Наследники. Книга 5. Серия Тюхтетская топь

Пролог. Рождение страха

Вечер опустился на становище сырой и зябкий, хотя лето ещё держалось. Костры горели в трёх местах – высокие, жадные, они лизали почерневшие от копоти котлы и разгоняли сумерки, что выползали из леса плотной, липкой стеной. Пахло дымом, смолой, варёным мясом и ещё чем-то древним, что не имело названия, но чувствовалось кожей – близостью границы, за которой кончался мир людей и начиналось другое.

Старейшины сидели у центрального костра. Их было пятеро – пятеро стариков, чьи лица походили на кору старых деревьев: те же морщины-трещины, те же глаза-омуты, в которых отражалось пламя. Самый старый, Креслав, подбросил в огонь ветку полыни. Трава зашипела, выбросила горький, терпкий дым, и этот дым пополз к лесу, будто ощупывая тьму.

– Час пришёл, – сказал Креслав.

Голос его скрипел, как несмазанное колесо, но в этом скрипе слышалась сила – та, что держала род уже много зим. Он обвёл взглядом тех, кто сидел у костра. Взрослые мужчины и женщины, дети, притихшие и настороженные. И семеро мальчишек, которым сегодня предстояло стать мужчинами – или не стать.

Семеро.

Семь лет – возраст, когда страх ещё живёт в человеке густо, как смола в сосне. Семь лет – возраст, когда можно либо выжечь этот страх, либо сгореть в нём самому.

Вешняк сидел с краю, вжавшись спиной в тёплый бок матери. Ему было семь. Он был младшим из семерых – не по годам, по рождению, но мать говорила, что душа в нём старая, слишком старая для такого тела. Она говорила это, когда гладила его по голове перед сном, и в голосе её всегда звучала тревога.

Он и сам чувствовал эту тревогу. В нём, внутри, жило что-то, что не давало покоя. Что-то, что заставляло его вздрагивать от каждого шороха и видеть сны, от которых просыпался с криком, зажимая рот руками, чтобы не разбудить становище.

Сны были всегда об одном: лес, темнота и глаза.

Глаза без тела, без лица – просто два провала, в которых не было даже света, только обещание. Чего? Он не знал. Но каждую ночь обещание становилось всё громче, всё ближе.

– Встаньте, – велел Креслав.

Семеро мальчишек поднялись. Вешняк встал последним – ноги не слушались, дрожали в коленях так, что он боялся упасть. Рядом стоял Доброгнев – старший, крепкий, с кулаками, которые уже сейчас могли свалить взрослого. Доброгнев не боялся ничего. Он смотрел на лес с вызовом, будто вызывал его на бой.

Остальные тоже держались кто как. Кто-то сжимал кулаки, кто-то кусал губы, кто-то смотрел в землю. Но все стояли.

Все, кроме Вешняка. Он стоял, но чувствовал, как земля уходит из-под ног.

– Вы пойдёте в лес, – продолжил Креслав. Голос его был ровным, как гладь озера в безветренный день. – Каждый пойдёт один. Каждый найдёт своё место. И каждый будет ждать рассвета.

– А если не дождёмся? – спросил Доброгнев. В его голосе не было страха – только любопытство.

Креслав посмотрел на него долгим взглядом.

– Тогда лес заберёт вас. Так было всегда. Так будет всегда. Страх – это дверь. Кто откроет её сам – тот выйдет мужчиной. Кто не сможет закрыть – тот останется там навсегда.

Вешняк почувствовал, как мать сжала его руку. Пальцы у неё были тёплые, но дрожали. Она ничего не сказала – только прижалась щекой к его макушке и замерла.

– Пора, – сказал Креслав.

Он поднялся – медленно, опираясь на посох, вырезанный из цельного куска берёзы. Посох был старым, гладким от многих рук, и на его навершии темнел узор – три переплетённых линии, похожих на ветви или корни. Вешняк смотрел на этот узор и чувствовал, как внутри закипает что-то тяжёлое, липкое.

Страх.

Мать отпустила его руку. Он шагнул вперёд, туда, где стояли остальные. Шагнул и вдруг понял, что не помнит, как здесь оказался. Будто его перенесли – рывком, без спросу.

– Идите, – сказал Креслав.

И они пошли.

Лес встретил их тишиной.

Не обычной лесной тишиной, когда слышно дыхание ветра и шорох листвы, а мёртвой, ватной, в которой каждый шаг отдавался гулким стуком сердца. Деревья стояли плотной стеной, и Вешняк вдруг понял, что не видит никого из остальных. Только стволы, только ветви, только тьма, сгущающаяся с каждым шагом.

Он шёл, сам не зная куда. Ноги несли – или не ноги, а что-то другое, то, что тянуло его в самую глубину, туда, где лес дышал тяжелее всего. Ветки хлестали по лицу, оставляя мокрые следы. Корни цеплялись за ноги, норовя опрокинуть. Но он шёл.

Потому что остановиться было страшнее.

Он нашёл место. Не сам – место само его нашло. Поляна, окружённая старыми соснами, с небольшим валуном посередине. Валун был тёплым – нагрелся за день, и Вешняк прижался к нему спиной, чувствуя, как дрожь понемногу отпускает.

Сначала было просто темно и страшно. Он сидел, обхватив колени руками, и смотрел в ту сторону, откуда пришёл. Там, за деревьями, должен быть свет костров. Там – люди, голоса, тепло.

Здесь – только тишина.

Потом тишина начала меняться.

Сначала зазвучали голоса. Тихие, едва слышные, они шептали что-то неразборчивое – то ли звали, то ли предупреждали. Вешняк зажимал уши, но голоса не уходили – они проникали сквозь пальцы, сквозь кожу, сквозь кости, селились где-то в самой глубине.

– Не бойся, – шептали они. – Мы здесь. Мы всегда здесь.

Потом в темноте начали проступать тени.

Сначала неясные, размытые – они двигались между стволами, не касаясь земли. Потом всё отчётливее, всё ближе. Вешняк видел их – детей, похожих на него, но других. Тех, кто не вернулся из леса в прошлые годы. Тех, кого лес забрал навсегда.

Они тянули к нему руки.

– Иди к нам, – шептали они. – Здесь не страшно. Здесь тихо. Здесь никто не заставит тебя бояться.

Вешняк зажмурился. Сжался в комок, спрятал лицо в коленях. Но тени были внутри – они уже проникли, уже заполнили его, и он чувствовал, как страх разрастается, как опухоль, как гниль.

А потом он услышал другое.

Дыхание.

Где-то глубоко, под землёй, из самой сердцевины леса поднималось дыхание. Тяжёлое, древнее, оно не было похоже на дыхание зверя или человека – это дышала сама тьма. Она втягивала воздух – и вместе с ним втягивала страх. Выдыхала – и страх возвращался, умноженный, усиленный, превращённый в нечто большее.

Вешняк открыл глаза.

Тьма перед ним сгущалась.

Она не имела формы. Она была везде – между деревьями, в ветвях, в земле под ногами. Она пульсировала, дышала, росла. И в её глубине начали проступать очертания.

Сначала – глаза. Два провала, в которых не было света, только обещание. Те самые, что снились ему все эти ночи.

Потом – пасть. Безгубая, беззубая, она разверзлась в никуда и ждала.

– Ты боишься, – сказала тьма.

Это не было вопросом. Это было утверждение – как приговор, как неизбежность.

– Я… – Вешняк хотел ответить, но слова застряли в горле.

– Ты боишься так сильно, как никто из них, – продолжала тьма. – Твой страх – самый сладкий. Самый чистый. Я ждала тебя.

– Кто ты? – выдавил Вешняк.

– Я – то, что остаётся, когда страх не уходит. Я – память леса о тех, кого он забрал. Я – голод.

Тьма шагнула ближе. Теперь она нависала над ним – огромная, бесформенная, но в её глубине угадывались лица. Много лиц. Детских, взрослых, старческих. Все они смотрели на Вешняка, и в их глазах была та же пустота.

– Иди ко мне, – сказала тьма. – И страх кончится. Навсегда.

Вешняк почувствовал, как ноги сами поднимают его. Как руки тянутся вперёд. Как тело перестаёт быть своим, становится чужим, послушным, мёртвым.

Он сделал шаг.

И закричал.

Крик вырвался из него неожиданно – дикий, животный, полный такого ужаса, что, казалось, сами деревья содрогнулись. Он кричал и не мог остановиться – крик лился, как кровь из раны, выплёскивал наружу всё, что копилось годами.

Тьма вздрогнула.

Впервые за всё время она вздрогнула – отшатнулась, сжалась, и в её глубине что-то изменилось. Лица, проступавшие в ней, вдруг закричали вместе с ним. Их крики слились в один – многоголосый, жуткий, и в этом хоре угадывалось рождение чего-то нового.

Тьма втягивала его крик – и росла. Питалась им. Превращала в себя.

А потом крик оборвался.

Вешняк стоял на коленях, глядя в пустоту. Глаза его были открыты, но в них не было света. Только два чёрных провала – точно такие же, как у той тьмы, что стояла перед ним.

– Ты родил меня, – сказала тьма. Голос её изменился – теперь в нём было нечто человеческое, почти живое. – Твой страх стал моей плотью. Твой крик – моим дыханием. Я буду жить в этом лесу вечно. И буду ждать таких, как ты.

– Кто я теперь? – спросил Вешняк. Голос его звучал механически, безжизненно.

– Ты – первый. Тот, кто отдал мне свой страх добровольно. Ты останешься со мной навсегда. Частью меня.

Тьма качнулась – и Вешняк исчез. Растаял, растворился в ней, и на его месте осталась только пустота.

А тьма продолжала расти.

–

Креслав прибежал на крик, когда уже начало светать. Он бежал, забыв про старость, про боль в костях, про всё – только этот крик в ушах, только сердце, колотящееся где-то в горле.

Он нашёл поляну.

На ней никого не было. Только валун, только примятая трава, только запах – сладковатый, тошнотворный, которого он никогда раньше не чувствовал. И в воздухе висело что-то ещё – тяжёлое, давящее, живое.

Тьма ждала его.

Она не напала, не бросилась – просто стояла, пульсировала, дышала. Креслав смотрел в её глубину и видел там лица. Много лиц. И среди них – лицо Вешняка.

– Ты знаешь, кто я, – сказала тьма.

– Знаю, – ответил Креслав. Голос его не дрогнул.

– Я буду забирать ваших детей. Тех, кто боится слишком сильно. Это мой голод. Моя суть.

Креслав молчал долго. Смотрел на тьму, на лицо мальчика, который ещё вчера сидел у костра, прижимаясь к матери. Потом поднял посох – тот самый, с тремя переплетёнными линиями.

– Мы будем приносить тебе дары, – сказал он. – Хлеб, мясо, кровь. Будем чтить тебя. Но ты не тронешь живых, если они не придут к тебе сами.

Тьма засмеялась – если это можно было назвать смехом. Звук был похож на треск сухих веток, на хруст костей, на всхлип.

– Договор, – сказала она. – Люди любят договоры. Хорошо. Я согласна. Но помни, старик: я буду ждать. Всегда. И когда-нибудь кто-то нарушит договор. Когда-нибудь страх снова станет моим.

– Мы будем помнить, – ответил Креслав.

Он развернулся и пошёл прочь. Не оглянулся – нельзя было оглядываться. Тьма смотрела ему вслед, и этот взгляд он чувствовал кожей до самого выхода из леса.

–

Утром племя собрало становище. Костры догорали, люди молчали. Мать Вешняка сидела у своего шатра, глядя в одну точку. Она не плакала – слёзы кончились ещё ночью.

Креслав подошёл к ней, положил руку на плечо.

– Он остался там, – сказал он тихо. – Частью того, что теперь живёт в лесу. Мы будем чтить его. Всегда.

Мать подняла на него глаза. В них не было боли – только пустота, такая же глубокая, как та, что осталась на поляне.

– За что? – спросила она.

Креслав не ответил. Он посмотрел на лес, на верхушки сосен, уже золотящиеся в лучах восходящего солнца, и сказал:

– Лес помнит. Лес ждёт. Это наш договор. Навсегда.

–

Они ушли.

Становище свернулось, костры погасли, люди ушли дальше, на новые земли, оставив лес за спиной. Но память осталась.

И тьма осталась.

Она ждала.

Она будет ждать всегда.

На старой замшелой коряге, у самой кромки леса, сидел рыжий кот. Он смотрел на то место, где когда-то было становище, где горели костры и плакала мать. Потом перевёл взгляд на лес, на его тёмную глубину.

Там, в самой сердцевине, пульсировал слабый красный свет.

Кот моргнул, зевнул и неторопливо потрусил прочь, растворяясь в утреннем тумане. Его дело было не здесь и не сейчас.

Его дело будет через тысячу лет.

А пока – лес помнил. Лес ждал.

Глава 1. Зов

Окна в съёмной квартире выходили на стену соседнего дома. Серую, облупившуюся, с ржавыми пятнами от кондиционеров и чёрными разводами от дождей. Коля смотрел на эту стену каждое утро уже два года – и каждое утро она казалась ему всё ближе, будто дом потихоньку придвигался, чтобы раздавить.

Запах города въелся в одежду, в волосы, в кожу. Бензин, выхлопные газы, горячий асфальт после дождя – к этому невозможно было привыкнуть, только перестать замечать. Но Коля замечал. Всегда. И каждую ночь ему снилось другое – запах сена, мокрой травы, печного дыма и маминых пирогов.

Он сидел на узкой кровати, сжимая в руках телефон. За окном уже светало, но город не просыпался – он просто переставал быть тёмным. Где-то внизу взревел мотор, засигналила машина, и этот звук ввинтился в уши, как сверло.

Пять лет.

Пять лет прошло с тех пор, как они стояли на опушке, глядя вслед уезжающим джипам. Пять лет с того дня, как леший заключил новый договор, а Ульяна получила камень. Коля успел закончить школу, уехать в город, поступить в лесной техникум. Мать гордилась, Пашка писал длинные письма от руки (он не любил мессенджеры, говорил, что буквы на бумаге – живые), и всё вроде бы шло хорошо.

Но по ночам он просыпался от того, что не слышит леса.

Здесь, в городе, не было леса. Были только дома, асфальт, чужие лица и постоянный гул, от которого болела голова. Коля учился, сдавал экзамены, ходил на практику в городской парк (жалкое подобие леса, выхолощенное, стриженое, мёртвое), но внутри него жило другое.

Тоска.

Она пришла не сразу. Сначала было интересно, ново, шумно. Потом – привычка. А потом, на втором году, тоска накрыла его, как волна. Он вдруг понял, что не помнит, как пахнет утро в селе. Не может вспомнить – просто не может, и всё. Пытается – а перед глазами только серый рассвет над панельными домами.

Стыдно было признаться даже себе. Взрослый парень, почти двадцать лет, а скучает по дому, как ребёнок по мамке.

Он отложил телефон и посмотрел на руки. Ладони были чистыми, без мозолей – городская жизнь не требовала топора. Коля вдруг отчётливо представил, как берёт в руки колун, как дерево поддается с глухим звуком, как щепки летят в стороны… И зажмурился.

– Хватит, – сказал он вслух. – Сессию сдашь – съездишь.

Телефон завибрировал.

Коля посмотрел на экран. Ульяна.

Сердце пропустило удар. Не потому, что он ждал плохих новостей – просто имя на экране вдруг выдернуло его из этого серого утра и швырнуло обратно, в зелень, в тишину, в детство.

Он нажал ответить.

– Коль, – голос Ульяны звучал ровно, но в этой ровности чувствовалось напряжение. За годы она научилась говорить спокойно даже когда внутри всё кипело. – Ты можешь приехать?

– Что случилось? – он сел прямо, сжал телефон крепче.

– Камень греется, – сказала она. – Сильно. Так, как не грелся никогда. Даже когда леший приходил – слабее.

– А дети?

Ульяна помолчала.

– Двое пропали. Вчера. Пошли за грибами и не вернулись. Фёдор Ильич ищет, мужики прочёсывают, но… Коль, я чувствую. Это не просто так.

Он уже не слушал. Он уже встал, уже открыл шкаф, уже кидал в рюкзак вещи – на автомате, не глядя.

– Буду завтра, – сказал он. – К вечеру. Держись.

– Я держусь. – В её голосе мелькнуло что-то похожее на улыбку. – Приезжай.

Он нажал отбой и замер посреди комнаты.

Рюкзак был собран за три минуты. Билет на автобус – через два часа. До вокзала – полчаса на метро. Времени хватало, но Коля вдруг понял, что не может двинуться с места.

Стена за окном была всё такой же серой. Но теперь в её серости ему чудилось что-то другое. Не равнодушие – ожидание.

Он подошёл к окну, коснулся лбом холодного стекла.

– Я иду, – прошептал он. – Держитесь. Все держитесь.

И вышел из квартиры, даже не заперев дверь.

Пашка открыл глаза в три часа ночи.

Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Рубашка прилипла к спине, волосы на затылке были мокрыми, будто он только что вынырнул из воды. В комнате было душно – окно закрыто, летняя ночь не принесла прохлады.

Красный свет.

Он всё ещё видел его перед глазами – пульсирующий, живой, он заполнял собой всё пространство сна, не оставляя места для теней или предметов. Только свет и голос.

«Иди ко мне».

Голос был странный – не мужской, не женский, не детский. Он шёл отовсюду и ниоткуда, проникал сквозь кожу, оседал где-то под рёбрами тяжёлым, липким холодом. И в этом голосе было обещание. Какое – Пашка не мог понять, но от одного звука хотелось забиться в угол и закрыть голову руками.

Он сел на кровати, обхватил колени. Восемнадцать лет, почти взрослый, а трясётся как маленький. Стыдно. Но страх был сильнее стыда.

В коридоре зажёгся свет. Карина заглянула в комнату – заспанная, в длинной футболке, с растрёпанными волосами.

– Опять? – спросила она тихо.

Пашка кивнул.

Она вошла, села рядом на кровать. Обняла его за плечи – и этот жест был таким знакомым, таким родным, что Пашка почти расслабился. Почти.

– Что снилось?

– Красный свет, – ответил он хрипло. – И голос. Зовёт.

– Куда?

– Не знаю. Просто… зовёт. «Иди ко мне». И всё.

Карина помолчала. За пять лет она научилась не паниковать, не задавать лишних вопросов, не делать круглые глаза. Просто быть рядом.

– Ульяна сегодня звонила, – сказала она наконец. – Спрашивала, как вы. Я сказала, что нормально. А ты?

– Я не знаю, мам. – Пашка посмотрел на неё. В темноте её лицо казалось моложе, чем днём. – Это не просто сны. Я чувствую. Что-то идёт.

Карина вздохнула и прижала его голову к своему плечу, как в детстве.

– Коля завтра приедет, – сказала она. – Ульяна ему позвонила. Будете вместе разбираться.

– Коля… – Пашка улыбнулся. При одной мысли о брате становилось легче. – Он поможет.

– Конечно поможет. А сейчас – спи. Я посижу рядом.

Пашка лёг, но глаза не закрывал. Смотрел в потолок, за которым уже начинал сереть рассвет. Карина сидела рядом, гладила его по голове, и этот ритм – раз-два-три, раз-два-три – убаюкивал, прогонял остатки красного света.

Он уснул под утро. И больше ничего не снилось.

Солнце стояло высоко, когда Даша выскочила во двор. Ей было десять – возраст, когда всё интересно, ничего не страшно и каждый день кажется приключением. За ней, спотыкаясь и смеясь, бежала Лиза – тринадцать лет, но они всё равно играли вместе, потому что в селе детей немного, а свои – это свои.

– Я буду разведчицей! – крикнула Даша, запрыгивая на старую покрышку, вкопанную в землю. – А ты – шпионкой!

– Почему это я шпионка? – возмутилась Лиза.

– Потому что у тебя глаза хитрые!

Они хохотали, носились по двору, прятались за кустами смородины и снова выскакивали, пока не выдохлись и не плюхнулись на траву под старой яблоней. Солнце просвечивало сквозь листву, рисовало на лицах золотые пятна.

– А мне сегодня сон снился, – вдруг сказала Даша, глядя в небо.

– Какой? – Лиза лениво жевала травинку.

– Странный. Тётя там была. В белом платье, красивая такая, только мокрая вся. И волосы длинные, чёрные.

Лиза перестала жевать и села.

– Какая тётя?

– Не знаю. – Даша пожала плечами. – Но не страшная. Добрая. Она на меня смотрела и улыбалась. И рукой махала, будто звала куда-то. А я не пошла.

– Почему?

– Потому что мама говорила: с незнакомыми нельзя. Даже во сне.

Лиза посмотрела на неё долгим взглядом. Потом перевела глаза на лес, который чернел за огородами.

– А она что-нибудь говорила?

– Говорила. – Даша наморщила лоб, вспоминая. – Сказала: «Скоро они придут. Ты не бойся. Я помогу». Кто «они» – не сказала.

Из-за угла дома вынырнул рыжий кот. Он был старый – очень старый, с выцветшей шерстью и жёлтыми глазами, в которых, казалось, отражалось всё, что случилось в этом селе за последние десять лет. Кузьма.

Он подошёл к девочкам, потёрся о Дашины ноги и вдруг замер, глядя в сторону леса. Шерсть на его спине чуть приподнялась.

– Чего ты? – спросила Даша, наклоняясь погладить его.

Кот не ответил. Только смотрел – долго, не мигая.

А на горизонте, над самыми верхушками деревьев, начало собираться что-то тёмное. Облако? Дым? Или просто показалось?

Даша зажмурилась, протёрла глаза. Когда открыла – небо было чистым.

– Пойдём в дом, – вдруг сказала Лиза. Голос у неё стал каким-то чужим, напряжённым. – Что-то я замёрзла.

Они убежали. А Кузьма остался сидеть под яблоней и смотреть на лес. Смотрел долго, пока солнце не начало клониться к закату.

Ульяна стояла на краю леса, там, где поле встречалось с первой стеной деревьев. Босая – она всегда ходила босиком, даже сейчас, когда вечера стали прохладными. Трава под ногами была мягкой, упругой, и каждый шаг отзывался в ней шелестом.

Камень висел на груди – гладкий, тёмно-зелёный, размером с куриное яйцо. Подарок лешего. Пять лет он был просто тёплым – напоминал о себе, о договоре, о том, что лес рядом. Иногда нагревался сильнее – когда зверь какой раненый метался, когда чужие заходили слишком глубоко. Но чтобы так…

Она коснулась камня пальцами. Он жёг.

Не обжигал – именно жёг, ровным, глубоким теплом, которое поднималось от груди к горлу, к глазам, заставляло сердце биться чаще. Ульяна закрыла глаза и попыталась услышать то, что слышала всегда.

Лес молчал.

Не было привычного шороха листвы, не было птиц, не было даже ветра. Тишина стояла такая плотная, что закладывало уши. И в этой тишине угадывалось дыхание. Тяжёлое, древнее, оно шло откуда-то из самой глубины, из-под земли, из тех мест, куда даже она не решалась ходить.

– Что там? – прошептала Ульяна, обращаясь то ли к камню, то ли к лесу.

Камень ответил вспышкой. Яркой, болезненной – на миг ей показалось, что она видит.

Видит курган – старый, заросший травой, с покосившимися идолами по краям. Видит красный свет, пульсирующий в его глубине, как сердце огромного зверя. Видит лицо – размытое, страшное, но в нём угадываются знакомые черты. Бабай? Нет, старше. Гораздо старше.

– Первородный, – выдохнула Ульяна.

Она открыла глаза. Руки дрожали. Камень на груди пульсировал ровно, успокаиваясь, но тепло всё ещё чувствовалось – глубокое, тревожное.

– Он идёт, – сказала она вслух. – Оно идёт.

Рядом бесшумно появился Кузьма. Кот посмотрел на неё жёлтыми глазами, коротко мявкнул и потёрся о ноги.

– Знаю, – ответила Ульяна. – Я уже позвала.

Она развернулась и пошла к селу. Лес за спиной молчал. Но в этом молчании уже не было покоя – только ожидание.

К сельскому клубу народ начал собираться ещё засветло. Кто-то пришёл с детьми, кто-то – с корзинками, будто на обычный сход, но лица у всех были напряжённые. Слухи ползли быстрее, чем вода в половодье.

Фёдор Ильич стоял на крыльце, хмурый, без фуражки. Рядом с ним – Нина Петровна, бледная, сжимающая в руках платок. И ещё несколько мужиков, которые вернулись из леса час назад.

– Тишина! – гаркнул Фёдор Ильич, перекрывая гул. – Дайте сказать!

Народ притих.

– Дети пропали. Петька Смирнов и Алёнка Костина. Восемь и девять лет. Пошли за грибами вчера утром и не вернулись.

Толпа ахнула. Кто-то запричитал, кто-то закрестился.

– Мы прочесали ближний лес, – продолжал Фёдор Ильич. – Все тропы, все овраги. Глухо. Следов нет. Будто их и не было.

– А дальше? – выкрикнули из толпы. – В заповедную чащу ходили?

Фёдор Ильич помолчал.

– Не ходили. Там договор. Леший не пустит без спросу. А просить – некого. Он не отзывается.

– А Ульяна? – крикнула тётя Зоя. – У неё камень! Она должна знать!

Все обернулись.

Ульяна стояла в задних рядах, босая, с камнем на груди. Кузьма сидел у её ног и смотрел на толпу немигающим взглядом.

– Я знаю, – сказала она тихо, но в наступившей тишине её голос услышали все. – Лес молчит. Но там, в глубине, что-то есть. Оно просыпается. И оно голодно.

– Кто – оно? – выкрикнул Петрович. – Опять Бабай? Мы же его заперли!

– Не Бабай. – Ульяна покачала головой. – Старше. Тот, кто родил Бабая. Первородный страх.

Толпа загудела. Кто-то заплакал, кто-то начал ругаться, кто-то истово крестился.

– И что делать? – спросил Фёдор Ильич, и в его голосе впервые за многие годы послышалась растерянность.

– Ждать, – ответила Ульяна. – Коля едет. Завтра будет. Соберём всех, кто ходил в Лог. Тех, кто знает. И пойдём к лешему.

– А дети? – закричала женщина из первого ряда, видимо, мать Петьки. – Мои дети там, а вы – ждать?!

Ульяна посмотрела ей в глаза. Взгляд у неё был странный – нечеловечески спокойный, глубокий.

– Ваши дети живы, – сказала она. – Я чувствую. Они там, в глубине. Но достать их можно только договором. Силой – нет.

Женщина всхлипнула и замолчала.

Фёдор Ильич поднял руку.

– Расходитесь по домам. Никому в лес не соваться. Завтра на закате соберёмся здесь. Все, у кого есть сила и память. А пока – молись кто как умеет.

Толпа начала редеть. Люди расходились медленно, обсуждая услышанное, крестясь, оглядываясь на лес.

Ульяна осталась стоять на месте. Кузьма тёрся о её ноги, и она машинально гладила его по голове, глядя на запад, туда, где садилось солнце.

– Ты успеешь? – спросила она шёпотом.

Кот мявкнул коротко – то ли «да», то ли «не знаю».

– Я надеюсь, – ответила Ульяна. – Потому что одной мне не справиться.

Она развернулась и пошла к дому Леры. Нужно было предупредить всех, приготовить лампаду, проверить, горит ли свет.

Свет горел.

Она видела его издалека – тёплый, жёлтый, он лился из окон дома на отшибе, и в этом свете было что-то успокаивающее. Лампада Агафьи всё ещё жила.

Ульяна ускорила шаг.

–

Автобус трясло на ухабах. Коля сидел у окна, глядя, как за стеклом проплывают поля, перелески, деревеньки, такие же маленькие, как его родная Тюхтетская топь. Город остался позади – серый, шумный, чужой. Впереди было другое.

Телефон в кармане завибрировал. Он достал, посмотрел на экран: «Пашка».

– Привет, мелкий.

– Коль! – голос брата звучал взволнованно, но радостно. – Ты правда едешь?

– Правда. Завтра буду.

– Я так рад! – Пашка засмеялся. – Мать пирогов напекла, Лера лампаду зажгла, все ждут. А Ульяна сказала, что ты приедешь, и камень у неё светится… Коль, там что-то серьёзное?

Коля помолчал.

– Серьёзное, Паш. Но мы справимся. Мы всегда справлялись.

– Я знаю. – Пашка вдруг стал серьёзным. – Коль, мне сон снился. Красный свет. И голос звал. Страшно было.

– Мне тоже иногда снятся, – признался Коля. – Но ты не бойся. Я еду. И мы всё решим.

– Ага. – Пашка снова заулыбался, слышно было даже через телефон. – Ладно, я побегу, мать зовёт. Завтра увидимся!

– Увидимся.

Коля убрал телефон и снова уставился в окно.

Лес на горизонте становился всё ближе.

И чем ближе он был, тем сильнее колотилось сердце.

–

На старой замшелой коряге, у самой кромки леса, сидел рыжий кот. Он смотрел на дорогу, по которой через несколько часов должен был приехать автобус. Смотрел долго, не мигая.

Рядом с ним, невидимая для людей, стояла девочка в белом платье.

– Он едет, – сказала Анюта.

Кот мявкнул коротко.

– Все едут. Скоро начнётся.

Анюта вздохнула.

– Ты боишься?

Кот посмотрел на неё жёлтыми глазами. И покачал головой. Или показалось?

– Я просто жду, – прошелестело в воздухе. – Как всегда.

Они растаяли в сумерках, оставив после себя только лёгкий запах тины и шелест листвы.

А лес молчал.

Ждал.

Глава 2. Сбор команды

Дом Леры встретил Колю тем же запахом, что и десять лет назад. Пироги, сушёные травы, старое дерево и ещё что-то неуловимое, что не имело названия, но называлось одним словом – дом.

Он стоял у калитки и не мог сделать шаг. Пять лет прошло, а казалось – вчера. Те же резные наличники, та же лампада в окне, та же рыжая тень на крыльце. Только тень оказалась не тенью.

Кузьма сидел на верхней ступеньке и смотрел на него жёлтыми глазами. Старый – очень старый, морда вся в седине, усы обвисли, но взгляд всё тот же: понимающий, чуть насмешливый, будто кот знал что-то, чего люди никогда не узнают.

– Здравствуй, Кузьма, – сказал Коля.

Кот мявкнул коротко, спрыгнул с крыльца и потёрся о его ноги. Шерсть была тёплой, живой, и от этого прикосновения у Коли защипало в глазах.

Дверь распахнулась.

– Коля!

Лера вылетела на крыльцо – и он едва узнал её. Та же светлая коса, те же веснушки, но в лице появилось что-то новое. Спокойствие. Уверенность. Она больше не была девочкой, которая боялась потерять бабушкин свет. Она сама стала этим светом.

Она обняла его крепко, по-родному, и Коля почувствовал, как напряжение последних дней отпускает.

– Приехал, – выдохнула она ему в плечо. – Слава богу.

– Приехал. – Он отстранился, заглянул в глаза. – Как вы тут?

– Нормально. – Она улыбнулась, но в улыбке пряталась тревога. – Теперь будешь?

Из дома донёсся шум, топот, и на крыльцо вылетел Пашка.

Пять лет – огромный срок. Из того испуганного пацана, который боялся темноты и спал с братом в одной комнате, вырос долговязый подросток. Коля смотрел на него и не верил глазам. Те же вихры, та же улыбка, но роста уже почти с него, и плечи раздались.

– Колька! – заорал Пашка и повис на нём, как в детстве. – Колька, приехал! А я говорил, что приедет! А мать не верила!

– Тише ты, – засмеялся Коля, обнимая брата. – Задушишь.

– Не задушу. – Пашка отлепился, но руку не отпустил. – Ты надолго? Насовсем? А город как? А учёба?

– Паш, дай человеку войти, – раздался голос из глубины дома.

На пороге стояла Таня.

Коля моргнул. Таня изменилась сильнее всех. Короткая стрижка, серьга в ухе, модная городская одежда – но фотоаппарат висел на шее всё так же, и глаза горели всё тем же огнём.

– Ну здравствуй, городской, – усмехнулась она.

– Здравствуй, – ответил Коля и вдруг понял, что улыбается до ушей. – Ты… круто выглядишь.

– А то. – Она подмигнула. – Питерская школа, брат. Не то что ваша глушь.

– Наша глушь, – поправил Коля.

– Наша, – согласилась Таня и тоже обняла его. – Соскучилась, дурак.

За её спиной маячил Максим. Почти не изменился – всё такой же задумчивый, с вечной книжкой под мышкой. Только очки сменил на более модные, и в плечах раздался. Рядом с ним стояла Лариса – она теперь жила в селе постоянно, помогала Нине Петровне с архивом и писала свою книгу. Спокойная, уютная, она уже не казалась чужой.

– Всем привет, – сказал Коля, входя в дом.

– Привет, – эхом отозвались голоса.

В углу, на лавке, сидели Никиты. Оба вытянулись, возмужали. Никита-старший отрастил бородку и теперь походил на молодого учёного из дореволюционных фильмов. Никита-младший, наоборот, был коротко стрижен, с цепким взглядом и крестиком на шее – тем самым, маминым.

– Ну что, братья-Никиты? – Коля протянул руку сначала одному, потом второму. – Как жизнь?

– Жизнь – это физика, – важно сказал старший и тут же засмеялся. – Да шучу я. Нормально жизнь. Техникум закончил, думаю, куда дальше.

– А я здесь, – просто ответил младший. – Помогаю, чем могу. Лес сторожу. Договор чтим.

Коля кивнул. Он знал, что Никита-младший почти не уезжал из села. Лес стал его домом.

– А где Стёпа? – спросил он, оглядываясь.

– В лесу, – ответила Лера. – Сказал, к вечеру будет. Проверяет тропы. Говорит, странное там творится.

– Странное, – эхом отозвался Максим. – Очень странное.

Они посмотрели друг на друга, и в этом взгляде было всё: память о прошлом, тревога о будущем и твёрдая уверенность, что вместе они справятся.

– Ладно, – Лера хлопнула в ладоши. – За стол! Пироги стынут. А разговоры – потом.

Стол ломился. Лера, кажется, готовилась к приезду гостей несколько дней. Пирожки с капустой, с картошкой, с ягодами, ватрушки, шаньги, блины – всё это дымилось, пахло, манило. Кузьма устроился на подоконнике и лениво облизывался, поглядывая на стол с выражением «я тоже хочу, но унижаться не буду».

Чай разливали в большие кружки – те самые, с петушками, из детства. Коля держал такую в руках и чувствовал, как по телу разливается тепло. Не от чая – от дома.

– Ну, рассказывайте, – сказал он, оглядывая друзей. – Как вы тут без меня?

– Скучно, – сразу ответил Пашка. – Ты уехал – и всё, праздник кончился.

– Я не про праздник, – усмехнулся Коля. – Я про жизнь.

Таня отложила пирожок, вытерла руки салфеткой.

– Если по порядку, то… я в Питере. Учусь на фотографа. – Она говорила легко, но в голосе чувствовалась гордость. – Поступила с третьего раза, между прочим. Сейчас уже на четвёртом курсе. Скоро диплом.

– Молодец, – искренне сказал Коля. – Я твои снимки в инсте видел. Красота.

– Это только цветочки, – Таня хитро прищурилась. – Я вам потом кое-что покажу. Из того, что в инсту не выложишь.

– А я в техникуме, – вставил Пашка. – На тракториста учусь. Мать говорит – профессия нужная. А я и не спорю. Трактор – это сила.

Все засмеялись.

– Сила, – подтвердил Никита-старший. – А я вот думаю, может, в аспирантуру пойти? Тема интересная наклёвывается. Электромагнитные аномалии в зонах геологических разломов.

– То есть там, где мы с духами разговаривали? – уточнил Максим.

– Ну… – Никита замялся. – Если научно подойти…

– Если научно подойти, – перебил его младший, – то ты просто хочешь доказать, что мы не сумасшедшие.

– А мы не сумасшедшие? – усмехнулся Максим.

– Мы – нет. А наука – пусть догоняет.

Снова смех. Коля смотрел на них и чувствовал, как внутри разливается странное тепло. Пять лет, каждый своей дорогой, а здесь, за этим столом, они снова были теми же подростками, что спускались в Чёрный Лог и разговаривали с кикиморой.

Лариса, всё это время молчавшая, вдруг подняла голову.

– А я книгу пишу, – сказала она тихо. – Про вас. Про лес. Про всё, что случилось. Нина Петровна помогает. Говорит, что это важно – записать, пока память жива.

– И как, пишется? – спросила Лера.

– Пишется. – Лариса улыбнулась. – Трудно только. Словами такое не передать.

– Передашь, – уверенно сказала Ульяна.

Она сидела в углу, на лавке у окна, и почти не участвовала в разговоре. Камень на её шее слабо светился – зеленоватым, спокойным светом. Коля посмотрел на него, и внутри шевельнулась тревога.

– Ульяна, – позвал он. – Что с камнем?

Все замолчали.

Ульяна подняла на него глаза. В них не было страха – только глубокая, древняя усталость.

– Он греется, – сказала она просто. – Сильно. Как никогда раньше. Даже когда леший приходил – слабее.

– Покажи, – попросил Максим.

Она сняла камень с шеи, протянула ему. Камень переходил из рук в руки – тёплый, почти горячий, он пульсировал в ладони, будто живой.

– Это не просто тепло, – сказал Максим, возвращая камень. – Это частота. Я такие показатели только в книжках видел.

– В каких книжках? – насторожилась Таня.

– В старых. Там, где про аномальные зоны пишут. Про места силы. Иногда перед большими событиями такие всплески бывают.

– Перед какими событиями? – спросил Пашка.

Максим посмотрел на Ульяну. Та молчала.

– Она знает, – сказал он. – Ульяна, расскажи.

Ульяна помолчала, собираясь с мыслями. Потом заговорила – тихо, ровно, но в этом голосе слышалось что-то, от чего у Коли мурашки побежали по спине.

– Мне сон снился, – начала она. – Не сон – видение. Я стояла на поляне. Вокруг – идолы, старые, покосившиеся. Курган. А в центре – красный свет. Пульсирует, как сердце. И в этом свете – лицо.

– Чьё? – выдохнула Лера.

– Не знаю. Оно было… размытое. Но я поняла – это не Бабай. Это старше. Гораздо старше. Тот, кто родил Бабая. Кто родил все страхи.

– Первородный, – прошептал Максим.

– Да. Он просыпается. И он голоден.

В комнате повисла тишина. Даже Кузьма перестал мурлыкать и смотрел на Ульяну немигающим взглядом.

– Откуда ты знаешь это слово? – спросил Коля.

– Камень сказал, – ответила Ульяна. – Он мне показывает. И ещё… там были дети. Те, что пропали. Они живы. Но они там, в глубине. И если мы не успеем…

Она не договорила.

– Сколько у нас времени? – спросил Стёпа.

Все обернулись. Он стоял в дверях, высокий, загорелый, с веткой в руке. Одежда мокрая, сапоги в грязи – видно, шёл через лес напрямую.

– Стёпа! – Коля вскочил, подошёл к нему, обнял. – Ты как?

– Нормально. – Стёпа ответил на объятие, но взгляд его был прикован к Ульяне. – Сколько у нас времени?

– Не знаю, – честно ответила она. – День. Может, два. Каждый час он становится сильнее.

Стёпа прошёл к столу, сел на свободное место. Лера молча подвинула ему кружку с чаем и тарелку с пирожками.

– Я был в лесу, – сказал он. – Ходил по старым тропам, проверял границы. Там… всё не так.

– Что именно? – спросил Максим.

– Тропы. Они исчезают. Не зарастают, не петляют – просто исчезают. Идешь по знакомому маршруту, а через сто метров – бурелом, которого раньше не было. Обходишь – снова упираешься в ту же стену. Лес не пускает. Или путает.

– А леший? – спросил Никита-младший. – Он не отзывается?

– Молчит. – Стёпа покачал головой. – Я звал, дары оставлял – глухо. Будто его нет.

– Он есть, – твёрдо сказала Ульяна. – Просто… он тоже боится. Или ждёт. Я не знаю.

Таня встала, подошла к своему рюкзаку, достала папку с фотографиями. Разложила на столе.

– Смотрите, – сказала она. – Это я сняла две недели назад, когда приезжала на каникулы.

Фотографии были странные. На одних – обычный лес, на других – те же места, но снятые в другое время. На третьих…

– Это тени, – прошептала Лера.

На снимках, среди деревьев, проступали силуэты. Размытые, почти прозрачные, но отчётливые. Они стояли и смотрели в объектив.

– Проводники? – спросил Максим.

– Не только. – Таня перебрала несколько снимков. – Вот эти – проводники, я их уже знаю. А вот эти… – она ткнула пальцем в другие, более тёмные, с красноватым отливом, – эти другие. Они не наши.

– Чьи же?

– Не знаю. Но они есть. И их становится больше.

Стёпа взял один снимок, поднёс ближе к свету. На нём, на фоне красноватого марева, угадывалась фигура – высокая, тонкая, с длинными руками.

– Бабай? – спросил он.

– Похоже, – ответила Таня. – Но не он. Другое.

– Первородный, – снова сказала Ульяна. – Он принимает разные облики. Бабай – только один из них.

Максим вдруг хлопнул себя по лбу.

– Дневник! – воскликнул он и выбежал из-за стола.

Через минуту вернулся с потрёпанной тетрадью – той самой, игнатовской, которую они столько раз перечитывали.

– Я помню, там было что-то… – бормотал он, листая страницы. – Игнат писал не только о Бабае. Он писал о том, что старше. Вот, смотрите.

Он нашёл нужную страницу и начал читать вслух:

«Тридцать лет я храню этот лес. Тридцать лет кормлю Бабая своим страхом. Но сегодня я понял: Бабай – не главное. Он – только ветвь. Корни уходят глубже, в самое сердце земли. Старики говорили: есть в лесу то, что было здесь всегда. То, что родилось из первого крика, из самого древнего ужаса. Оно спит. Но когда-нибудь проснётся. И тогда никакие договоры не помогут».

Максим поднял глаза.

– Дальше зачёркнуто. Но я разобрал несколько слов: «курган», «идолы», «красный свет». Он знал. Знал, что это случится.

– И не предупредил? – спросил Пашка.

– Предупредил, – ответил Максим. – Тем, что оставил дневник. Мы просто не поняли.

Коля сидел молча, переваривая услышанное. Потом встал, подошёл к окну. За стеклом темнел лес. Спокойный, тихий, обычный. Но теперь в этой обычности чудилась угроза.

– Нам нужно идти к духам, – сказал он, не оборачиваясь. – К кикиморе и к лешему. Они должны знать, как с этим бороться.

– А если не захотят говорить? – спросил Никита-младший.

– Захотят. – Ульяна тоже встала, подошла к Коле, встала рядом. – Они тоже часть этого леса. Если Первородный проснётся – им тоже несдобровать.

– Значит, завтра, – подвёл итог Стёпа. – С утра к кикиморе. Потом – к часовне.

– А сегодня? – спросила Лера.

– Сегодня – отдыхать. – Коля повернулся к ним, и в глазах его горела знакомая решимость. – Набираться сил. Завтра будет трудный день.

Они расходились медленно, нехотя – будто боялись, что, оставшись одни, потеряют эту связь, эту уверенность, что вместе они справятся. Коля провожал каждого до калитки, обнимал, смотрел вслед.

Последней уходила Ульяна.

– Коль, – сказала она, остановившись в дверях. – Ты правильно сделал, что приехал.

– Я и не мог иначе, – ответил он. – Это мой дом.

– Да. – Она улыбнулась – той самой улыбкой, которой улыбалась всегда, с детства. – Дом.

Она ушла. Коля стоял на крыльце, глядя, как её фигура растворяется в сумерках. Рядом бесшумно появился Кузьма, потёрся о ноги.

– Ну что, старик, – сказал Коля, глядя на кота. – Дождёмся?

Кот мявкнул коротко и посмотрел в сторону леса.

Там, над верхушками деревьев, начало разгораться что-то красное. Едва заметное, почти невидимое – но оно было.

Коля сжал кулаки.

– Дождёмся, – сказал он. – И встретим.

–

Ночь опустилась на село тихая и тёплая. В доме Леры горела лампада, разгоняя тьму по углам. Коля сидел на крыльце, глядя на звёзды, и думал о том, что завтра всё начнётся сначала.

Где-то в лесу, на старом кургане, пульсировал красный свет. Он рос, набирал силу, и в его глубине угадывались очертания – те, что ждали тысячу лет.

Кузьма сидел рядом и смотрел туда же.

– Ты тоже видишь? – спросил Коля.

Кот моргнул.

– Значит, не показалось.

Он погладил кота по голове, поднялся и пошёл в дом. Завтра будет трудный день.

А пока – ночь.

И они вместе.

Глава 3. Анюта

Ульяна легла спать затемно, но сон не приходил. Камень на груди пульсировал ровным, успокаивающим теплом – слишком ровным, слишком спокойным для того, что творилось вокруг. Она лежала на спине, глядя в потолок, и слушала, как дышит дом. Карина с детьми давно спали, Кузьма устроился в ногах, свернувшись рыжим клубком, и только изредка подёргивал ухом – ему тоже снилось что-то своё, кошачье.

Мысли путались. Разговор за столом, фотографии Тани, дневник Максима, красный свет на горизонте – всё это крутилось в голове, не давая покоя. Ульяна закрыла глаза и попыталась дышать ровно, как учила бабушка Агафья: вдох – задержка – выдох. Вдох – задержка – выдох.

Тепло от камня разлилось по телу, и она провалилась в сон.

Сначала была тишина.

Не та, что бывает в доме ночью, а другая – абсолютная, ватная, в которой даже собственное сердце билось беззвучно. Ульяна стояла по колено в воде, и вода была тёплой, почти горячей, но не обжигала – просто обволакивала, тянула вниз.

Вокруг – туман. Густой, молочный, он скрывал всё, кроме нескольких метров перед глазами. Ни деревьев, ни неба, ни горизонта – только белая муть и вода под ногами.

– Ульяна, – позвал голос.

Тихий, печальный, он шёл отовсюду и ниоткуда. Ульяна повернулась – и увидела её.

Анюта стояла в двух шагах, босая, в длинном белом платье, которое намокло и облепило худенькое тело. Светлые волосы свисали мокрыми прядями, и в них запутались светлячки – они слабо мерцали, то загораясь, то угасая. Девочка улыбалась – той самой улыбкой, которой улыбалась при жизни, когда была счастлива.

– Ты пришла, – сказала Анюта. Голос её звучал как шелест камыша, как плеск воды, как далёкий детский смех.

– Ты звала, – ответила Ульяна.

Анюта кивнула и протянула руку. Ульяна взяла её – пальцы были холодными, но не ледяными, а просто иными, неживыми, как вода в роднике.

– Идём, – сказала Анюта. – Я покажу.

Они пошли сквозь туман. Вода под ногами стала твёрже, превратилась в тропу, и Ульяна вдруг поняла, что идёт не по болоту, а по старой, давно забытой дороге. Слева и справа проступали очертания – камни, поросшие мхом, покосившиеся столбы, остатки древних строений.

– Где мы? – спросила Ульяна.

– Между, – ответила Анюта. – Там, где время течёт иначе. Где память не умирает.

Она остановилась и показала рукой вперёд.

Туман рассеялся.

Они стояли на краю поляны. В центре её возвышался курган – невысокий, поросший травой, с покосившимися деревянными идолами по краям. Идолы были старыми – очень старыми, их лица стёрлись, но в каждом угадывалось что-то человеческое и одновременно чужое. Глаза-щели, рты-провалы, руки, сложенные на груди.

А над курганом пульсировал свет.

Красный.

Он шёл из самой глубины земли, пробивался сквозь траву, сквозь камни, сквозь время. Он пульсировал в ритме сердца – бум-бум-бум – и с каждым ударом становился всё ярче, всё ближе.

– Что это? – прошептала Ульяна, хотя уже знала ответ.

– Место силы, – ответила Анюта. – Самое древнее в этих лесах. Здесь когда-то люди приносили дары. Здесь рождались страхи. И здесь он спит.

– Первородный?

– Да. И Бабай – его часть. Они связаны. Крестик, в котором вы заперли Бабая, треснул. Он почти свободен. А Первородный чувствует это и тянется к нему. Если они соединятся…

Анюта замолчала.

– Что тогда? – спросила Ульяна.

– Тогда страх станет бессмертным. Он будет жить в этом лесу всегда, питаться каждым, кто войдёт. И никакие договоры не помогут. Леший уйдёт вглубь, кикимора замрёт, люди забудут дорогу к своим домам. Здесь будет только тьма.

Ульяна смотрела на курган, и внутри неё поднималась тяжесть. Такая знакомая, такая древняя – та самая, что когда-то заставляла её молчать.

– Сколько у нас времени? – спросила она.

– Мало, – Анюта подняла на неё глаза. В них стояли слёзы – прозрачные, как роса. – День. Может, два. Каждая ночь делает его сильнее. Вы должны успеть до того, как красный свет коснётся неба.

– Что нам делать?

– Идите к кикиморе. Она помнит те времена. Она знает, как подойти к кургану. Потом – к лешему. Он даст силу. А потом… – Анюта запнулась. – Потом будет жертва.

– Какая жертва?

Девочка не ответила. Она смотрела куда-то в сторону, и в её взгляде было столько печали, что у Ульяны защемило сердце.

– Ты знаешь, – сказала Анюта. – Ты всегда знала. Чтобы закрыть проход, нужно отдать что-то взамен. Что-то очень дорогое.

– Кто?

– Не спрашивай. Ты узнаешь, когда придёт время. А теперь просыпайся. И поторопи их. Пожалуйста.

Она коснулась щеки Ульяны – и прикосновение это было таким холодным, что Ульяна вздрогнула.

– Подожди, – сказала она. – А ты? Ты будешь там?

Анюта улыбнулась. Впервые за всё время светло, почти счастливо.

– Я буду, – сказала она. – Мы все будем. Игнат, мама, те, кого вы спасли. Мы поможем. Обещаю.

Она начала таять. Сначала исчезли руки, потом лицо, потом платье. Только светлячки, запутавшиеся в волосах, ещё мерцали мгновение – и погасли.

– Поторопись, – прошелестело в воздухе. – Пожалуйста.

Ульяна открыла глаза.

В комнате было темно. За окном только начинало сереть – до рассвета ещё далеко. Кузьма сидел на подоконнике и смотрел на неё немигающим взглядом. Камень на груди жёг так, что, казалось, оставлял ожог.

Ульяна села на кровати, прижала ладонь к груди. Камень пульсировал в том же ритме, что и красный свет во сне. Бум-бум-бум.

– Она была здесь, – прошептала Ульяна. – Анюта.

Кузьма мявкнул коротко – то ли подтвердил, то ли поторопил.

Ульяна вскочила, натянула платье прямо поверх ночной рубашки, сунула ноги в сапоги. Волосы пришлось просто откинуть за спину – заплетать было некогда.

– Карина! – крикнула она в коридор. – Я к Лере! Детей не выпускай!

Из спальни донёсся сонный голос сестры, но Ульяна уже выбегала на улицу.

Утро встречало её холодом и тишиной. Роса блестела на траве, где-то далеко запел первый петух, но в этом пении не было радости – только тревога. Ульяна бежала босиком, не чувствуя холода. Сапоги она так и не надела – держала в руках.

Камень пульсировал, отсчитывая секунды.

В доме Леры уже горел свет. Ульяна влетела на крыльцо, распахнула дверь и замерла на пороге.

Все были там. Коля, Лера, Таня, Стёпа, Максим, Никиты, Лариса. Они сидели за столом, пили чай и о чём-то говорили. Увидев Ульяну, замолчали.

– Ты чего? – Коля встал ей навстречу. – Что случилось?

– Анюта, – выдохнула Ульяна. – Она приходила. Во сне.

Она подошла к столу, села на свободное место. Кузьма, увязавшийся следом, запрыгнул ей на колени и замер, глядя на всех жёлтыми глазами.

– Рассказывай, – коротко сказал Стёпа.

Ульяна рассказала всё. Про туман, про Анюту, про курган с идолами, про красный свет и про жертву. Говорила быстро, но чётко, стараясь не пропустить ни одной детали. Когда замолчала, в комнате повисла тишина.

– Жертва, – тихо повторила Лера. – Она сказала про жертву?

– Сказала. Но не сказала, кто.