила на домового Кузю, который объелся радуги. Радуга просилась обратно.
В голове предательски зазвучал громовой голос профессора Григорьева. Вчера в институте он устроил ей настоящую экзекуцию перед всем курсом.
– Лисицына! – орал он так, что сотрясались стёкла, а голуби в испуге улетали в другой район. Его короткий толстый палец так и норовил проткнуть её свежую работу. – Это что за винегрет в космосе? Где форма? Где кости? Где, я вас спрашиваю, анатомическое страдание?! Если максимум через две недели на моём столе не будет лежать академический мужской портрет – живое, дышащее мясо, Полина! – то грант уплывёт к Иващееву, а вы пойдёте рисовать ценники в супермаркет. Хватит с нас ваших треугольников!
– Мясо, – пробормотала Полина, открывая один глаз. – Где я ему возьму мясо в девять утра на Кутузовском? Единственное мясо поблизости – это стейки в ресторане внизу, но они вряд ли согласятся позировать бесплатно. Мне даже они сейчас не по карману, – она с тоской вздохнула. – Получит мои денежки Иващеев-Кащеев и не подавится. Нет уж! Кукиш ему, а не грант!
Она решительно откинула назад волосы и схватила угольный карандаш.
Нужно было просто начать. Сделать первый штрих. Представить идеальную мужскую натуру.
Перед мысленным взором возник мощный силуэт: широкие плечи, напряжённая линия шеи, бугры мышц на руках…
Полина затаила дыхание. Её рука, испачканная в графите, осторожно коснулась девственно-белого холста. Она вывела безупречную линию плеча, спустилась к лопатке, почувствовала ритм тела… и тут её воображаемый натурщик внезапно повернулся.
Рука Полины дрогнула. Сердце предательски ёкнуло, а внизу живота образовался холодный узел паники.
– Ой, мамочки, – пискнула она.
Карандаш совершил непроизвольный кульбит. Секунда, и над мощным атлетическим торсом, который она только что набросала, выросли треугольные ушки, пушистые щёки и длинные, вызывающие усы.
Полина застыла, глядя на результат. С холста на неё смотрел суровый качок с головой кота из мультика.
– Ну вот, опять! – она в отчаянии отбросила карандаш, который со стуком покатился по паркету, спрятавшись среди клубов пыли под шкафом. – Полина, соберись! Тебе двадцать два, ты художница, без пяти минут мастер, а ведёшь себя так, будто увидела голого пацана в школьной раздевалке! Это просто мышцы. Это просто… биологические объёмы. Всё естественно. Всё… природно.
Она встала и принялась мерить студию шагами, ловко перепрыгивая через груды набросков.
Ей нужен был импульс. Что-то, что вырвет её из этого кошачьего комфорта и наконец-то заставит встретиться с реальностью.
Полина споткнулась о закрытую банку акрила, немного попрыгала на одной ноге, чтобы унять вспышку боли, а потом остановилась посреди бушующего океана творческих мук и воздела руки к желтоватому потолку, с которого свисала люстра, а с люстры – одинокая серая паутинка. Паутинку качало ветерком из распахнутого окна.
– Господи! – взмолилась Полина, обращаясь к паутинке. – Дай же мне знак, что делать!
То ли она заорала так громко, что наверху услышали.
То ли просто Вселенная не выдержала и откликнулась.
В ту самую секунду, когда Полина озвучила свою отчаянную мольбу, тишину мансарды разорвал звук такой мощности, будто прямо за стеной кто-то решил открыть портал в преисподнюю с помощью промышленного бура.
ВЖЖЖЖЖ-ДРРРР-ТАТАТАТА!
Стены вздрогнули. Стаканчики из-под кофе на столе заплясали, а с потолка на свежего кото-человека посыпалась мелкая пудра исторической штукатурки.
– Мой Аполлон! – взвизгнула Полина, бросаясь спасать холст, пока он не превратился в «Аполлона в снегу».
Но человек за стенкой только входил во вкус. Похоже, утренний сеанс деструктивного искусства официально был объявлен открытым.
Полина застыла с поднятыми руками, чувствуя, как мелкая известковая пыль оседает на её волосах, превращая «испуганную пшеницу» в «седого ветерана художественных войн».
ВЖЖЖЖ-ТАТАТАТА!– взревело за стеной с новой силой.
Казалось, сосед решил не просто повесить полочку, а прорубить прямое окно в Кремль.
– Ах так?! – Полина вытерла нос, оставив на нём жирный след графита. – Значит, это твой ответ, Вселенная? Что ж! Вызов принят!
Она заметалась по студии в поисках оружия возмездия.
Швабра?
Слишком мягко.
Тубус?
Слишком интеллигентно.
Взгляд упал на пылящуюся под стеллажом ярко-розовую гантель весом в два килограмма, которую она купила в приступе решимости начать новую спортивную жизнь с понедельника. Понедельник наступил три месяца назад, гантель использовалась как гнёт для распрямления листов. Полина лишь радовалась, что ей не взбрело в голову лезть в кредитку и тратиться на велотренажёр. Пришлось бы превратить его в вешалку для одежды, чтобы приносил хоть какую-то пользу. Гантель была практичнее.
Схватив холодный металл, Полина решительно подскочила к чугунной батарее.
ДЗЫНЬ! ДЗЫНЬ! ДЗЫЫЫЫНЬ!– разнеслось по системе отопления всего подъезда.
Дрель мгновенно захлебнулась и смолкла. В наступившей звенящей тишине было слышно только, как тяжело дышит Полина и как где-то внизу испуганно гавкнул соседский шпиц.
– Вот тебе! – прошипела она в стену. – Знай наших, разрушитель! Здесь живёт искусство! Здесь живёт…
Она не успела договорить. Из-за стены донеслось три коротких, издевательских «вжика». Будто сосед смеялся ей в лицо на языке электроинструментов. А потом дрель запела снова. Ещё мощнее и увереннее. С каким-то победным рокотом.
Это было оскорбительно. Полина почувствовала, как внутри неё просыпается не просто художница, а настоящая фурия с Кутузовского проспекта.
– Ну всё, мастер-ломастер, – Полина швырнула гантель на пол. – Ты сам напросился на очную ставку.
Она подлетела к зеркалу, которое стояло на полу, прислонённое к стене. На лице пятна от угля, розовая футболка перекошена, в волосах штукатурка.
– Прекрасно, – оценила она свой вид. – Идеальный образ для того, чтобы устроить скандал столетия.
Она натянула на ноги свои верные безразмерные шлёпанцы, которые при каждом шаге издавали звук, похожий на хлопки ласт, и, не потрудившись даже стереть с носа уголь, выскочила за дверь.
Полина вылетела в общий коридор. Шлёпанцы-ласты азартными хлопками по кафелю задавали ритм её праведному маршу.
Коридор сталинки встретил её непривычным амбре. Вместо тонкого аромата дорогого парфюма соседки-филолога с четвёртого этажа или запаха жареной картошки соседей с третьего, здесь царил дух тотального разрушения: пахло цементом, горелой проводкой и мужским упрямством.
Дверь квартиры №42 была распахнута настежь. Из её недр вырывались клубы белёсой пыли, напоминавшие дымовую завесу.
– Эй! Есть тут кто живой? – выкрикнула Полина, смело шагая в туман. – Выключите свою машину смерти! Вы нарушаете закон о тишине, закон о творчестве и закон о моём психическом здоровье!
Она сделала ещё два шага и замерла. Из гипсового марева, словно призрак оперы (или скорее призрак каменоломни), медленно выплыл мужской силуэт.
Сначала она увидела ботинки, тяжёлые, профессиональные, покрытые слоем белой пудры. Затем – длинные ноги в поношенных, но подозрительно хорошо сидящих спортивных штанах. А потом пыль немного осела, и Полина невольно сглотнула.
Перед ней стоял ОН.
Незнакомец только что выключил свой перфоратор, который он держал так непринуждённо, словно это был не тяжеленный инструмент, а обычный фен. На его шее болтались огромные защитные наушники. Он медленно стянул с лица маску-респиратор и строительные очки, оставив на припорошённом известью лице чёткие, чистые следы вокруг глаз.
Он был… возмутительно хорошо сложен. Ровный слой строительной пыли на его торсе подчёркивал рельеф мышц так, словно кто-то специально прошёлся по нему тенями, чтобы выделить идеальную анатомию. Пот прочертил на его груди тёмные дорожки, открывая вид на крепкую, загорелую кожу. Его короткие, густые, светлые волосы, сейчас ставшие от пыли почти пепельными, были беспорядочно взлохмачены.
– Чего кричим, соседка? – спросил он, нетерпеливо кивнув. Голос у него оказался низким, с легкой хрипотцой, от которой у Полины в животе завязался тот самый коварный узел, про который она читала в книжках, но только теперь поняла, что именно он из себя представляет. Её сковало состояние какого-то странного эстетического шока. – Пожар? Наводнение? Или у вас просто кисточки закончились?
Он окинул её взглядом с головы до ног. Полина вдруг остро почувствовала, что на ней розовая футболка с надписью про голодного художника, на носу – уголь, а из волос торчит запасной карандаш, который она машинально заложила за ухо.
– Я… я… – Полина попыталась вернуть себе боевой настрой, но взгляд предательски сполз на его плечо, где как раз замерла капля пота. – Вы сверлите! Прямо в мой мозг! У меня там… Аполлон! А вы из него кота сделали!
Незнакомец слегка наклонил голову набок, и в его голубых глазах – пронзительно чистых на фоне запылённого лица – промелькнула искорка сарказма.
– Кот-Аполлон? – он медленно поставил перфоратор на пол и выпрямился, оказавшись на целую голову выше Полины. – Звучит как новое направление в искусстве. Но у меня, видите ли, график. Нужно закончить демонтаж к вечеру. Так что…
Он сделал шаг вперёд, вторгаясь в её личное пространство. От него пахло жарой, силой и – Полина готова была поклясться – каким-то очень дорогим дезодорантом, который никак не вязался с образом простого работяги.
– Так что, Лисицына, иди дорисовывай своих хвостатых богов. А я продолжу штробить.
Он снова натянул очки, явно давая понять, что аудиенция закончена.
Полина поперхнулась воздухом, в котором всё ещё витала строительная взвесь.
– Погодите. Откуда… откуда вы знаете, кто я? – Она сделала шаг назад, чуть не потеряв шлёпанец. – Мы не знакомились. Я вас вообще первый раз вижу! Вы что, следили за мной?
Наглец усмехнулся, и эта улыбка была настолько самоуверенной, что Полине захотелось стукнуть его.
– На подоконнике первого этажа почтальон бросает конверты с квитанциями, потому что у вас кто-то снял со стены почтовые ящики, да так и не повесил. По ним нетрудно посмотреть фамилии всех жильцов. А я привык знать, кто живёт за стеной, когда собираюсь её сносить, – спокойно ответил он. – Полина Игоревна Лисицына, квартира сорок три. Долг за капитальный ремонт – три тысячи двести рублей. И, судя по запаху скипидара, которым тянет от твоего порога, ты либо очень плохой химик, либо очень нервная художница.
Полина вспыхнула. Её долги были её личным, интимным делом, а тут какой-то нахал выставляет их на всеобщее обозрение!
– Это не долг, а временная задержка инвестиций в мой талант! – выпалила она, гордо вскинув подбородок. – И я не нервная! Я просто в творческом поиске! И мой поиск требует тишины!
– Тишина в Москве стоит дорого, – отрезал незнакомец, поправляя защитные очки. – А мой час работы – ещё дороже. Так что извини, Поля, но твоё искусство подождёт.
Он демонстративно нажал на кнопку. Перфоратор издал пробный, предупреждающий «рык».
– Поля?! – возмутилась она, округлив глаза, но звук дрели уже поглотил её протест.
Нахал развернулся к ней спиной, демонстрируя идеальный рельеф мышц, который словно издевался над её неумением рисовать анатомию. Но прежде чем он успел снова вгрызться сверлом в бетон, Полина перекричала шум:
– Эй! А ты вообще кто такой?!
Он остановился и лишь слегка повернул голову.
– Макс, – бросил он через плечо. – А теперь брысь, Поля. Пыль портит не только картины, но и цвет лица.
Он демонстративно натянул на уши огромные защитные наушники и маску на лицо, отрезая себя от мира, и нажал на курок своего «оружия». В тот же миг плотное облако цементной взвеси вылетело из-под сверла, как из пушки, Полине прямо в лицо.
– Кхе-кхе! – Полина замахала руками, отступая к выходу. – Хам! Наглец! Маляр!
Последнее слово она выплюнула с особым негодованием.
Полина выбежала в коридор. Влетев в свою мансарду, она прислонилась спиной к двери, тяжело дыша. Сердце колотилось где-то в районе горла, и дело было вовсе не в быстрой ходьбе. Перед глазами, как на заевшей киноплёнке, крутились кадры: пепельные волосы, капли пота на загорелой ключице и этот взгляд: пронзительно-голубой, знающий о её долгах и нервном характере.
– Ненавидеть. Я должна его просто люто возненавидеть, – прошептала она, сползая по двери вниз.
В мансарде было тихо… ровно три секунды. А потом за стеной снова заухало, задрожало и запело на высокой ноте. Штукатурка с потолка ласково приземлилась ей на макушку.
Полина посмотрела на мольберт, где всё ещё красовался её кото-атлет. Потом на свои пальцы, испачканные в пыли и краске. А затем её взгляд упал на клочок чистой бумаги, сиротливо лежащий на полу.
Рука сама потянулась к огрызку карандаша за ухом.
– К чёрту треугольники, – прошипела она, яростно черкая по бумаге. – К чёрту винегрет в космосе.
Под её пальцами начали проступать линии – жёсткие, уверенные, повторяющие тот самый изгиб плеча, который она только что видела в строительном тумане. Но рисовала она вовсе не «мясо» для Григорьева, а собственное возмездие.
– Ну что ж, Макс Перфораторович. Раз ты не даёшь мне заниматься искусством, искусство займётся тобой. Хочешь ты этого или нет.
Она прищурилась, глядя на набросок, где уже угадывался дерзкий разворот плеч соседа.
– Остался только один маленький нюанс, – Полина закусила губу, глядя в стену, за которой гремел её новый враг.
В соседней квартире Макс продолжал настойчиво трудиться, не подозревая, что его судьба уже находится под угрозой.
Глава 2. Инвестиции в талант и мешки с мусором
Утро ворвалось в мансарду трелью отбойного молотка.
Ровно в 08:00 Полина подскочила на кровати, чувствуя, как древние пружины матраса исполняют под ней партию на ударных. Макс был пунктуален, как немецкий экспресс. Вибрация шла по полу, передавалась на ножки кровати и, казалось, заставляла зубы Полины выстукивать какой-то безумный чечёточный ритм.
– У-у-у, ненавижу-у-у, – проревела она в подушку, но звук собственного голоса потонул в мощном «РРРР-ТАТАТА» за стеной.
Она скатилась с кровати, едва не запутавшись в простыне, и поплелась на кухню, которая представляла собой закуток с плиткой на две конфорки, стареньким холодильником и антикварным буфетом. На полке всё ещё лежал тот самый круассан, покоящийся на фундаменте из «Миологии человека». Полина осторожно взяла его двумя пальцами и постучала по краю стола. Звук был такой, словно она била кирпичом по бетону.
– Пожалуй, этим можно забивать гвозди, – пробормотала она, с тоской глядя на несчастное хлебобулочное изделие. – Или использовать как снаряд в следующей битве с хамами.
Аппетит пропал, когда она вспомнила, что сегодня день «икс». Полина накинула атласный халат с принтом в виде подсолнухов (понятное дело, дань уважения Ван Гогу) и, стараясь не смотреть на холст с кото-атлетом, спустилась в подъезд.
На широком подоконнике первого этажа, среди рекламных листовок суши-баров и предложений «Муж на час» (что в её ситуации звучало как издевательство), лежал конверт. Тот самый. Ярко-красный штамп «УВЕДОМЛЕНИЕ» горел на нём, как сигнал тревоги.
Полина дрожащими пальцами вскрыла бумагу.
«Уважаемая П.И. Лисицына! Напоминаем вам, что срок льготной аренды мастерской-студии №43 истекает через десять дней. В случае непогашения задолженности и неоплаты следующего месяца, договор будет расторгнут в одностороннем порядке, а доступ в помещение – заблокирован. Также напоминаем о вашей задолженности за капитальный ремонт. С уважением, администрация ТСЖ».
Холодный пот прошиб Полину мгновенно. Десять дней. Всего десять дней до того момента, когда её мольберты, недоеденные круассаны и фиолетовые жирафы окажутся на тротуаре Кутузовского проспекта.
Паника, которая раньше просто тихонько поскуливала в углу её сознания, теперь вскочила и начала орать дурным голосом.
– Грант, – выдохнула она, прижимая листок к груди. – Мне срочно нужен этот чёртов грант. А для гранта нужен Аполлон. А Аполлон прямо сейчас…
В этот момент сверху донёсся особенно мощный раскат перфоратора, от которого по подъезду пронеслось гулкое эхо.
– …А Аполлон прямо сейчас ломает мне стену, – закончила Полина, чувствуя, как отчаяние начинает медленно перерастать в очень опасный и очень дерзкий план.
Лифт поднял её на верхний этаж. Его двери разъехались в стороны, и…
Она столкнулась лицом к лицу со своим мучителем.
Грохот перфоратора стих. Макс вытащил из квартиры чудовищных размеров полипропиленовый мешок, набитый обломками кирпича и старой плитки.
Полина замерла.
Солнце из окна на лестничной клетке подсветило его фигуру, и художница внутри неё предательски пискнула от восторга.
Макс был в тех же трениках и майке-алкоголичке, и когда он перехватывал тяжёлый мешок, его трицепс напрягался так отчётливо, что Полина невольно начала рисовать в воздухе пальцем его контур. Кожа на его руках была влажной, а мышцы двигались под ней с поразительной привлекательностью.
«Анатомическое страдание…» – вспомнила она слова профессора. – «Нет, это не страдание. Это какой-то триумф дельтовидной мышцы».
Макс поставил мешок на пол и придержал рукой двери лифта, которые как раз хотели закрыться.
– О, Лисицына, – он выпрямился и весело хмыкнул. – Твоя станция. Выходить будешь? Или со мной вниз прокатишься в своём миленьком халатике?
Макс весело окинул её взглядом, оценивая месторасположение подсолнухов, как настоящий ценитель живописи.
– Ещё чего! – Полина шагнула к нему, но он перегородил проход, так и не дав ей покинуть кабину. – И вообще! Я намерена официально заявить! – Она постаралась придать голосу стальные нотки, игнорируя его комплимент-подколку. – Моё терпение лопнуло вместе с той штукатуркой, что упала мне вчера вечером в чай. Я иду в ТСЖ, а потом вызову полицию и напишу жалобу не только на тебя, но и на хозяина сорок второй квартиры!
Макс усмехнулся с той же раздражающей уверенностью в собственной неуязвимости. Он свободной рукой выудил из кармана штанов сложенный пополам лист бумаги.
– Не утруждайся, Поля. Вот разрешение на перепланировку и график шумных работ, согласованный с жильцами. Я сверлю строго с восьми до девятнадцати с перерывом на тихий час. Закон на стороне тех, кто умеет читать документы, а не только малевать картинки.
Полина выхватила бумажку, пробежала глазами (печать была настоящей, чёрт бы её побрал!) и в ярости скомкала край уведомления об аренде, которое всё ещё сжимала в другой руке.
– Слушай, ты… наёмный разрушитель! – она сделала шаг к нему, отталкивая от себя и одновременно покидая лифт, который снова предпринял безуспешную попытку закрыться. – Где твой начальник? Тот толстосум, который купил эту квартиру и решил превратить её в бункер? Я хочу поговорить с тем, кто платит тебе за это издевательство! Пусть он посмотрит мне в глаза и объяснит, почему его комфорт важнее моего гранта за творческую работу!
Макс на секунду замер. Затем он снова посмотрел на Полину взъерошенную, в нелепом халате, которая искренне ненавидела его просто за то, что он рабочий.
– Хозяин, говоришь? – он тронул стоявший у его ног мешок носком ботинка и шагнул к ней, сокращая дистанцию так, что Полина невольно отклонилась назад. – Видишь ли, Поля, хозяин – человек крайне занятой. Уехал в командировку в Лондон, кажется. А может, в Ниццу. Он мне не докладывает. Оставил меня тут за главного, ключи выдал, задачу поставил. Остальное меня не касается.
Он наклонился к самому её уху, обдав её запахом пота и стройки.
– Так что жаловаться можешь только мне. Лично. Но предупреждаю: я жалобы принимаю в письменном виде и исключительно в хорошем настроении. У тебя, кажется, ни того, ни другого.
– В командировку? – Полина возмущённо выдохнула. – Ну конечно! Накупил недвижимости и смылся, оставив тут своего Цербера с перфоратором!
– Именно, – Макс подмигнул ей и почти без усилий подхватил тяжеленный мешок со строительным мусором. – Цербер проголодался, так что если в следующий раз придёшь скандалить, неси хотя бы бутерброды.
Он зашёл в кабину, оставив Полину в полном бессилии.
– Наглец! – крикнула она в закрывающиеся двери.
* * *
Спустя два часа Полина возвращалась из художественного магазина. Руку оттягивал пакет с пятилитровой банкой акрила идеального, глубокого оттенка «Королевский синий». Краска стоила ровно половину тех средств, что оставались у неё на карте, но профессор требовал фон, который будет выталкивать тело на зрителя, и Полина решила не экономить на своём последнем шансе.
На ней был надет лёгкий белый сарафан на тонких лямках и пара поношенных босоножек, чтобы сделать невыносимую жару каменных джунглей хоть сколько-то выносимой. Правда, ей отчаянно мечталось поскорее подняться в мансарду и переодеться в купальник. Волосы она стянула в высокий небрежный пучок, заколов его парой кисточек вместо шпилек.
У входа в подъезд Полина замедлила шаг. Домофон мелодично запищал. Тяжёлая дверь внезапно распахнулась, и на пороге возник Макс. На этот раз он был с двумя огромными пакетами мусора. Несносный строитель, кажется, успел помыться, смыть с себя бетонную пыль и сменить майку-алкоголичку на простую чёрную футболку, которая обтягивала его мускулистые плечи так, будто была на размер меньше положенного.
– Осторожнее! – крикнул он, но было поздно.
Полина, засмотревшаяся на него, запнулась о высокий порог. Тяжёлый пакет с краской качнулся и перевесил, увлекая её за собой. Она замахала свободной рукой, пытаясь поймать равновесие, и уже приготовилась к близкому знакомству с асфальтом Кутузовского проспекта.
Макс, бросив пакеты прямо на ступеньки, рванулся вперёд. Его крепкая и сильная рука обхватила её за талию, буквально впечатывая Полину в свой бок.
Секунда. Пять. Десять.
Полина уткнулась носом в его плечо. Пряный парфюм и запах цементной пыли ударили в голову покруче любого растворителя. Она почувствовала, как под тонкой тканью его футболки перекатываются мышцы, и как жарко бьётся его сердце.
Художница внутри неё окончательно сошла с ума, судорожно запоминая, как свет падает на изгиб его шеи.
– Ты жива, сокровище нации? – его голос прозвучал прямо над её ухом, и Полине показалось, что по позвоночнику пробежал электрический разряд. Он заглянул в её пакет и спросил: – Решила, что пятилитровка краски – это лучший аксессуар? Погоди, выброшу мешки и помогу поднять на этаж.
Полина резко отстранилась, чувствуя, как щёки вспыхивают ярче кадмия красного.
– Я сама! – выпалила она, судорожно поправляя сползшую лямку сарафана. – Не надо меня так бесцеремонно хватать!
– Не надо? – Макс усмехнулся, глядя на неё сверху вниз. – Ну извини, в следующий раз дам тебе красиво размазаться по ступенькам. Будет такой современный стрит-арт.
– Очень смешно, – огрызнулась Полина. Она поудобнее подхватила свой пакет и, желая поскорее скрыться с глаз этого невыносимого спасителя, рванулась мимо него в подъезд.
Но в этот момент удача окончательно её покинула. Ручки пакета с тяжёлой банкой оторвались, банка рухнула к их ногам, и крышка – о, ужас! – не выдержала.
Раздалось сочное «чпок», и из-под крышки вырвались красивые брызги «Королевского синего».
Несколько ярких брызг веером разукрасили рабочие штаны Макса. Ещё пара капель улетела Полине на коленки и подол белого сарафана.
Макс замер, глядя вниз. Полина застыла, прикрыв рот ладонью.
– Ой… – только и смогла выдавить она.
– Ой? – Макс медленно поднял взгляд на Полину. – Лисицына, это что, твой способ пометить территорию?
– Это акрил! – в панике запричитала она. – Его надо немедленно смыть, пока не засох! Снимай!
– Что?! – Взлетевшие вверх брови Макса предприняли попытку встретиться с линией роста волос надо лбом.
– Штаны снимай, идиот! – Полина почти перешла на крик. – Если засохнет – это навсегда! Это же королевский синий, он въедливый, как твоя натура!
Макс посмотрел на её перепуганное лицо, потом на синие пятна. Его губы дрогнули в какой-то странной полуулыбке.
– Прям тут? Уверена? – Макс демонстративно взялся за пояс своих пыльных спортивных брюк, в которых работал. – Кутузовский проспект, конечно, видел многое, но мужской стриптиз прямо в полдень… Поля, ты считаешь, что наши соседи к такому готовы?
Полина застыла. До неё только сейчас дошло, что она стоит посреди оживлённой улицы и требует от мужчины прилюдного разоблачения. Мимо них как раз проходила пожилая дама из соседнего подъезда с крошечным йоркширским терьером. Дама затормозила и с интересом уставилась на развернувшуюся драму.
– А я говорила, что художники – люди вольных нравов, – осуждающе сообщила она терьеру.
Полина почувствовала, как краска (на этот раз не синяя, а густо-пунцовая) заливает ей даже уши.
– Не тут! – прошипела она, хватая Макса за предплечье. Его кожа была горячей, и Полина тут же отдёрнула руку. – В подъезд! Заходи в подъезд, быстро!
Она буквально впихнула озадаченного Макса в прохладный сумрак холла и втащила пакет с несчастной банкой, стараясь не изгваздаться ещё больше.
– Так, – Полина тяжело дышала, глядя на пятна на его штанах. – У тебя есть примерно три минуты, пока акрил не превратился в резину. Беги к себе и… я не знаю, засунь штаны в холодную воду! И потри щёткой! Сильно потри!
Макс посмотрел на неё, потом на синий веер на своём бедре. Он не выглядел расстроенным. Напротив, в его глазах плясали черти.
– Слушай, Лисицына, – он шагнул к ней, заставляя Полину вжаться в стену, где должны были висеть почтовые ящики. – А ты в курсе, что порча имущества – это административка? А штаны, между прочим, импортные. Специальная ткань. Была.
– Я возмещу! – выпалила она, хотя прекрасно знала, что на её карте осталось денег ровно на три пачки лапши и один латте.
– Возместишь? – Макс окинул её взглядом, задержавшись на синих каплях, украшавших её коленки. – Ловлю на слове. Посмотрим, как ты будешь отрабатывать долг по «Королевскому синему».
Он подмигнул ей и, насвистывая какой-то подозрительно бодрый мотив, вышел на улицу к своим мусорным мешкам.
Полина осталась стоять в тишине подъезда. В воздухе по-прежнему пахло его парфюмом и катастрофой. Она посмотрела на свои босоножки, тоже помеченные синим, и сползла по стенке.
– Отрабатывать… – простонала она, закрывая лицо руками. – Господи, Полина, ты только что предложила соседу снять штаны прямо на улице. Кажется, падать ниже тебе уже некуда.
Она ещё не знала, что через пару часов совершит и не такое.
Полина на негнущихся ногах поднялась к себе, втащила многострадальную банку, похожую на жертву дорожно-транспортного происшествия, и заперлась на все замки.
Первым делом она бросилась к раковине. Вода в мансарде шла с капризным шипением, чередуя ледяную струю с кипятком. Полина яростно тёрла коленки мочалкой, но «Королевский синий» держался крепче её веры в светлое будущее.
– Гадство. Придётся растворитель тратить, – злилась она, глядя на свои ноги, которые теперь выглядели так, будто она только что раздавила коленками дюжину смурфиков. – Хам. Нарцисс. «Отрабатывать» сказал…
Она швырнула мочалку в раковину и прошла в центр комнаты. Попыталась взглянуть на холст, но «Кото-Аполлон» больше не вызывал ничего, кроме глухого раздражения. Перед глазами стоял не мультяшный кот, а реальный Макс в тот момент, когда его футболка натянулась на плечах, и он перехватил её за талию…
Полина тряхнула головой, отгоняя наваждение, и вцепилась в блокнот. Рисовать она не могла. Руки дрожали. Но творческий зуд требовал выхода.
В этот момент за стеной снова запел перфоратор. Но на этот раз звук был другим: коротким, дробным. А потом… Полина замерла. Сквозь шум стройки донеслось низкое, уверенное мурлыканье. Макс насвистывал. И не что-нибудь, а «Танец рыцарей» Прокофьева.
– Серьёзно? – Полина в изумлении прижала ухо к стене. – Работяга со знанием классики?
Любопытство, это проклятие всех художников, пересилило гордость. Полина прихватила блокнот, карандаш и на цыпочках подошла к входной двери. Осторожно приоткрыла свою дверь и высунула нос в коридор. Тихо. Пусто. Только из сорок второй доносится бодрый свист без аккомпанемента перфоратора.
Полина, затаив дыхание, прокралась к чужому порогу. В щель между косяком и чуть приоткрытой дверью было видно ровно столько, сколько нужно, чтобы у художника случился эстетический инфаркт.
Макс был без футболки. Неужели «Королевский синий» угодил и на неё и заставил его разоблачиться? Или всё дело в жаре?
Он стоял спиной ко входу и зачищал стену в коридоре квартиры шпателем. Лопатки двигались под кожей так, словно на них прежде росли крылья ангела, свет из окна ложился на рельеф позвоночника, создавая глубокие, бархатистые тени. Пыль, витавшая в воздухе, работала как идеальный софтбокс, смягчая контуры и превращая обычный ремонт в сцену эпохи Возрождения.
– О боже, – выдохнула Полина едва слышно.
Она опустилась на корточки прямо в коридоре, пристроив блокнот на колене. Карандаш залетал по бумаге с бешеной скоростью.
Штрих – разворот плеч. Ещё штрих – напряжённая мышца шеи. Она рисовала жадно, даже с яростью.
Это было оно. То самое «живое мясо», которого требовал профессор. Только это «мясо» умело язвить, знало её фамилию и обладало катастрофическим обаянием.
Макс внезапно остановился, перестал насвистывать и потянулся. Его руки взметнулись вверх, демонстрируя идеальную линию пресса и те самые зубчатые мышцы по бокам, которые Полина никак не могла запомнить по учебнику анатомии.
– Так вот ты какой, большой секрет профессора Григорьева, – прошептала она, исполняя финальный аккорд в наброске.
В этот момент Макс резко обернулся к двери, словно почувствовал на себе взгляд. Полина запоздало вскочила и отпрянула в сторону.
Сердце ухнуло в пятки.
– Лисицына, я надеюсь, ты там не полицию вызываешь? – громко крикнул он, не подходя к двери. – А то у меня тут как раз штаны сохнут, будет неудобно!
Полина прижалась спиной к стене в коридоре, сжимая блокнот так, будто в нём была нарисована карта острова сокровищ, а не этюд с обнажённой мужской спиной. Её щёки горели.
Она только что шпионила за полуголым мужиком в подъезде сталинки. Официально: она достигла дна.
Но, взглянув на свой набросок, Полина вдруг поняла: это дно – самое вдохновляющее место в мире.
Она проскользнула обратно в свою мансарду и прошла к окну, чтобы при солнечном свете рассмотреть случайный труд.
С серой бумаги на неё смотрел ОН. Даже в нескольких рваных линиях угля чувствовалась эта невыносимая уверенность.
Взгляд Полины упал на барную стойку, служившую кухонным столом, где рядом с каменным круассаном лежало уведомление от ТСЖ. Красный штамп ехидно подмигивал ей.
– Десять дней, – прошептала она. – Десять дней до позорного статуса «бомж-художник».
Она перевела взгляд с наброска на квитанцию и обратно. Нанять профессиональную натуру – это три тысячи за сеанс. Минимум пять сеансов. У неё на карте – цена того самого разлитого акрила и дырка от бублика. Иващеев-Кащеев наверняка уже дырявит пиджак под медаль грантополучателя.
– Ну уж нет, – Полина решительно выпрямилась. – Если этот Аполлон с перфоратором всё равно вторгся в мою жизнь, пусть хотя бы поможет её восстановить.
Она подошла к большому зеркалу в тяжёлой раме. Вид был так себе: синие пятна на коленях и пучок, который грозил вот-вот распуститься.
– Так, Полина Игоревна, соберись. Ты – искусство. Он —… ну, он – объект. Просто биологический объект.
Она приняла максимально светскую позу, вытянула шею и попыталась изобразить на лице уверенность опытного галериста.
– Максим, добрый день, – произнесла она томным шёпотом. – Вы знаете, я долго наблюдала за вашей мускулатурой сквозь щель в двери, и пришла к выводу, что вам просто необходимо раздеться в моей студии.
Полина замолчала.
– Боже, – она закрыла лицо руками. – Звучит как начало плохого немецкого кино для взрослых. Попробуем ещё раз.
Она поправила лямку сарафана и сделала суровое лицо.
– Макс, слушай сюда. Ты испортил мне краску, а я за это заставлю тебя работать. Снимай штаны, садись на табурет и не смей дышать ближайшие четыре часа. Позировать будешь за еду.
За стеной снова что-то гулко грохнуло. Макс, вероятно, заканчивал смену.
– Нет, не то, – Полина в отчаянии уставилась на своё отражение. – Максим, у меня есть предложение, от которого вы не сможете отказаться… Нет, это из «Крёстного отца». Максим, не могли бы вы раздеться за деньги?.. Боже, Полина, это уже чистая статья уголовного кодекса!
Она рухнула на кровать, глядя в желтоватый потолок. Пыль всё ещё кружилась в воздухе, а за стеной, наконец, наступила тишина. Завтра ей предстояло совершить невозможное: убедить наглого строителя с душой Прокофьева и телом Аполлона стать её музой.
– Главное, – устало пробормотала она, – не перепутать слова и не предложить ему вместо сеанса живописи какую-нибудь глупость.
Глава 3. Предложение, от которого можно сойти с ума
Июньская ночь в мансарде была душной и пахла разгромным поражением. Полина сидела на полу, привалившись спиной к дверце старого холодильника, который вздыхал и подрагивал так тяжело, словно сопереживал хозяйке. Перед ней на ковре из газет была разложена карта боевых действий: блокнот с наброском спины Макса, калькулятор и уведомление о выселении. Особое место в натюрморте занимала пузатая свинка-копилка.
– Без паники на «Титанике», – пробормотала Полина, покусывая колпачок ручки. – Мы окружены, но у нас есть тыловое обеспечение.
Она поднялась на ноги и распахнула дребезжащую дверцу. Лампочка внутри мигнула и осветила её золотой запас. Чем богаты, тем и рады.
– Посмотрим, что у нас есть. Половина кочана капусты – это база. Свёкла, морковь, три зубчика чеснока… Лук есть. Если грамотно использовать все заначки, на кастрюлю борща наскребём. Это важно. Мужчина, вскормленный на борще, становится кротким, как овечка, и послушным, как первокурсник на просмотре.
Полина быстро застрочила в блокноте, высчитывая калории и трудочасы.
– Далее. В морозилке тоскует килограмм фарша. Если добавить туда побольше хлеба, лука и капельку художественной надежды, выйдет штук двенадцать котлет. Или пятнадцать, если делать их размером с шансы Кащеева-Иващеева на грант. Ещё есть мука, молоко и творог. Вполне свежий, кстати. Если купить сметаны, можно пару дней подряд делать оладьи, блинчики и сырники. В блинчики хорошо бы что-нибудь завернуть. Хотя бы сосиски, которых… Нет. Эх!.. Теперь самое страшное… – Полина снова села на пол и взяла в руки керамическую свинку-копилку. – Прости меня, Нюша, но покупку велосипеда мы пока отложим.
Она перевернула свой розовый сейф и, собравшись с духом, вытащила резиновую пробку. Та вышла с недовольным «чпок», будто копилка никак не желала расставаться с содержимым. Хоть разбивать не пришлось. Нюша ей нравилась. Она олицетворяла смелую женскую натуру в суровом мире, где твой главный поклонник – меланхоличный лиловый баран.
Внутри лежали свёрнутые купюры и немного мелочи. Монеты Полина отправила обратно, а купюры заботливо расправила и разложила по стопочкам. Получилось четыре тысячи шестьсот рублей.
Негусто.
Полина прикрыла глаза, представляя масштаб катастрофы.
Нанять профессионального натурщика, чтобы отработать все этюды, сделать наброски и написать готовую картину стоило как крыло от самолёта, а её бюджет сейчас напоминал чёрный квадрат Малевича – много тьмы и никакой перспективы. Единственным выходом было бартерное соглашение: сытная еда и скромные гонорары в обмен на демонстрацию дельтовидных мышц.
– Пятьсот рублей в час, – вывела она цифру, от которой сердце болезненно сжалось. – Плюс полный пансион. Макс, ты даже не представляешь, в какую гастрономическую кабалу ты влипнешь, если согласишься. Надеюсь, мы с тобой уложимся часов в шесть. Хотя бы. Иначе придётся переходить на гречку.
С этими мыслями Полина завершила расчёты, заставила себя сходить в душ и легла спать, чтобы набраться сил. Но сон не шёл. То ли усталость сказывалась, то ли жара, то ли волнение, а, может, и всё вместе. К трём часам ночи она, вдохновлённая тишиной за стеной, начала приготовления.
Полина облачилась в тонкий джинсовый комбинезон, штанины которого были живописно подвёрнуты, а вся его поверхность напоминала карту звёздного неба из-за брызг краски. Под комбинезоном была тонкая белая футболка – символ свободы и, если потребуется, окончательной капитуляции.
В мансарде зашипело масло, запахло зажаркой. Полина яростно кромсала капусту, представляя на её месте работы Иващеева.
– Врагу не сдаётся наш гордый «Варяг», – бормотала она, помешивая кипящий бульон. – Я его прикормлю, я его уговорю, а если понадобится – привяжу к табурету и отберу паспорт!
К рассвету на столе торжественно возвышалась кастрюля, укутанная в полотенца, а на тарелке под салфеткой томилась гора румяных оладий. Полина стояла посреди кухни, пропахшая чесноком, лавровым листом и решимостью. На носу снова красовалось пятно. На сей раз свекольное, а не угольное.
– Лучший способ защиты – это нападение, – продекламировала она, глядя на рассвет над Кутузовским. – И моё нападение будет пахнуть так, что у этого Цербера потекут слюнки.
Она бросила взгляд на часы. До восьми утра оставалось сорок минут.
Ровно в 07:55 Полина стояла перед дверью сорок второй квартиры. В руках она бережно сжимала двухлитровую кастрюльку, укутанную в вафельное полотенце с уточками. Сверху на манер опасного боеприпаса была пристроена тарелка с оладьями, заботливо накрытая фольгой.
Она сделала глубокий вдох, ощущая, как аромат чесночного борща окутывает её облаком невидимой силы.
– Ну, с богом, – прошептала она и без стука пнула дверь носком кеда, так как руки были заняты.
Дверь отворилась.
В квартире №42 произошли разительные перемены. Пылевая завеса осела, открыв миру высокие потолки и благородную лепнину, которую Макс уже успел бережно очистить. Стены блестели от серой грунтовки, и в этом минимализме сквозило нечто величественное. Места здесь было намного больше, чем в её соседней мансардной квартирке.
Искомый объект обнаружился в центре будущей гостиной. Макс стоял на стремянке, вкручивая что-то в потолок. На нём были те самые штаны, на которых «Королевский синий» уже успел стать частью текстуры (судя по всему, Макс даже не попытался его отстирать, обманщик), и серая майка, прилипшая к лопаткам. Руки его по локоть были покрыты белой шпаклёвкой. На лице застыло сосредоточенное выражение человека, который точно знает, под каким углом входить в бетон.
Услышав шаги, Макс замер и удивлённо повернул голову.
– Лисицына? – он прищурился, не слезая со стремянки. – Тебе чего не спится? Я вроде не шумел. Ты решила сдаться? Или это взрывпакет, чтобы покончить со мной и моим ремонтом раз и навсегда?
– Это борщ, – Полина прошла на середину комнаты, стараясь не смотреть на рельеф его спины, который в утреннем свете выглядел неприлично эффектно. – Свежий. Со сметаной… ну, сметану я принесу позже. И ещё тут оладьи.
Макс, наконец, спустился. Он остановился в двух шагах от неё, и Полина почувствовала, что от него пахнет не только стройкой, но и чем-то запредельно мужским и столичным, совершенно не сочетающимся с ароматом её перемороженного укропа с бабушкиных грядок. В парфюме художница разбиралась плохо, но могла смело предположить, что это далеко не «Акс».
– Борщ, – мечтательно повторил он, словно пробовал слово на вкус. Он взял в одну руку тарелку с оладьями, заглянул под крышку, и его кадык заметно дёрнулся. – И в честь чего такая щедрость с утра пораньше? – Макс с недоверием прищурился. – Он отравлен?
Полина сохранила каменное выражение лица, что стоило ей нечеловеческих усилий.
– Я пришла предложить сделку, – она поставила кастрюлю на широкий подоконник и выпрямилась, стараясь выглядеть максимально деловито, несмотря на свекольное пятно на носу. – Ты – строитель. Наверняка твой рабовладелец… то есть, наниматель, тот ещё жадюга. Авансов не предлагает, платит с задержками. А тебе нужно есть. Я – художница. Мне нужно рисовать. У тебя… – она запнулась, обведя взглядом его плечи, и беспомощно взмахнула руками, – подходящие параметры. А у меня есть Нюша… то есть свинья-копилка с деньгами. Я на велик откладывала, но это неважно. И борщ ещё есть.
Макс поставил тарелку с оладьями на подоконник рядом с кастрюлькой. Затем неторопливо вытер руки о ветошь, не сводя с неё своих пронзительных глаз. В их глубине снова зажглась та самая искорка сарказма, которая так бесила Полину и заставляла сердце пропускать удары.
– Ты предлагаешь мне работать на тебя? – он усмехнулся, облокотившись о подоконник рядом с кастрюлей. – Поля, я надеюсь, ты понимаешь, что мой час стоит дорого, – он слегка закусил губу, чтобы скрыть улыбку. – Очень дорого. И одним борщом тут не отделаешься.
– Пятьсот рублей в час! – выпалила она, прежде чем успела испугаться собственной наглости. – И трёхразовое питание. И я… я обещаю не ворчать, когда ты включаешь перфоратор.
Макс отогнул фольгу, взял одну оладью двумя пальцами и отправил в рот. Полина затаила дыхание, ожидая вердикта.
– Недурно, – резюмировал он, прожевав. – Ладно, Лисицына. Выкладывай свой план захвата мира. Что именно я должен сделать за эти пятьсот рублей и кастрюлю первого?
Полина почувствовала, что критический момент настал. В последний раз похожее волнение охватывало её на вступительных экзаменах. Она выпрямила спину, сложила руки в смиренном молитвенном жесте и посмотрела Максу прямо в глаза. Ну, почти в глаза. Чуть ниже, в район его перепачканного шпаклёвкой широкого подбородка.
– Мне нужен натурщик, Макс. И не просто натурщик, а модель для академического портрета и серии анатомических этюдов, – она старалась уверенно чеканить слова, как диктор новостей. – Для конкурса на грант. Профессор требует безупречную структуру тела, а у тебя… ну, я уже говорила про параметры.
Макс, который доедал вторую оладью, замер.
– Этюды? – переспросил он с набитым ртом, и в голосе проскользнуло опасное веселье. – Те самые картинки, где мужики в странных позах стоят?
– Именно! – воодушевилась Полина, радуясь, что он хоть немного в теме. – Только это серьёзная работа. Натурщик должен быть… кхм! – Она кашлянула в кулак и почувствовала душный румянец на щеках. – Ну, в естественном виде. Чтобы была видна работа каждой мышцы, связки и сустава.
Макс медленно выпрямился, и теперь Полине пришлось задрать голову, чтобы сохранить зрительный контакт с его подбородком.
– Лисицына, давай уточним, – он помрачнел. – Ты хочешь, чтобы я сидел голым в твоей мансарде, пока ты будешь мерить мои бицепсы циркулем? Поля, я думал, мы просто вынужденные соседи, а ты, оказывается, девушка с очень специфической фантазией.
– Это не фантазия, это анатомия! – жалобно пискнула она, невольно отступая. – Там нет ничего личного! Только свет, тень и латеральная широкая мышца бедра!
Полина дёрнулась, чтобы показать названное место прямо на нём, но вовремя передумала. Она сжала растопыренную пятерню в кулак и спрятала её за спину.
Макс замолчал, переваривая слова про латеральную мышцу вкупе с её потерянным видом, а потом тишину пустой квартиры нарушил его смех. Это был не тот вежливый смешок, который Полина слышала раньше. Он хохотал от души, запрокинув голову так, что стала видна напряжённая пульсирующая жилка на шее.
– Натурщик! – выдавил он сквозь хохот. – Пятьсот рублей и борщ за то, чтобы я демонстрировал тебе свои, как ты там говоришь, «параметры»? Лисицына, ты хоть понимаешь, как это звучит? «Максим, снимите штаны, мне нужно рассмотреть ваши сочленения»! Ты вообще представляешь, что подумают в ТСЖ, когда узнает, чем мы занимаемся в твоём уютном гнёздышке под крышей?
– Ничего они не подумают! – Полина чувствовала, что лицо горит так, что на нём можно поджаривать яичницу. – Я художник! У меня есть справка… то есть диплом! Для меня тело – это просто набор объёмов и плоскостей!
– Набор, значит? – Макс шагнул к ней. Он резко перестал смеяться и наклонился к ней, оперевшись рукой о стену прямо над её головой. – А если этот набор замёрзнет или, не дай бог, заболеет, ты его горячим чаем отпаивать будешь? Мне ещё объект сдавать, Лисицына. Мне тут не до игр. Я один работаю, если ты не заметила. Поля, ты серьёзно думаешь, что я, взрослый мужик, брошу перфоратор и пойду позировать тебе в чём мать родила? – Макс понизил голос до вкрадчивого баритона. – Только потому, что ты варишь борщ лучше, чем ругаешься?
Он навис над ней, преграждая путь к отступлению, и Полина почувствовала, как её обдаёт жаром и запахом мускуса.
– Ну же, Лисицына, признавайся, – он лукаво прищурился, явно наслаждаясь её замешательством. – Ты ведь это специально придумала, чтобы я перестал шуметь? Решила заманить грозного соседа в ловушку, раздеть и защекотать кисточками? Это такой план мести за вчерашний чай со штукатуркой?
– Что за глупости, честное слово! Никакая это не месть! – Полина попыталась проскользнуть под его рукой, но Макс, словно играя, преградил ей путь второй рукой, заключая её в импровизированный капкан. – Это производственная необходимость!
– Интересное кино, – хмыкнул он. – А если я откажусь? Снова пойдешь рисовать своих мускулистых котов?
Полина замерла. Шутливый тон Макса больно ударил по живому. Она вспомнила вчерашнее утро, холодный пот от красного штампа на конверте и пустую свинку Нюшу, которая героически пожертвовала своим внутренним миром ради этого безумного плана. Веселье Макса казалось ей сейчас верхом несправедливости.
– Тогда всё кончено, – тихо произнесла она, и её голос вдруг перестал дрожать от смущения.
Она полезла в карман комбинезона и вытащила сложенный вчетверо листок. Тот самый. Уведомление о выселении.
– На, читай, – она с размаху приложила бумагу прямо к его груди в том месте, где под серой майкой билось равнодушное сердце. – У меня десять дней. И долг куда больше, чем какие-то три тысячи за капремонт. Если я не сдам в срок эту работу и не получу грант, меня вышвырнут отсюда. Вместе с мольбертами, красками, мускулистыми котами и моими, как ты выразился, специфическими фантазиями.
Смешинки в глазах Макса мгновенно погасли.
Он развернул листок и пробежал взглядом. С каждой строчкой выражение его лица становилось всё серьёзней.
– Десять дней?
– Угу, – Полина шмыгнула носом. – Так что извини, что отвлекла от установки розеток и вкручивания лампочек. Приятного аппетита. Борщ можешь оставить себе. Кастрюлю заберу завтра.
Она попыталась оттолкнуть его руку, чтобы уйти, но Макс не шелохнулся. Он сложил уведомление и протянул его ей обратно.
– Погоди, Лисицына. Не кипятись.
Он потёр переносицу испачканной в побелке рукой, оставляя на лице белый след, и на мгновение задумался.
– Пятьсот рублей в час – это, конечно, негусто, – наконец произнёс Макс. – Оставь их себе на велосипед. Но борщ и правда пахнет волшебно.
Полина затаила дыхание.
– Ладно. Я согласен, – Макс скрестил руки на груди. – Буду твоим натурщиком. Но у меня есть одно условие. Раз уж я трачу своё время вместо того, чтобы штукатурить и шпаклевать, ты должна мне помочь.
– Чем? – растерянно спросила она. – Шпаклевать я не умею!
– С этим я и сам справлюсь. Но завтра я перевожу сюда своего пса. Он тоскует один на… – Макс на секунду запнулся и потёр шею, – на другом объекте. В пустой квартире ему одному будет скучно, а у меня сейчас завал по срокам, приходится помотаться по городу. Пёс огромный. Это дог. Зовут Цезарь.
– Как римский диктатор? – Полина озадаченно выгнула бровь.
– Как салат, – Макс хмыкнул. – Он просто курицу любит… Неважно. Пока я работаю или уезжаю за стройматериалами, ты будешь с ним гулять. И кормить нас обоих. Идёт?
Полина представила себя рядом с догом и ужаснулась.
– Гулять? – переспросила она, тяжело сглотнув. – А он меня не съест вместо курицы?
– Цезарь – воспитанный интеллигент, он ест только тех, кто плохо рисует его хозяина, – Макс снова усмехнулся, но на этот раз по-доброму. – И ещё одно. Самое важное, Лисицына. Инти… кхе-кхе, – Он поперхнулся воздухом и смерил её жалостливым взглядом. – Любовь не предлагать. Никаких глазок мне не строить. Не кокетничать. В мою прекрасную натуру не втюриваться. Я работаю моделью, ты – художником. Чисто деловые отношения. Договорились?
Полина возмущённо выдохнула, чувствуя, как внутри закипает праведный гнев.
– Да я… да мне!.. Наглец! Что ты вообще о себе возомнил? – Она еле сдержалась, чтобы не влепить пощёчину. Потребность в гранте пересилила, поэтому Полина поджала губы, а затем выпалила одно слово: – Договорились!
– Вот и отлично, – Макс протянул ей свою огромную, испачканную руку. – Сделка скреплена оладьями. Вечером могу прийти в семь, не раньше. Устроит?
– Вполне.
Глава 4. Простыня и другие трудности
Июньское солнце, нахальное и ярко-рыжее, вовсю заливало мансарду через панорамные люкарны. В этом беспощадном свете студия выглядела совсем не так загадочно, как хотелось бы Полине: была видна каждая пылинка, танцующая над мольбертом, и каждое пятно от кофе на бархате дивана.
Мансарда Полины медленно переваривала быт, превращая его в искусство. Повседневные вещи испарялись в неизвестном направлении. Их место методично вытеснял арсенал живописца. Впрочем, всё к тому располагало. Недаром Полина влюбилась в эту квартиру с первого взгляда. Это было единое пространство под самой крышей, где потолок уходил резко вверх, обнажая старые балки, а огромные окна-люкарны смотрели прямо в бездонное московское небо.
До прихода натурщика оставалось тридцать минут, и Полина пребывала в состоянии, которое врачи называют острой тахикардией, а художники – творческим вдохновением с оттенком паники.
– Так, хаос. Хаос нужно структурировать! – скомандовала она самой себе, заталкивая ногой под диван стопку заляпанных эскизов.
Диван был гордостью мансарды: старый, обтянутый потёртым изумрудным бархатом, он стоял прямо под одним из окон. Когда-то этот диван был изысканным, теперь же служил одновременно и местом отдыха, и временным складом для чистых холстов. Напротив него располагалась зона кухни – крошечный пятачок с плиткой и медной раковиной, отделённый от остального пространства барной стойкой, на которой особым пасьянсом были разложены отмытые скипидаром палитры.
Кровать Полины пряталась в глубокой нише у дальней стены и удобно задёргивалась от посторонних глаз тяжёлой шторой цвета небелёного полотна. Рядом темнела узкая облупившаяся дверь в ванную, на которой крепились крючки. Здесь возле её халата с подсолнухами висели рабочие фартуки. Прочая одежда пряталась от краски в высоком угловом шкафу. Правда, чаще всего безуспешно. Почти все предметы её гардероба носили на себе след высокого искусства.
Центр комнаты занимала святая святых – мольберт, окружённый стопкой подрамников и столиками, на которых теснились банки с кистями и тюбики. Здесь творческий беспорядок достигал апогея: штативы ламп соседствовали с напольными вазами, в которых вместо цветов стояли рулоны ватмана, на широких подоконниках сохли коряги, найденные в парке для будущих натюрмортов, а на полки стеллажей и вовсе непросто было смотреть неподготовленному человеку. Бюст Сократа взирал с самой верхотуры с немым осуждением. Пауки облюбовали его лысую голову и любезно оплели её паутиной так, что она походила на модную чёлку.
– Свет! Свет – это наше всё, – суетилась Полина.
«Золотой час» за окнами, без сомнений, давал идеальное освещение. Но всё же ей хотелось чего-то иного. Более камерного и таинственного. Такого, что сблизило бы её с мастерами живописи прошлых эпох.
Полина начала задёргивать плотные льняные шторы, оставляя лишь узкие щели, в которые прорывались тонкие, как лезвия, лучи света. В комнате воцарился пыльный полумрак.
– Вот так намного лучше – прошептала она, задумчиво закусывая губу. – А теперь нам нужна магия.
Электрический свет не походил. Она понимала: если оставить обычные лампы, она просто ослепнет от смущения, рассматривая живую мужскую натуру в упор. Без цензуры. Нужна была мистика. Драма. Небольшая ширма, чтобы немного прикрыть её собственный панический страх перед обнажённым противоположным полом. Ей не хотелось признавать, но в том крылась одна из причин, почему она столь радикально отвергла идеальный свет «золотого» закатного часа, который так любят все художники и фотографы.
Полина бросилась зажигать свечи. В семь часов вечера, когда за окном вовсю кипела жизнь и плавился асфальт, это выглядело безумно. Она расставила их везде, куда смогла дотянуться. Большую часть расположила на полу вокруг импровизированного подиума из старой грузовой палеты, накрытой куском тёмного бархата, с которого предварительно отряхнула пыль. Сверху был поставлен табурет в роли почётного места для модели.
Она подготовила загрунтованный холст на мольберте, выбрала самую лучшую палитру и кисти и наточила карандаши. Завершающим штрихом стало торжественное поджигание аромапалочки сандала. Сладковатый дым тонкой сизой струйкой поплыл под стропила, смешиваясь с запахом льняного масла и скипидара. Полина с наслаждением втянула носом получившейся букет и мечтательно улыбнулась. А потом бросила взгляд на высокое зеркало у стены.
Там отразилась девушка в джинсовом комбинезоне и с нелепой розовой банданой, которой она прикрыла волос�