Джин. Любое желание - твое

Глава 1

Данная книга содержит откровенные сцены сексуального характера, включая описания различных кинков (специфических предпочтений) и практик. Предназначено исключительно для лиц старше 18 лет. Некоторые сцены могут включать элементы доминирования и подчинения, силовой игры, а также другие сцены откровенного содержания, которые могут подойти не всем читателям.

Настоятельно рекомендуется соблюдать осторожность. Продолжая чтение, вы подтверждаете, что достигли совершеннолетия и даете согласие на ознакомление с данным контентом.

***

Два года. Два года, как я в этом городе. Два года чудовищных смен в больнице имени Семашко, бесконечных переработок, ночей, проведённых скрючившись на продавленном диване в ординаторской. А долг, который привезла с собой из Сибири, казалось, и не думал таять — только рос, обрастая процентами, как плесень на стенах моей коммуналки.

Моей зарплаты — двадцать пять тысяч, смех, да и только — едва хватало на комнату, гречку и проездной. Накопления? Их не существовало в природе. Каждая копейка уходила на кредит за медицинский колледж и выживание в большом городе, который не спит. Хотя в Питере он скорее хмуро дремлет, кутаясь в сырость и плача мелким дождём.

Я потянулась за кофе, когда на телефоне выскочило уведомление. «Оплатите электроэнергию до завтрашнего дня: 7 832 ₽».

Я заблокировала телефон, засунула его в карман халата. Тупая боль пульсировала за глазами. На карте оставалось шесть тысяч двести. Опять не хватает. Опять. Этот город пожирал меня, пережёвывал и выплёвывал, как дешёвую жвачку.

— Яблонева! — резкий голос старшей медсестры Галины Ивановны вонзился в мысли, как скальпель. — Хватит в телефоне тут сидеть, бегом в реанимацию! Валентин Викторович уже минут десять ждёт!

Желудок сжался. Валентин Викторович Резерфорд. Заведующий отделением, лучший хирург больницы, человек, одним взглядом способный отправить интерна в нокаут. Высокий, черноволосый, с такими тёмно-карими глазами, что они казались почти чёрными. Он жил в элитном поселке под городом, носил часы, на которые я год копила бы, и пахло от него не больничной хлоркой, а дорогим парфюмом. Я всегда старалась держаться от него подальше. От него исходила опасность. Не та, криминальная, а другая — опасность возжелать то, что тебе не по карману.

Я затянула резинку на хвосте, расправила плечи и быстро зашагала по коридору. Мимо пикающих кардиомониторов, мимо застарелого запаха хлорки, который, кажется, въелся в стены ещё со времён блокады. Очередная смена. Очередная бессонная ночь.

И всё равно. Сколько не впахивай — денег нет.

Но я всегда хотела быть медсестрой. С детства, когда читала книги о милосердии в библиотеке крошечного сибирского городка, представляла себя в накрахмаленной шапочке, с тёплой улыбкой помогающей людям. Я сильно боролась за эту мечту: вкалывала как проклятая с четырнадцати лет. Ночами зубрила анатомию при свете настольной лампы, расставляла товары в «Пятёрочке», мыла полы в придорожном кафе, толкалась в очередях в учебной части — только чтобы вырваться из той дыры, где отец давно спился, а мама сватала меня за престарелого соседа-извращенца.

Но это... То что у меня было сейчас — это была не та жизнь, о которой я так мечтала.

Питер, культурная столица, город белых ночей и разводных мостов. Для туристов — романтическая сказка. Для таких, как я — коммуналка на Василеостровской, где стены в жутких подтёках, батареи чуть тёплые, а сосед, алкаш дядя Толик, каждую ночь слушает шансон и материт правительство.

Я снимала комнату — восемнадцать квадратов с тараканами. Это была и моя спальня, и кухня, и всё сразу. В углу газовая плита с ржавыми конфорками, рядом продавленный диван, на котором я спала, ела и плакала.

Десять тысяч — комната. Пять — коммуналка и интернет. Пять — еда. Гречка, макароны, курица по акции. Пять — прочее: таблетки от головы, прокладки, порошок. И в конце месяца — ноль. Иногда занимала у Галины Ивановны до зарплаты, просто чтобы дотянуть.

С Галиной Ивановной мы сдружились на почве вечного безденежья и нелюбви к заведующему. Она хотя бы снимала студию в Купчино, а не угол в коммуналке. В этом я ей немного завидовала.

И ради чего всё это? Ради четырнадцатичасовых смен, которые высасывали все соки? Ради того, чтобы носиться по больнице, выслушивать претензии от врачей и менять утки лежачим старикам? Ради того, чтобы есть всухомятку в подсобке и плакать в кабинке туалета, когда накрывало окончательно?

Я просто хотела помогать людям. Я не подписывалась на то, чтобы страдать и выживать из-за того.

— Яблонева.

Я подняла голову. Валентин Викторович стоял у моего поста, протягивая историю болезни пациента. Даже не взглянул на меня, изучая анализы. Дорогой пиджак сидел на нём безупречно, выгодно подчёркивая широкие плечи, тёмные волосы с лёгкой проседью на висках были аккуратно уложены. От него точно пахло свежестью и деньгами.

— Зайдите в двести третью, снимите ЭКГ и проверьте сатурацию. У больного ночью падало давление.

Я взяла карту, кивнула. Пальцы на секунду коснулись его — случайно, когда забирала бумаги.

— Хорошо, Валентин Викторович.

Он ничего не ответил. Развернулся и ушёл в ординаторскую. Для него я была просто приложением к капельнице. Функцией. Медсестра Яблонева из двадцать второй палаты. Ни имени, ни лица.

Я вздохнула, размяла затекшую шею и поплелась работать.

***

Смена кончилась далеко за полночь. Тело ломило так, будто по мне проехались трамваем, голова гудела от недосыпа, и есть хотелось зверски. Больничная столовая закрылась ещё в восемь, да я бы там всё равно ничего не взяла — цены бешеные.

В кошельке жалобно звенело пятьсот семьдесят рублей. Хватит на шаверму в ларьке у метро и, может, на самый маленький стакан капучино из автомата.

Я накинула пуховик прямо поверх формы — в Питере в марте промозгло, сырость пробирает сильно, а ветер с Невы продувает насквозь. Я вышла на улицу и зашагала к метро.

У ларька с шавермой, несмотря на ночь, толпился народ: дальнобойщики, уставшие курьеры, пара поддатых парней в спортивках. Вкусно пахло жареным мясом, луком и сыростью реки.

— Пожалуйста, две шавермы, одну без лука, и лепешку, — кивнула я узбеку в фартуке.

Забрала еду, отошла к столбу, врытому в асфальт. Достала телефон.

СМС от Галины Ивановны: «Сонь, ты как? Я на смену завтра, может, пересечёмся? Кофе беру с собой, угощаю».

Уведомление из приложения банка: «Поступление зарплаты: 22 000 ₽».

Я усмехнулась. Ай, молодцы, обсчитали на три тысячи, как обычно. В бухгалтерии уже привыкли — напишешь заявление, они через месяц доплатят, будто одолжение сделают.

Я затушила экран, медленно выдохнула, чувствуя, как вес этого дня давит на плечи сильнее обычного. Просто под конец месяца, наверное, всегда тяжелее.

И тут я услышала чьи-то голоса.

Два мужика стояли чуть поодаль, курили «Парламент» и разговаривали вполголоса, но ветер доносил обрывки до меня.

— ...Слушай, вчера одна вообще космос была, — говорил один, лысоватый, в черном пуховике с меховым воротником, выпуская дым. — Молодая, свежая, губы такие... ну ты понял. Грудь — закачаешься. Не то что наши обрюзгшие бизнес-вумен с их вечными проблемами.

Второй мужик, с аккуратной бородкой, хмыкнул, поправляя шарф цвета бордо.

— И почём нынче такое удовольствие?

— Пятьдесят косарей. Но оно того стоит, — лысоватый довольно затянулся. — Ты бы видел, как она двигалась... Мы с ней в машине, она сверху, и так наклонялась, что я чуть не кончил сразу. Грудь перед лицом, соски твёрдые, она ими прямо по губам водила. А потом она встала раком на заднем сиденье, и я её драл так, что стекла запотели. Она стонала — не притворно, а взаправду, я такие вещи чую. Горло драла знатно, аж скулы сводило. И знаешь, что самое кайфовое? После этого самого она не убежала, а ещё минут двадцать лежала рядом, позволяла себя гладить. Такая тёплая, податливая, ласковая ещё...

Я застыла с открытым ртом, с шавермой в руке. Пятьдесят тысяч? За интимную встречу?

Я сразу почему-то представила, сколько смен в реанимации мне нужно отработать, чтобы получить эти деньги. Два месяца.

— Да ладно, пятьдесят кусков за час? — присвистнул бородатый, и в его голосе послышалась зависть. — Какая-то завышенная цена.

— Цена оправдывает себя, поверь. Это тебе не шалава с вокзала. Элитка. Бар «Джин», слышал, может? На Фонтанке, почти у самого Летнего сада. Там только по записи и для своих. Девочки — модели, студентки, даже замужние есть, которым скучно. Чисто, красиво, конфиденциально. Никакой пошлости, всё чинно-благородно. Прекрасный сервис.

— И часто ты туда?

— Раз в неделю точно. Жена ничего не знает, а мне разнообразие нужно. Эти девушки знают, чего хотят мужчины, и не строят из себя недотрог. Они приходят за тем же, за чем и мы — за удовольствием и деньгами. Честный обмен.

Мужчины затушили сигареты о железную урну и пошли к тёмному джипу с тонированными стёклами, припаркованному у обочины. Номера красивые, с тремя девятками. А я стояла в оцепенении, сжимая картонный стаканчик с остывшим чаем так, что он затрещал. В ушах пульсировало: «Пятьдесят тысяч... пятьдесят тысяч...».

Бар «Джин»… Место, о котором не говорят вслух. Место, где девушки зарабатывают пятьдесят тысяч рублей за ночь. Может, и больше. За час. За два.

Я проглотила кусок шавермы, почти не жуя. Мясо показалось безвкусным картоном. Перед глазами стояла та сцена, которую описывал мужик: девушка сверху, её грудь, её стоны, машина с запотевшими стёклами, запах секса и пота. Я представила себя на её месте. Богатый мужчина, его руки на моём теле, запах дорогого парфюма, а потом — пачка красных купюр в сумочке. Хрустящие купюры.

Неожиданно для самой себя я почувствовала, как между ног стало влажно. Чёрт. Прямо здесь, у ларька с шавермой, среди пьяных парней и дальнобойщиков? Нет, нет… Стоп.

Я отогнала картинку, но тело уже отреагировало. Соски под форменной рубашкой и пуховиком затвердели так, что стало больно, и я машинально скрестила руки на груди, пытаясь унять дрожь.

Доела машинально, мысли путались. Мужики уехали, но слова их застряли в голове занозой и пустили корни глубоко в подкорку.

***

Вернувшись в свою промозглую комнату на Василеостровской, я долго сидела на диване, глядя в запотевшее окно. Сосед за стеной храпел так, что дребезжали стёкла в старых рамах.

Я разделась, натянула старую футболку и легла.

Но сон не шёл.

Я снова и снова прокручивала в голове услышанное. Рука сама скользнула под одеяло, под резинку шорт. Пальцы коснулись клитора — он был уже набухшим, чувствительным, горячим. Я закрыла глаза и позволила фантазии развернуться во всей красе.

Представила, что я в том самом баре. На мне короткое чёрное платье, которое я видела в витрине на Невском, но не могла купить — двадцать тысяч, почти вся моя зарплата. Представляю на себе ещё высокие каблуки, чулки с поясом, бельё кружевное. Подхожу к стойке, заказываю мартини. Рядом садится он — тот лысоватый из разговора. Или нет. Лучше другой. Молодой, красивый, в дорогом костюме. С волевым подбородком, тёмными глазами, как у Валентина Викторовича, только без этой ледяной отстранённости.

Он смотрит на меня с откровенным желанием, раздевает глазами. Его рука ложится мне на колено, ползёт выше по бедру, задирая подол.

— Поехали ко мне, — шепчет он хрипло.

Мы в его машине. Кожаный салон пахнет дорого. Он целует меня жадно, влажно, кусает губы до крови. Я чувствую его член через брюки — твёрдый, большой. Спускаюсь ртом, расстёгиваю ширинку, беру его в рот. Он стонет, запуская пальцы в мои волосы, насаживая глубже, почти до рвотного рефлекса. Я давлюсь, слёзы выступают на глазах, но мне нравится, нравится чувствовать его дрожь, власть над ним, его желание. Я облизываю головку, провожу языком по уздечке, беру глубоко, насколько могу.

— Чёрт, какая же ты... — выдыхает он, откидывая голову на подголовник.

Потом он перекидывает меня через сиденье, ставит раком, задрав платье до талии. Я чувствую, как холодный воздух касается влажной промежности, как головка члена скользит по моим мокрым половым губам, дразнит клитор, ищет вход. И когда он входит — резко, глубоко, на всю длину, — я вскрикиваю, впиваясь ногтями в кожу сиденья. Он двигается во мне, грубо, ритмично, растягивая стенки, одной рукой сжимая мою грудь до синяков, другой — шлёпая по ягодицам, оставляя розовые следы.

— Да, ещё, ещё, — мычу я, уткнувшись лицом в кожаное сиденье, подаваясь назад навстречу, ловя каждый толчок. Член трётся там, внутри, о самую чувствительную точку, и я чувствую, как приближается оргазм, как напрягается низ моего живота.

Пока я красочно фантазировала об этом, мои пальцы тем временем уже вовсю работали, нажимая на клитор, входя в себя двумя сразу. Я кусала подушку, чтобы не застонать в голос — стены тонкие, все услышат. В голове мелькали обрывки: купюры, его руки на моей талии, мои соки, текущие по бёдрам. Я представила, как он кончает в меня, как горячая влага заливает стенки влагалища толчками, вытекает, капает на сиденье. А потом он достаёт пачку купюр и небрежно бросает её на сиденье рядом с моим лицом.

Волна накрыла меня с головой, выгнула дугой. Я зажмурилась, прижимая ладонь к промежности, чувствуя, как мышцы сокращаются в сладких судорогах, как пульсирует клитор под пальцами. Несколько секунд лежала так, тяжело дыша, приходя в себя.

Потом я открыла глаза. Темнота, запах сырости, храп соседа, мышиный шорох за плинтусом.

Я не такая.

Но рука всё ещё была влажной от моего собственного возбуждения из-за этих мыслей.

Я встала, вытерла пальцы о футболку, на ватных ногах еле дошла до стола, взяла телефон. Пальцы слегка дрожали, когда я забила в поиск: «Бар Джин СПб».

Сначала ничего. Потом — единственная ссылка. Сайт-одностраничник. Минималистичный, на тёмном фоне — изображение бутылки джина, переливающейся неоном. Никаких фотографий девушек. Никаких пошлых обещаний. Только адрес в центре города — набережная Фонтанки, почти у Летнего сада, в тихом переулке — и надпись витиеватым шрифтом:

«Джин исполняет все твои желания».

Я сглотнула. Закрыла сайт. Выключила телефон.

Нет, я не такая. Я медсестра. Я приличная девушка из неблагополучной семьи, которая вырвалась, выучилась и работает.

Но пятьдесят тысяч...

Пятьдесят тысяч — это пять месяцев аренды. Это новые зимние сапоги, наконец, вместо этих вечно мокрых промокашек, в которых ноги мерзнут. Это возможность поесть нормально, купить разные фрукты и овощи, а не гречку на месяц вперёд.

Я закрыла глаза. В голове было пусто. И пустота эта пугала.

Но мысль о баре «Джин» уже пустила свои корни. И между ног, несмотря на только что пережитый оргазм, снова приятно заныло.

Глава 2

Я поплотнее запахнула пухо