На золотом крыльце – 2
Глава 1. Порядок в голове
Я стоял у ворот колледжа, сунув руки в карманы спецовки, и смотрел на робота-уборщика.
С техникой всегда так: в какой-то момент наступает необходимость что-то в ней крутить и куда-то ее тащить. И хорошо, если с помощью другой техники! Тут вроде бы ничего сложного не случилось: роботик всосал в себя слишком много алюминиевых банок из-под нулевочки и энергетиков, зажевал все это полиэтиленовым пакетом и теперь немножко сошел с ума. Он просто бодал дерево, вот и все.
– Ты творишь какую-то дичь, маленький железный братец, – задумчиво проговорил я. – Остановился бы ты, а? Мне надо из тебя достать все это барахло и перезагрузить систему. Если поможет – поедешь себе дальше работу работать. Если нет – оттащу тебя к Людвигу Ароновичу, к твоим собратьям. Что-то у вас повальное несварение какое-то.
Уборщик пиликнул что-то на своем, на роботском, и замер – как будто реально понял. Я мигом подскочил к нему и ткнул кнопку экстренного выключения.
– Пиу-виу-виу-у-у-у… – меланхолично заявила машинка и перестала подавать признаки жизни.
– Ага-а-а! – обрадовался я, достал мультитул, выщелкнул отвертку и принялся за работу.
Я все никак не мог привыкнуть к магии до конца! Вытаскивая контейнер с мусором из нутра уборщика, я запоздало подумал, что выключить его мог и дистанционно, телекинезом. В конце концов, нажать кнопку – это не поднимать стокилограммового уборщика! Да и винтик можно выкрутить тоже магией…
Но это уже как с решебниками по математике, которыми я какое-то время пользовался в интернате. Если использовать на постоянной основе – очень быстро тупеешь. Оно прямо физически ощущается. Я сильно боялся стать зависимым от новых способностей и потому порой заставлял себя работать руками, как раньше. Тренировки – это хорошо, но если всякий раз, чтобы открыть двери, станешь дергать за эфирные нити – превратишься в идиота.
Емкость из прочной пластмассы подалась, и я удивился ее весу. Тяжеленькая! Это сколько там банок-то? Подставив большой черный мусорный пакет, выгрузил хлам туда и уже сунул руку внутрь робота, чтобы попробовать извлечь зажеванный в фильтре полиэтилен, как вдруг почуял… что-то! Что-то в эфире!
Какая-то хреновина фонила магией из мусорного пакета! Оставив в покое робота, я распахнул пакет пошире и уставился на груду барахла внутри. Ничего необычного там высмотреть не удалось, так что, закрыв глаза, я обратился к эфирным нитям. Каждый кусок бумажки, металла или пластика был мне подвластен, каждая мусорина! Шевели – не хочу! Все, кроме одной.
Вокруг оранжевой банки с надписью: «Пивной напиток „Легкий“» серебряные ниточки завивались спиралями и отзывались как-то криво.
– Так! – проговорил я, встал и снова сунул руки в карманы. – Придется тебе, железный братец, потерпеть без перезагрузки.
Ситуация возникла явно нештатная. Получается, поломка целой кучи уборщиков вполне могла иметь под собой более серьезное обоснование, чем чрезвычайное количество мусора после выпускного. Но никакого экстренного канала и средства связи у меня не имелось! Я не препод, чтобы микронаушник в ухе носить, и смартфон пока не купил, хотя денег уже хватало. Тупо взять – и побежать за Людвигом Ароновичем? Кузевичем? Директором? А ну как…
Раздался басовитый, мощный, требовательный сигнал клаксона. Вздрогнув, я глянул в сторону ворот.
Огромный, черный, сверкающий лаком и хромом электрокар стоял на дороге у въезда в колледж. Машина походила на старинные авто с двигателями внутреннего сгорания. Она как будто прибыла сюда прямиком из эпохи Интербеллума – годов эдак из двадцатых или тридцатых прошлого века. Просто космический корабль на колесах, а не машина!
Хлопнула дверь, на свет Божий вышел водитель.
– Офигеть, – сказал я, продолжая глядеть на мир в эфирном диапазоне.
Он был страшен. Молодой еще мужчина возрастом около тридцати лет, с худым, угрюмым лицом и львиной гривой светлых волос – в эфире он выглядел как чудовищный черный спрут. Его аура представляла собой скопище шевелящихся щупалец, которые непрестанно находились в движении, исследуя и проверяя на прочность все вокруг. Всё, чего они касались, кажется, содрогалось и хотело спрятаться, защититься от такого скверного внимания.
Да что там – я видел, как по ту сторону купола птицы спорхнули с деревьев и помчались прочь от мрачного визитера, а деревья, по-летнему зеленые и свежие, как будто поникли и стали увядать.
Мимо меня пробежал Борис Борисович – преподаватель пиромантии, тот самый вспыльчивый мужик, который едва не сожрал меня во время вручения диплома. Вспыльчивый пиромант, а? Каламбуры – это просто то, что нужно в такой ситуации.
– Стой на месте, Титов, и не двигайся! – рявкнул он. – Просто ни шагу, понял?
Я вообще-то не делал ничего такого, чтобы на меня орать. Я, наоборот, пользу приносил, с роботиком вот разбирался.
Штука, похоже, была в том, что тип на черной тачке одним своим появлением пронял главного нашего огневика до печенок. Кроме него от главного корпуса к воротам торопились Кузевичи – оба – и еще какой-то препод: седой, коротко стриженный, похожий на бывшего военного. Все – сильные маги, ветераны с боевым или хтоническим опытом, преподаватели Экспериментального колледжа! Вот это делегация! Нас с Барбашиным месяц назад так не встречали.
Явно нервничает педколлектив! Но оно и понятно, этот на черной машине – монстр еще тот.
Ворота открылись. Борис Борисович вышел наружу и сблизился с заезжим магом… Темным! Однозначно – тот мужчина был темным, хотя я ни разу до этого и не сталкивался с обладателями этого дара. Я не слышал всего их разговора, только последнюю фразу:
– …Конечно, нет проблем, ваша милость. Если доставите к месту прохождения военно-хтонической практики самостоятельно – можете забирать домой.
Пиромант махнул рукой, к ним подошел Кузевич с планшетом, и они записали что-то на видео, под протокол. Наверное, заявление какое-то, формальность.
– Мы закроем ворота, такие правила, ваша милость!
Меня аж покоробило – между собой преподаватели общались по имени-отчеству, хотя имелись среди них и родовитые аристократы. Но никто не чинился, все относились к формальностям спокойно. А тут – «ваша милость». Подумаешь! Но я стоял помалкивал. Ворота меж тем действительно закрылись, и Кузевичи, синхронно повернувшись, двинулись по направлению девчачьей общаги.
Я все смотрел на эту машину и на темного мага, который уселся на капот и буравил взглядом ворота. Его эфирные щупальца при этом время от времени зондировали купол – защиту колледжа – и от этого по ней расходились круги, как если бы кто-то бросил камень в воду. Мне казалось – этот чародей продумывает план штурма или что-то вроде того…
А потом на авансцене появились новые действующие лица.
Во-первых, сквозь парк шел Людвиг Аронович, опираясь на кусок полипропиленовой трубы, как на трость – его все еще штормило от чайка, несмотря на мою зачистку и некие другие меры, которые он предпринял самостоятельно. Надо будет спросить его – что он там такое сделал, ведь явно стал поправляться… Я помахал старому столяру, и он сменил траекторию движения.
Во-вторых, из женского общежития выпорхнула Ермолова и двинулась к воротам. Вместо форменных блузки и юбочки на Эле в связи с дождливой прохладной погодой был надет бежевый плащик с пояском и какие-то легкие брючки. Кудри развевались на ветру, в руках она держала небольшой саквояж, каблучки туфелек цокали по тротуару.
Девушка увидела меня и замерла на секунду в явном сомнении. Почему-то и ее поза, и ее тревожные влажные глаза – все это напомнило мне олененка, которого я когда-то видел на опушке леса, в Лукоморье. Хрупкая, беспокойная красота.
Ермолова еще раз посмотрела на машину за воротами, потом – на меня, что-то сказала сопровождавшему ее Кузевичу и быстро пошла в мою сторону. У меня забухало сердце. Мы с ней не общались уже два дня, виделись только в столовой пару раз, и она говорила «привет!», и я отвечал ей тоже «привет!». Честно говоря, у меня не было желания выяснять отношения. Она сама убежала и, если бы хотела – завязала бы со мной потом разговор, я не прятался в отличие от некоторых. Да еще и эта подслушанная беседа – черт знает что!
– Титов, – сказала она, подходя. – Я сегодня уезжаю домой.
– Ага. – Я старался не смотреть на нее. – Счастливой дороги. Удачно добраться.
– Миха-а…
– Что – «Миха»? – Я не выдержал и посмотрел ей в глаза. – Что?
Теперь она потупилась, ее щечки наливались румянцем.
– Миха, выбрось все, что было, из головы, пожалуйста, – тихо проговорила она. – Так будет намного лучше.
– Знаешь что?.. Ты… – Я едва сдержался.
«Ты втираешь мне какую-то дичь» – вот что я хотел ей сказать. Но выдал что-то более нейтральное.
– В сентябре поговорим – вот что я произнес. – Если захочешь. До свидания, Эльвира.
– До свидания, Михаил.
И она ушла к воротам, два раза оглянувшись. А когда створки открылись – уже не оборачивалась, побежала к этому страшному мужику, а он встал с капота и подался ей навстречу, сделал пару шагов вперед и обнял ее.
– Привет, малая! – ухмыльнулся он.
– Клавдий! – В ее голосе слышалась искренняя радость.
Определенно, они были родственниками, судя по манере общения и коротким объятьям. Брат, что ли?
– Какая отвратительная рожа, – проговорил Людвиг Аронович, приближаясь. – Верфлюхтер блютигер швайнехунде хенкер! Ты только посмотри на него, мин херц!
– На кого? – На душе у меня было препаскудно.
– На Клавдия Ермолова, на кого ж еще? Чудовище почище хтонических! Можешь спросить у Ави, своего соседа, как наследник Темного клана вел войну с Железноводскими гномами год назад и скольких отважных хэрсиров предал лютой смерти лично. Бёземюллер тебе расскажет… Шурке вайнзенигер мёрдер, вот кто этот Ермолов такой! – На лице у старого кхазада появилось брезгливое выражение. – Но за сестрицей своей ухаживает, глянь – дверцу открывает! Их только потому еще не вырезали под корень, что держатся темные друг за друга крепко!
Мне оставалось только кивать. А хотелось рожи корчить! Эля – сестра Клавдия Ермолова, получается. Значит, дочка Льва Давыдовича Ермолова. Эльвира Львовна! Принцесса клана, и всё такое. Я смотрел, как закрываются ворота, как Эльвира медлит перед тем, как сесть в машину, и что-то говорит своему брату, а потом все-таки скрывается внутри огромного электрокара. И машина укатывается прочь по лесной дороге.
– Так что там, мин херц? – спросил Людвиг Аронович. – Что не так с роботиком?
– Одна банка из собранных уборщиком фонит магией, – выдал я. – Вот в этом пакете. Можете кому-то об этом сообщить, а? Мне нужно пару минут.
– Сбледнул ты чего-то, – проговорил гном подозрительно. – Может, в медблок тебе?
– Я на лавочке посижу, и все пройдет, – отмахнулся я. – Все фигня.
Как она сказала? «Выбрось из головы?»
Ничего я из головы выбрасывать не собирался. А вот задвинуть куда подальше – это вполне. Слишком уж заедали меня эти мысли, слишком болезненно саднило в груди. Влюбленность? Первая любовь? Да пошло оно всё… В гробу видал!
Усевшись на скамейку, я прикрыл глаза и…
* * *
– Твою мать, – сказал я, оглядываясь. – Не Библиотека, а фан-клуб Ермоловой. Даже как-то стыдно.
У меня тут все было увешано плакатами с Элей, оказывается. Вот – Эля кушает личи. Вот – в прыжке, отбивает мяч над сеткой. А тут – в красном выпускном платье. А здесь у нее солнце через кудри светит. Уже и книжек половину не видно из-за этих плакатов! Так дело не пойдет!
Ничего с мясом я рвать не собирался. Аккуратно снимал, скручивал – и закидывал наверх, на антресоль. Пускай полежит! Точно так же я поступил и с неизвестно откуда появившейся целой полкой ярких блокнотов с похожими названиями. Ну, в стиле «ЧТО ОНА СКАЗАЛА», «ЧТО ОНА ИМЕЛА В ВИДУ», «ВСЕ СЛУЧАИ, КОГДА ОНА ОБЕРНУЛАСЬ» и прочая такая дичь. Все – в стопку и туда же, на антресоль. И закрыть поплотнее дверцы, до характерного щелчка. Обойдусь как-нибудь! Как там у живого классика? «Мысли завтрашнего дня», точно.
Взглянуть на влюбленность под таким углом – это было ценно. Как же все-таки сильно засирается мозг от этого необъяснимого природного явления! Но я всё расчистил, навел порядочек. Вся романтика и дурацкие переживания отправились на антресоль. Там им самое место, нечего самоедством заниматься! Не знаю, правда – как надолго поможет, но если не буду ковырять – сломаться антресоли не должны. Хоть поживу спокойно.
* * *
– Мин херц, нормально все? – постучал по тротуару полипропиленовой трубкой кхазад. – Вот сам Ян Амосович пришел. Рассказывай еще раз, какая такая пивная банка, в чем дело…
Я аж подскочил: директор был здесь! Стоял и смотрел на меня, прищурившись.
– Ага! – Я пригладил волосы, потер лицо ладонями, пытаясь прийти в себя и унять легкое головокружение после насильственного вмешательства в собственное сознание. – Вот тут, Ян Амосович, в пакете. Пивной напиток «Легкий», желтая банка. Я все остальное барахло могу подцепить телекинезом, а эту штуковину – не очень. Нити эфирные ведут себя дебильно, ни толкать, ни дергать не хотят, в кудряшки завиваются.
– В кудряшки, значит? – Полуэктов глянул почему-то в сторону ворот.
Машины, конечно, уже и след простыл. Директор засучил рукава и присел на корточки у мусорного пакета. Уже знакомые сверкающие энергетические спирали загорелись вокруг его запястий, он забормотал что-то на латыни. Банки внутри задребезжали, запахло гарью и еще чем-то тошнотворным, а потом Ян Амосович спросил усталым голосом:
– Предыдущих роботов кто проверял? Не Титов?
– Не только Титов, – признал Людвиг Аронович. – Лугзак и Шнург еще. Биба и Боба, ей-ей! Вы что, их по квоте взяли, Ян Амосович? По программе расовой терпимости? Вы видели, как они плитку кладут? Как будто в «козла» лупятся!
Полуэктов только вздохнул. Он повертел в руках таинственную банку, осмотрел ее так и эдак, удовлетворенно кивнул своим мыслям и спросил:
– А у тебя, Михаил, остальные роботы – они как себя вели?
– Просто очищал контейнер, перезапускал – и всё работало, – развел руками я. – Ничего такого в эфире.
– Надо перепроверять всё равно. Алюминиевые банки у нас на вторсырье идут, верно? Эх, не обрадуются коллеги, когда я их заставлю мусор сортировать… – Полуэктов встал и потянулся, хрустя суставами. – Студентов бы привлек, да почти все разъехались.
– А вы Бориса Борисовича возьмите, – выдал я и тут же об этом пожалел.
Оно мне надо – дичь нарезать? Просто – вырвалось. Воистину язык мой – враг мой, как говорила баба Вася.
– Это почему? – повернулся в мою сторону директор.
Отвечать не хотелось, но всякая шутка должна быть добита до конца, деваться некуда…
– Он все равно никогда ничему не рад, какая разница? – как можно более нейтрально проговорил я.
– Кхм! – крякнул директор. – Вот что! В Ревель вам только послезавтра ехать, а тебя без присмотра оставлять страшно. Людвиг Аронович, значит, уборщиков все равно чинить нужно, поэтому предупреждайте Барбашина, что Миху с собой берете – и езжайте… Где та мастерская находится, не напомните?
– Саарская Мыза, – подсказал кхазад. – Мы у Цубербюлеров обычно робототехнику ремонтируем.
На его лице поселилось явно торжествующее выражение, будто он выиграл джекпот.
– Кумовство и непотизм, значит? – ухмыльнулся директор. – Да и черт с ним, делают качественно. Саарская Мыза – опричнина, значит, проблем быть не должно. Главное – в юридики не суйтесь, лучше объезжайте.
– Ай-ой, Ян Амосович, после обеда сегодня и поедем! – Гном едва не приплясывал от нетерпения. – Давай, Миха, перезагружай уборщика, проверим – нужно его с собой брать или нет. С остальными великими делами тут наши гроссе унд вихтиге херрен разберутся.
Эти самые «большие и важные господа» и вправду собирались к месту событий. Фонящая в эфире банка их не на шутку встревожила – едва ли не сильнее, чем визит Клавдия Ермолова к воротам колледжа. Так что я постарался управиться побыстрее: перезагрузил робота, не дождался вменяемого отклика и, смирившись с неизбежным, уперся ногами и принялся толкать его к стоянке. Туда, где ждали своего часа остальные неисправные уборщики. Людвиг Аронович шел рядом со мной и трубкой-тростью постукивал. Помогать и не думал, конечно.
– Миха-а-а, щас мы с тобой начнем делать наши дела. Прямо сегодня! Ты, главное, меня слушай и не дури… В Саарской Мызе первый клиент будет. – Он говорил негромко. – Вот что со мной сделал – то же самое с ним сделай. А физиологию мы ему поправим, дас ист кля? Уж на эликсиры деньги-то найдутся.
– А вы эликсирами долечились? – не мог не спросить я. – Насколько я понимаю, такого рода зависимости – они не только на психическом, но и на физическом уровне работают…
– А я о чем говорю, мин херц? – Он покивал. – Правда, то, что в вас либе фройлен Боткина вливает после каждого поединка, на рыночные деньги пять тысяч стоит, но…
– Ого! – не выдержал я. – Одна мензурка? Пять тысяч?
– Одна мензурка, – усмехнулся он. – И это только базовое регенеративное зелье. А их ведь великое множество! Ты соображаешь, как ингредиенты для них добываются? Ну, в Хтонь сходишь – сообразишь. Но я уж отслюнявил денежек… Мне Сигурд Эрикович за шахматы побольше заплатит!
– Дались вам эти шахматы… – поморщился я. – Вы себя из-за них едва не угробили, Людвиг Аронович. Довели организм и разум до скотского состояния!
– Молчи, раз не понимаешь! – шикнул он. – Ты спас меня, мин херц, это да, и я тебе до конца жизни должен, но есть вещи, в которых ты ничего не соображаешь, и тут уж придется слушать тех, кто понимает. Ферштейн?
– Ага, – сказал я. – Так что делать будем?
– Все как сказал Ян Амосович, – пожал плечами гном. – Повезем роботиков в Саарскую Мызу, к Цубербюлерам. Но на обратном пути заедем в Творческий дом. Покушать библейской похлебки, возможно – долмы, обязательно – вкуснейших сочней… И пообщаться с одним ОЧЕНЬ ВАЖНЫМ КХАЗАДОМ!
– «Творческий дом»? – оторопел я. – Библейской похлебки? Ладно, ладно, я просто молчу и слушаю того, кто в этом разбирается, я понял…
– Вот, мин херц, начинаешь соображать. Если за шахматы он готов заплатить намного больше пяти тысяч, то сколько он может дать тебе за спасение нужного ему человека? Или – двух? Или – не только человеков? Во-о-от, вижу блеск разума в твоих гетерохромических глазах. И все законно и, главное – порядочно!
– Раз порядочно и за деньги – я в теме. – Мне ничего не оставалось, кроме как кивнуть.
Я ведь сам этого хотел!
Глава 2. Саарская Мыза
Шушпанцер Лейхенберга внушал уважение уже одним только своим видом. Кажется, если бы случился распиаренный некромантами зомби-апокалипсис, его машина стала бы настоящим уберваффе – супероружием. Огромный фургон с мощными колесами, раскладными солнечными батареями, массивным кенгурятником спереди и манипулятором сзади выглядел очень внушительно. Не хватало только бульдозерного ковша и шипов!
– Боевая машина! – похвастался Людвиг Аронович. – Броня держит пулеметную пулю. И взрыв ручной гранаты переживет. Я ее на Магнитке купил, на барахолке, у наших хэрсиров. Сняли вооружение, и все, аллес гут! Вместо десантного отсека у меня теперь грузовой, вместо оружия – инструменты, и оружие тоже…
– Что-что? – глянул на него я.
– Ничего-ничего, мин херц, грузим роботиков! – И кхазад пошел открывать заднюю дверцу.
Дождавшись, пока он спустит трап, я стал закатывать роботиков наверх. Центнер минус мусор – семьдесят килограмм в каждом уборщике точно было! Хорошо хоть кроме гусениц на брюхе у них выдвижные колесики имелись… А еще – я постоянно сыто отдувался, потому как в животе булькало: обед выдался серьезный. Нет, «свейский стол» по летнему малолюдству не готовили, но борщ с пампушками и макароны по-флотски я употребил по две порции. От местной кормежки я даже вес стал набирать, а учитывая плотный спортивный график – вес этот был очень ничего себе, в зеркало смотреть точно не стыдно! Телосложение продолжало приближаться к атлетическому.
– Ну что, справился? – поторапливал меня гном. – Шнель, шнель, Миха, у нас сразу два дела, не забывай!
Мне начало казаться, что он дурит голову с этой своей тросточкой-трубочкой, чтобы не работать. Лейхенберг был крепкий, как кусок гранита, а зелья Боткиной – очень действенные… Зачем ему этот спектакль с хромотой – понятия не имею. Так или иначе, я затолкал четверых маленьких железных братцев в бывший десантный отсек, вытер пот со лба и полез в кабину.
– Поехали? – уточнил я.
– Барбашину твоему только позвоню. Ты у нас – лицо поднадзорное, мин херц, так что доложить надо.
Он отзвонился куратору, а потом – взялся за руль. Машина тяжко тронулась с места и, слегка гудя мощным электромотором, покатила в объезд территории колледжа, вдоль самого барьера. Когда мы выезжали через ворота, над нами завис квадрокоптер опричников и следовал дальше над крышей фургона – все время, пока мы ехали до Саарской Мызы.
Я уже навскидку отличал опричные, земские и доменные-удельные населенные пункты. На самом деле разница бросалась в глаза. Видишь стекло, пластик, траволаторы, гироскутеры, парящие в воздухе дроны-доставщики? Люди в унисекс-комбезах и другой функциональной, но странноватой одежде и с кучей гаджетов в руках и на головах? Это опричнина, царство современных технологий и академической магии.
Если перед вами скучные, серые, явно депрессивные, но вместе с тем уютные городские пейзажи – значит, проезжаем земщину. Как выглядит земщина? Панельные многоэтажки, белье на ржавых балконах, бабушки у подъездов и мужики в беседках. Частный сектор из домов со ставенками, с курами у калиток и котами на заборах. Бетонные опоры с аистиными гнездами и кедами на проводах, нестриженые газоны с лохматой травой и полевыми цветами, над которыми бабочки летают… Так как-то.
Юридики, или – если угодно – домены, уделы, выглядели по-разному, очень эклектично. Огромные, чуть ли не парящие харвестеры над плодовыми садами и телега, запряженная лошадкой, и дед в кирзовых сапогах на облучке… Самым, пожалуй, характерным признаком было открытое применение магии аристократами. Мы как раз проезжали чье-то поместье, и я увидел красочные иллюзии в небесах над шикарным особняком, демона на привязи у ворот, бьющий метров на сорок в воздух фонтан, переливающийся всеми цветами радуги, и порхающих над розарием феечек.
А еще – в юридиках обитало просто невероятное количество людей с кибернетическими улучшениями.
– Киберкрестьяне, – сказал я. – Глядите, вон коров пасет мужик со стальными ляжками!
– Он за эти ляжки кабальный контракт на десять лет подписал, – пояснил мне Людвиг Аронович. – Ну бы их к черту, такие ляжки. Хотя варикоз заработаешь – не так раскорячишься… Давай-ка объедем, как Ян Амосович советовал. Будем двигаться строго по трассе!
Вдруг у меня родилась идея, и я тут же ее высказал:
– Дадите порулить? – Вопрос вырвался сам собой.
– А ты умеешь? – с сомнением глянул на меня гном.
– Водил внедорожник деда Кости и на урукском байке катался! – гордо ответил я.
О том, что мой опыт в этом плане – два раза на одном и один раз на другом транспортном средстве – я, конечно, умолчал.
– Поломаешь шушпанцер – отработаешь, – пожал плечами кхазад. – Садись! А я пока клиенту нашему позвоню. Рули все время прямо по Красной дороге, и потом на Московское шоссе.
Я и сел. Присмотрелся, освоился, нажал на кнопку пуска двигателя, притопил педаль – и вцепился в руль, чувствуя, как трогается с места тяжеленная машина.
В отличие от Европы, в Государстве Российском никакого особенного документа для вождения не требовалось. Запрещено было водить машину до 16 лет, и только. Но и наказывали за ДТП чрезвычайно строго: если кого-то убил или покалечил – возмещаешь ущерб и отправляешься на каторгу. Если пьяный или обдолбанный при этом – публичная дыба и порка, что почти равносильно смерти. Я ехал аккуратно, медленно вел гномский фургон и чувствовал себя совсем взрослым. Ощущения – непередаваемые! Даже спину выпрямил и плечи расправил. Шофер – это звучит гордо!
В какой-то момент тот опричный квадрокоптер, что висел над нами, обогнал фургон и устремился вперед, и я с удивлением рассмотрел целую стаю таких же механических птичек, которые рванули следом за ним. Спустя полминуты над нами с гулом пролетел черный конвертоплан с эмблемой из метлы и собачьей головы.
– Ай-ой! – обрадовался почему-то гном. – Опричники полетели кому-то мозг вправлять.
А я ни разу не обрадовался. По всему выходило – на меня все еще охотились. Или не на меня – на любого студента колледжа? Всяко могло быть. Скверное дело! Недаром за Ермоловой приехал ее брат – лично! Такому никакие квадрокоптеры не нужны… На душе стало тревожно, но поскольку Людвиг Аронович и не думал нервничать – знай трепался на шпракхе с кем-то по телефону – то и я рулил себе на крейсерской скорости, посматривая на небо. Время от времени вежливо и приглашающе мигал поворотниками всем, кто хотел меня обогнать, не лихачил и вел себя вполне прилично. Когда мы проехали интересный въездной знак в виде арки и двух античных колонн, Лейхенберг, закончив наконец трепаться по телефону, сказал:
– Все, останавливай машину, будем меняться. Я вижу, как ты ездишь – тебе по городу нельзя. Если хочешь – еще дам потом порулить, на обратном пути, на трассе…
– Хочу, – откликнулся я. – Может, еще и специальность таксиста освою!
– Тьфу, какой таксист? Окстись, мин херц! Автослесарь – я еще бы понял, но таксист… Позорище! Как у тебя язык вообще повернулся? – Он долго еще ворчал и бурчал, почему-то отождествляя в своей речи таксистов и снага, как будто не бывает, скажем, таксистов-людей или таксистов-кхазадов!
Не знаю, что у него за пунктик такой был и какой таксист его в детстве обидел, но вот поди ж ты – оказывается, я наступил на его больную мозоль и был вынужден все время поездки по Саарской Мызе слушать его возмущенные выпады в сторону таксистов.
Город, кстати, хотя и считался опричным, выглядел симпатично. Саарская Мыза представляла собой прекрасную эклектику из старинной архитектуры – тенистых скверов, уютных двух- и трехэтажных зданий, церквей и административных построек конца XIX – начала ХХ веков, – и всех этих высоких технологий. И народ тут не походил на сумасшедших ученых, магических теоретиков и компьютерных гениев. Так – интеллигенция с примесью футуризма.
Только огромная сверкающая надпись «Мастерская братьев Цубербюлер» заставила Лейхенберга перестать ворчать. Мы подъехали к большому ангару, ворота которого были плотно закрыты. Изнутри доносились звуки сварки, визг шлифмашинки и гудение какого-то мощного оборудования. Гном скомандовал:
– Вылезай, мин херц, будем выгружать технику! И не сметь больше говорить такие гадости! – и громогласно посигналил, безжалостно вдавливая кнопку клаксона, и заорал в окно: – Хуябенд! Есть там кто? Открывайте!
Ворота открылись. В проеме стоял плечистый рыжебородый кхазад в сварочной маске, сдвинутой на макушку, рабочем комбинезоне и больших защитных перчатках.
– Хуябенд, старый бандит! – крикнул он. – Отстань от пацана, вы в опричнине – здесь не нужно таскать руками… Га-а-анс, выгрузи, что там нужно Лейхенбергу, на машинке!
«На машинке»? Изнутри ангара появился, грохоча огромными стальными ногами, натуральный человекоподобный робот, как в фильмах про корейскую войну, только современнее и круче. Желтого цвета! Внутри него, за прозрачным стеклом, в специальной кабинке восседал еще один рыжий гном и при помощи двух джойстиков управлял движениями гиганта. Робот был метров пять в высоту, не меньше.
– Ла-а-адно, – скривился Людвиг Аронович. – Позеры… Миха, открой им заднюю дверь, а?
Конечно, я пошел открывать дверь! Мне ужас как интересно было посмотреть на работу Огромного, пусть не Боевого, а Хозяйственного, но все равно – Человекоподобного Робота! Кого из пацанов вообще не разматывает от таких штук? Не знаю ни одного.
Вот бы в кабине посидеть, а?
* * *
Мы оперативно сделали все дела, сбагрили Цубербюлерам роботиков, так что имели полное право на пообедать. И Людвиг Аронович, как и обещал, повез меня в Творческий дом. Он и вправду так назывался!
– Сигурд Эрикович – очень уважаемый кхазад, – объяснял мне Лейхенберг. – Занимается реставрацией артефактов! А дом культуры у него для души. Там вечера поэтические проходят, выставки художественные и разные другие культурные мероприятия. Зарегистрировано как коровкин… Кровавкин? Ковёркин?
Гном задумался. А потом выдал:
– За каким бесом вам в русском языке эти авалонские термины? Есть же красивое слово – гемайнсаменарбайтенхалле!
– Коворкинг, – сказал я.
– Вот! Ковры какие-то… Хотя ковры там есть, посмотришь – обзавидуешься. Но главное, мин херц, там еще и покушать дают. При Творческом доме – Творческая кухмистерская! И, я скажу тебе как ценитель – ценителю, кормят – просто объедение. Лучший показатель – Сигурд Эрикович там сам обедать изволит. Мы его как раз застанем и все с ним обсудим, йа-йа!
Он пребывал в очень оживленном состоянии духа.
– Тебе надо попробовать библейской похлебки, – сказал он. – Всем спортсменам надо. И сочней!
– Людвиг Аронович, – прищурился я. – А ваши шахматы – это…
– Боевые големы! – рявкнул он.
– Что-что? – оторопел я.
– Ничего-ничего!
Вот это дичь так дичь! Вот это столяр! Если он не дурил мне голову, то суета и ажиотаж вокруг фигурок становилась понятной. Боевые големы… Это что же – они типа мелких диверсантов? Или в размерах растут? Подумать только: на территории магического колледжа какой-то бородач реставрирует целую армию боевых големов! Тридцать две штуки!
– Приехали, – сказал Лейхенберг. – Держи расческу, приведи себя в порядок… И вообще, снимай эту куртку свою, нужно выглядеть прилично!
Сам он действительно поправил свою тюбетейку, расчесал бороду, сменил спецовку на что-то вроде сюртука и даже нацепил на нос очки, которые держались исключительно за переносицу. И вдруг преобразился из столяра в важного мастера! Это ж надо! Вот это – магия!
Пришлось и мне снять серо-красную куртку, оставшись в черной футболке. Джинсы, кроссы и черная футболка – вполне прилично для голодранца, и для помощника столяра, и для рабочего сцены, и… Для водителя фургона – тоже очень даже! Эх, еще бы роботом порулить… Аронович тем временем зажал под мышкой коробку-доску с шахматами и полез из машины наружу. Ну, и я – за ним.
Саарская Мыза впечатляла: сквер с огромным золотоглавым белым собором, какие-то здания в неоклассическом стиле с колоннами, бульвар с зеленой зоной… Ну да – голографическая реклама, люди с бесконечным количеством гаджетов, электросамокатчики и гироскутерщики, ну и что? Главное – уютно и приятно!
И сам Творческий дом тоже внушал – эдакая серая угловатая громада с живыми картинами в окнах. Афиши планируемых мероприятий сменялись рекламой фирменных блюд здешней кухмистерской, лица музыкантов и художников, которые собирались тут проводить свои творческие вечера, меняли жизнерадостные мордашки кхазадок, предлагающих попробовать всякие кулинарные изыски. Не, ну а что? Кхазадки тоже очень симпатичные бывают, и никаких усов и бород у них нет… Или они освоили эпиляцию?
– О чем задумался, мин херц? – дернул меня за рукав Лейхенберг. – Пошли!
Ни за что на свете я бы не ответил ему, о чем задумался!
* * *
– Герр Гутцайт пока не может вас принять, но скоро спустится сам, – сказала та самая кхазадка с афиши.
Она стояла за стойкой. Румяная, голубоглазая, молоденькая, сбитненькая, с задорным выражением лица, девушка успевала варить варенье в мультиварке без крышки, помечать что-то в планшете и общаться с нами. Из мультиварки шел одуряющий запах абрикосов, все вокруг сверкало чистотой, глаза просто разбегались от обилия привлекательных элементов интерьера. Портреты, посуда, баранки в связке, баночки с вареньем и емкости с алкоголем на полках, бутылочки с молоком в холодильнике (каждая от конкретной коровы!), занавесочки, статуэточки, книжечки… Книжечки! Я завис у полки, пока Аронович делал заказ.
Отвлекся от «Штальхельма вместо подушки» за авторством Роба Лаки – отличной мемуарной книги про Вторую Великую войну – я только в тот момент, когда заботливая кхазадка уже закончила накрывать на стол и сказала:
– Ваша библейская похлебка! Обязательно выдавите лимон и капните чуть-чуть табаско.
Я удивленно воззрился на стоящую передо мной тарелку с коричнево-зеленой жижей.
– Давай-давай, – подбодрил Лейхенберг, который себе заказал долму, эдакие голубцы в виноградных листьях. – Действуй по инструкции. Тут основной ингредиент – чечевица! Тебе понравится.
И я выдавил лимон, и капнул табаско, и ухватил ложку, и принялся наяривать библейскую похлебку, поминая Авраама, Исаака, Якова и Исава, который за точно такую же похлебочку, похоже, продал право первородства братцу. И, что характерно, я его теперь прекрасно понимал! Страшно было подумать – какие на вкус будут сочни, потому что я всю тарелку сожрал секунд за сорок и хлопал глазами, пытаясь осознать свои ощущения.
– Магия, что ли? – наконец спросил я. – Что вы туда добавляете? Хочунчики?
Кхазадка рассмеялась, явно довольная, и смотреть на нее было очень приятно. А потом принесли чай с сочнями, и я понял, что за них не только продал бы право первородства, но и кабальный контракт подписал бы, пожалуй.
– Аронович, – сказал я. – Если вы больше никогда меня сюда не привезете, я вас убью.
– Не надо никого убивать, – прозвучал рокочущий бас. – Особенно – одного из моих лучших реставраторов. Хуябенд, молодой человек, и ты, немолодой старый тойфель. Рад тебя видеть в добром здравии и – с готовым моим заказом! Эрика, майне кляйне либе пупхен, принеси мне кофе на песке и вот точно такой же сочень, как у молодого человека… Не знаю вашего имени…
– Михаил Федорович Титов, – вскочил я.
Почему вскочил? Потому, что этот кхазад действительно был КРУПНЫМ ДЕЯТЕЛЕМ! И в реальном мире он смотрелся впечатляюще в своем малиновом стильном костюме, широкоплечий, с ухоженной бородой, хитрым прищуром и крепкими ручищами, сплошь унизанными перстнями. И в эфире от него не фонило – сверкало! У гнома не было ауры как таковой, просто вокруг всей его фигуры летали горящие рунные символы, целыми кольцами – как у Сатурна, а еще – созвездиями, скоплениями… Как говорил Денис Розен – «Силен!»
– Садись-садись, Михаил Федорович, – рокотал кхазад в малиновом пиджаке. – Меня зовут Сигурд Эрикович Гутцайт, я предприниматель. Предпринимаю то одно, то другое для повышения материального благополучия меня, моей семьи, этого благословенного города, всего кхазадского народа и нашего богохранимого отечества в целом.
Вот такая вот заявочка! Ни больше ни меньше. Я сел и вцепился в кружку с чаем. С нормальным, черным, раджпутским, байховым, а не со скоморошьей отравой. Самое милое дело – попивать чаек при разговоре с большими и важными дядями, можно делать вид, что занят. С Полуэктовым прокатило! Вот и теперь я помалкивал, когда Лейхенберг выложил на стол перед Гутцайтом коробку с шахматами. Сигурд Эрикович неторопливо придвинул ее к себе, отщелкнул запорчик и вынул одну из фигур – самую обычную пешку.
Я смотрел в эфирном зрении и чувствовал – статуэточка фонила. Не как та алюминиевая банка, по-другому, но – сильно.
– Зер гут, – сказал Гутцайт. – Данке шен, Людвиг Аронович. Мы в расчете, и с меня – двадцать сверху. Эрика, милая, расставь эти фигурки во-о-о-он на той полочке, у входа. А коробочку отнеси в мой кабинет, оставь на столе. Кстати, как там варенье, девочка моя?
– Подходит, зэйдэ! – Что это еще за «зэйдэ» такая – я не понимал, но по всему выходило, что они то ли дед с внучкой, то ли дядя с племянницей, может – папа с дочкой, но вряд ли.
– Михаил Федорович… – задумчиво проговорил Сигурд Эрикович. – Скажи, ты и вправду помог Людвигу Ароновичу победить пагубную зависимость от некоего снадобья?
– Эм-м-м… – Я почесал голову. – Я причастен к этому, определенно.
Лейхенберг зыркал то на меня, то на своего сородича и помалкивал.
– А ты смог бы помочь кому-то еще? Скажем, человеку творческому, с пагубным пристрастием к запрещенным веществам? – Гутцайт даже вперед наклонился.
– Без гарантии, – вздохнул я. – Хотелось бы мне сказать, что да, верите? Но я не могу. Получилось один раз. Для того чтобы делать выводы и анализировать – маловато будет!
– Видишь? – сказал Аронович. – Толковый.
– Попробуем? – продолжал пытливо смотреть на меня хозяин Творческого дома. – У меня там сверху – паренек страдает. В ванной комнате.
– Попробовать можно. – Я потер лицо. – Может быть, он должен спать или быть в состоянии… Ну, в несознанке. Я не знаю.
– Сделаем. Прочистишь ему мозги – внакладе не останешься, – пообещал Гутцайт. – И без работы – тоже. И трепаться здесь никто не будет, это само собой. Все мы понимаем общую выгоду и возможные последствия.
Я огляделся – действительно: кроме нас троих, никого больше в помещении кухмистерской не было. Поэтому – кивнул:
– Пошли паренька смотреть!
Глава 3. Паразит
Паренек ползал по стенам. Я такое на картинках видал – про изгнание беса из человека. Ну, он запихался в угол и, прижавшись спиной к стене, пытался влезть куда-то к потолку, цепляясь ступнями и ладонями за мраморную плитку Ногти он стер в кровь, на лице бедолаги отражался самый невообразимый спектр эмоций.
Мне, если честно, хотелось выйти и дверь за собой закрыть – очень стремная картина, на самом деле. Дикая дичь! Но перед кхазадами нужно было показать себя серьезным специалистом, так что… Никуда я не ушел. Я закрыл глаза и посмотрел через эфир. И никакой двери не увидел! А вот нити – они вполне работали. Сейчас мы находились на территории опричнины, бытовая магия тут была разрешена, и я счел, что могу воспользоваться телекинезом.
Ползучий пациент мог считаться по-настоящему тощим, вид имел какой-то взъерошенный и потрепанный, хоть и очевидно ухоженный. То есть рубашка и штаны его были мокрыми, но чистыми. А дырки на носках – заштопаны! Кто-то ведь штопал, заботился! Я шевельнул пальцами и потянул его телекинезом за рукава рубашки. От неожиданности этот тип икнул, прекратил попытки лезть на стену и уставился на свои руки, которые медленно, движимые рукавами, обнимали его туловище. Это было тяжеловато для меня. Ну да, я тянул одежду, а уже одежда тянула человека, но все равно на лбу у меня выступили капельки пота.
А потом я дернул его за штанину, и парнишка рухнул на пол.
– Ничего не получится, – сказал я. – Он в сознании. Не спит. Я не могу работать.
Сигурд Эрикович пожал плечами, шагнул вперед, склонился над лежащим на кафельном полу ванной комнаты бедолагой и ткнул ему в лоб одним из своих перстней.
– Ык? – удивленно булькнул паренек и вдруг обмяк.
И я увидел дверь! Это была дверь сельского туалета, ей-Богу! Деревянная, с дырочкой в виде сердечка. Ну и бредятина…
– Все, теперь можно попробовать, – кивнул я. – Мне нужно остаться с ним один на один. Пожалуйста, выйдите и не входите, пока не позову. А лучше – спуститесь в кухмистерскую.
Я надеялся, что был достаточно вежлив. Все-таки и Лейхенберг, и тем более Гутцайт – кхазады матерые, хамить им – последнее дело. Но хотя бы тонкую завесу тайны я хотел оставить. Пока они не видят, что я делаю, пока не смотрят на меня через эфир – а здешний хозяин, похоже, имел к этому способности, – у меня есть пути к отступлению. Все-таки двойная инициация – слишком редкая штука, чтобы сообщать о ней… кому угодно!
Гномы переглянулись, засопели – и пошли вниз. А я закрыл дверь ванной на щеколду, уселся на полу, прикрыл глаза и через эфир присмотрелся к виртуальной сортирной двери. Имелось некое наитие: ничего хорошего за ней меня не ждало, но делать было нечего – стоило попробовать! Открыл я ее одним коротким толчком, гораздо легче, чем врата в разум Людвига Ароновича.
И шагнул в библиотеку незнакомого паренька.
* * *
Я никогда не любил фильмы ужасов. Всякой такой дичи в обычной жизни хватает. Если не психологический триллер – так боди-хоррор, если не маньяки вокруг – так хтонические твари. Как вообще в мире, где реально существует Хтонь и ее порождения, у кого-то поднимается рука снимать ужастики про чудищ? Не иссякает фантазия киношников, выдумывают всякое: то хоббитцы детей похищают, то одни люди других людей моллюсками сырыми кормят, подумать только…
Нам кое-что из ужастиков в интернате показывали. Они вообще экспериментировали по-всякому во время обязательного кинопоказа. То откровенную порнуху включат – и пофиг, что парни и девчата вместе смотрят, то детскую сказку года выпуска эдак 1960-го, про всяких Настенек и Иванушек, то явную бодягу с телика, про Атлантиду, подземный мир, инопланетян и все такое прочее. Не знаю, зачем они это делали. Но психику мою к тому, что я увидел внутри сознания пациента, хоть как-то подготовили. По крайней мере, было с чем сравнивать…
Все тут оказалось залеплено какой-то толстой черной паутиной, даже на вид липкой и мерзкой. Книжных полок и не видать почти! Только корешки отдельных томов как будто просвечивали через это безобразие. Действительно – сияли серебром! Я подумал, что эти фолианты содержат внутри себя нечто очень важное, принципиальное для хозяина, раз даже в такой страшной обстановке они продолжали выделяться.
Мне совершенно не хотелось двигаться вперед и выяснять, что случилось с сознанием парня. Потому что, если следовать линейной логике, там, где паутина – там есть и пауки. Но действовать было необходимо. «Давши слово – держись, а не давши – крепись!» – говорила баба Вася. А я пообещал двум крутым дядькам, что разберусь, так что – будьте добры!
В следующий раз буду изучать этот, как его… анамнез! Историю болезни пациента! Сунулся фиг знает куда, как идиот! Сказали – «вещества», я и поперся. А если – не вещества? И что теперь мне с этим делать?
– Кто ты, сволочь? – уточнил на всякий случай я.
Страшно было до одури. Ну представьте: нечто похожее на комок волосьев, с кучей когтистых лапок, которых явно больше, чем у нормального паука! Не восемь, а пара десятков точно… Размером с крупную такую овчарку, не меньше! И вот это вот создание облепило лампу, вцепилось в потолок коготочками и издает мерзкие звуки. Что-то типа:
– Хэ-э-эс-с-с-с… Хэс-с-с-с-с!
Я оглянулся в поисках какой-нибудь штуковины, которую можно было бы использовать в качестве оружия. У меня, например, в библиотеке кресла имелись. Я бы телекинезом из одного ножку выломал, а потом проткнул бы деревяшкой гада в трех местах! А тут – все в паутине, ничего не понятно… Я и сам в нее влип, кроссы вон испачкал! Делать что-то было нужно, от мерзости надо избавляться… И мне в голову пришла пара идей, может, и дурацких – но других в голове моей не нашлось.
Я стал дергать за лампочки на люстре. Нити тянулись к ним – и это было прекрасно. Даже здесь, внутри чужого разума, мой телекинез работал! Не знаю почему, не знаю как – но, если бы у меня не получилось им воспользоваться в случае с Людвигом Ароновичем, я и не подумал бы впрягаться в эту работу, точно.
Так что я крутил и вертел эти лампочки, шатал их туда-сюда, а было их аж шесть штук! И наконец – звяк! Одна из них лопнула, а потом – еще и еще!
– Ащ-щ-щ! – зашевелилась тварь, которую обдало стеклянными осколками.
– Проняло! – обрадовался я.
А потом паутина под моими ногами вздрогнула, и зашевелилась, и, зараза такая, облепила мне лодыжки! С перепугу решение пришло само собой: я закрыл глаза и увидел сквозь эфир эти самые яркие книги в почти погибшей библиотеке. Они сияли даже в эфире, и мне ничего не стоило потянуться к ним телекинезом и дернуть – сначала одну, потом вторую, третью, четвертую… да, они не весили по пять кило, но их было ЧЕТЫРЕ! Никогда до этого я не манипулировал четырьмя предметами, а тут – получилось. И дальше я сделал то, за что любой библиофил проклял бы меня на веки вечные: я принялся избивать гадину книгами!
И, что характерно, сволочь и думать забыла запутывать меня этими липкими канатами, только скукоживалась и издавала странные звуки, а потом – ка-а-ак прыгнула с лампы на один из стеллажей! А я тут же уцепил парочку сверкающих книг с полок напротив – и ка-а-ак врезал паукану! Гонял его по всей библиотеке как сидорову козу! А потом догадался: распахнул дверь пошире и стал его окружать, используя сверкающие серебром тома как флажки в волчьей охоте. Шесть книг! Шесть книг я держал под контролем, и стоило лапчатому волосану только рыпнуться в ненужную мне сторону – он тут же получал хороший удар корешком фолианта. А когда монстр свалился на пол, спружинив лапами у самого распахнутого настежь дверного проема, я в два прыжка оказался рядом и врезал ему ногой с разворота. Все – в лучших традициях Руслана Королева: раунд-кик получился что надо! Тварь с каким-то электрическим писком вылетела наружу, я мигом захлопнул дверь и огляделся:
– Уборочка бы не помешала…
Паутина обвисла, превратилась во что-то вроде магнитных лент из старых кассет для плееров и магнитофонов, болталась бессмысленными клочьями… И теперь этот мусор был мне подвластен! Мелькнула мысль: получается, отстриженные волосы и выбитые зубы я тоже могу крутить и швырять телекинезом как угодно? А если… Нет, как-нибудь без боди-хоррора обойдусь!
Я вышвыривал паутину из библиотеки огромными комками через дверь, и ситуация тут становилась все лучше и лучше! Вполне себе миленько, светленько, прилично! Буквально ряды книжек поправить, пыль стряхнуть – и порядок. Ну и светящиеся книги, конечно, на места вернуть. Я мельком глянул на их названия и умилился: не зря паренька спасал.
«Мамины сказки на ночь», «Поездки к деду на дачу», «Казаки-разбойники», «Разговоры с Лёхой на кухне»… Ну и «Искусствоведение», и «Древнерусские иконы X–XVI веков» – это тоже было. И «Девичьи ножки в летний период как эталон прекрасного». Хе-хе! Но в целом… В целом правильные вещи его на краю удержали. И что-то мне подсказывало, что эта волосатая сволочь с кучей ног никак не связана с наркотическими веществами. Тут, скорее всего, причиной стало что-то другое, вероятно – злонамеренное и магическое.
Закончив наводить лоск, я вышел за дверь и…
– Офигеть теперь, – сказал я, оглядывая заляпанную черной жижей ванную. – Это тут откуда? Да не стучите вы так громко, нормально уже все, сейчас открою…
Маслянистая, пахнущая то ли мазутом, то ли – прогорклым маслом субстанция была повсюду. На дорогущей золоченой сантехнике, на мраморной плитке на витражных окнах… И моя одежда, и одежда спасенного оказались испорчены. Моя футболка! Мои джинсы! Я склонился над бедолагой и заглянул ему в лицо. Он спал! Мирно, спокойно, даже улыбался. Ну и ладно. Ну и фиг с ней, с одеждой. Отстираю как-нибудь… Вон спрошу у Розена про ту очищающую технику из «Прикладной магии…»
Телекинезом я отодвинул защелку и пояснил двум бородатым гномам, с круглыми глазами разглядывающим клоаку, в которую превратилась шикарная ванная:
– Я не знал! Оно само! И вообще – он не наркоман, у него какой-то паук в башке сидел… Так что вот! Я свое дело сделал, вон ваш паренек, спит сном младенца, посмотрите. И на стенки больше не лезет…
Гутцайт хмыкнул и, шлепая подошвами подкованных ботинок по жиже, прошел к спящему пациенту. Гном приставил ему ко лбу перстень с мизинца, и камень на ювелирном изделии загорелся глубоким зеленым светом.
– Аллес гут! – сказал Сигурд Эрикович и повернулся ко мне. – Спустись к Эрике, она даст тебе новую одежду, эту можешь выбросить…
– Не могу! – едва ли не рявкнул я, и гномы одновременно повернули головы ко мне.
– Ва-а-ас? – Гутцайт от неожиданности перешел на шпракх.
Он явно не привык, чтобы на него рявкали. Но и с голодранцами-менталистами он тоже, скорее всего, до этого дела не имел.
– Не могу выбросить, – сбавил обороты я. – Нет у меня лишней одежды! А это – отличная футболка и единственные мои джинсы. Знаете сколько они стоят?
И глаза кхазадов сразу потеплели.
– Молодцом, – кивнул Сигурд Эрикович. – Хозяйственный. Людвиг Аронович, вы этого Михаила Федоровича из виду не теряйте. И вот что… Мы хоть об оплате не договаривались – десятку я дам. Эта работа стоит больше, я знаю. Но – сам понимаешь, договор не заключали, качество не проверишь… Десятка – это нормально для первого раза.
– Десятка – в каком смысле? – не понял я.
– Десять тысяч денег, – кивнул Гутцайт. – Эрика тебе выдаст. И одежду тоже.
Офигеть. Десять тысяч денег! Обожаю быть менталистом!
* * *
Теперь у меня имелась классная кожаная куртка из опричнины. Сидела классно – самоподгон великая сила! И смотрелась брутально, почти как у таборных уруков-байкеров. Правда, скорее всего, кожа была искусственная, ну и плевать: зато не холодно и не жарко, очень удобно! И штанцы что надо, тоже – опричные, нормальные брюки-карго с кучей карманов и затяжками на коленях и лодыжках. И в карманах этих штанов у меня теперь деньги лежали. Золотые монеты номиналом по тысяче денег каждая. Весом что-то около пяти граммов. Восемь монет. Ну и серебром две тысячи, на текущие расходы.
– Дадите порулить? – спросил я, повернув голову к Людвигу Ароновичу.
– Садись, – пропыхтел кхазад.
Он тоже нефигово заработал за эту поездку, когда пристроил шахматы. Как я понял, гном был должен Гутцайту большие деньги и теперь не только рассчитался, но и остался в прибытке, чему несказанно радовался. Снаружи накрапывал дождик, но что он мне сделает, в такой-то куртке? Волосы намочит?
В общем, я сел за руль, Лейхенберг переместился на пассажирское место и сказал:
– Это был ментальный паразит, мин херц. И ты его из башки Митрофанушки выпнул. Ты молодец, просто зер гут. Митрофанушка – реставратор и иконописец от Бога, хороший мальчик, но неопытный.
Я вел машину и вспоминал шикарные интерьеры второго этажа этого самого Творческого дома. Там как раз и располагался «коровкинг», как выразился Аронович не так давно. Гутцайт обставил все дорого-богато-культурно. Бархатные кресла, столы со скатертями, антикварная мебель, иконы русско-византийского стиля в драгоценных окладах, мраморные статуи, картины с фигуристыми кхазадками и изящными эльфийками, доспехи, оружие, музыкальные инструменты… Мне всегда казалось, что коворкинг должен выглядеть несколько проще!
А вот целой куче ребят с планшетами, ноутбуками и VR-очками, которые, видимо, активно работали в сети, так не казалось, им все нравилось. Они попивали кофеек, сидя в этих креслах, и занимались своими делами. Особенно мне запомнился высоченный крупнотелый бородатый дядька с добрым, кажется – восточным – румяным лицом, который сидел за секретером и усиленно долбил что-то на ноутбуке. Мне всегда казалось: так должны выглядеть писатели.
– Иконы те золоченые он, что ли, делал? – удивился я, выцепив из памяти расставленные в коворкинге произведения искусства.
– Он. Реставрировал! Восемнадцатый век, – важно поднял палец кхазад.
– Ладно… Допустим – реставратор. Допустим – ментальный паразит. – Я, как вежливый водитель, помигал поворотником и свернул в сторону Пеллы. – Но как это вместе стыкуется? Дичь какая! Кому нужно подсаживать паразита этому пацану? И почему Гутцайт подумал, что пациент под веществами?
– Во-первых, этот пацан старше тебя на семь лет. А во-вторых – кошкодевочке! – откликнулся Людвиг Аронович.
– К-к-к-какой кошкодевочке? – вытаращился я.
– Красивенной, с пушистым хвостом и ушками с кисточками, – пояснил гном. – Пришла в кухмистерскую в этом своем красном платье, подсела к Митрофанушке, этот самый хвост перед ним распушила, мальчик и поплыл, и давай ее угощать. А она ему в напиток что-то подбросила, они выпили на брудершафт. А потом контакт ему якобы оставила, вердаммте вольхуре. Липовый, конечно! Никогда не пей с незнакомыми кошкодевочками на брудершафт, мин херц! Я думаю, ее конкуренты подослали, чтобы сегмент рынка у Гутцайта отбить. Хотя, конечно, потерей одного мастера Сигурда Эриковича не сломать, нет…
Путаницы в голове только прибавилось, но этот совет я запомнил. Мне не очень нравились какие угодно зоотерики, все эти загибоны про лисичек, кошечек и змеек я считал чем-то очень на грани, но мало ли какие предпочтения у людей искусства? Кто я такой, чтобы осуждать? Мне вот, например, урукские девчонки очень даже… А кому-то прямо фу, мол – дикие и стремные. Однако тема с наркоманией художника-иконописца осталась нераскрыта! С чего бы это?
Но вслух я спросил другое:
– Аронович, а вы можете для меня зелье регенерации купить? Только не в мензурке, а в чем-нибудь попроще. Вы говорили – пять тысяч, так у меня они есть теперь!
– Химмельхерготт! – Он удивленно воззрился на меня. – Как это связано с кошкодевочками и реставраторами?
– Очень просто связано. – Я глянул на небо и увидел хорошо знакомый квадрокоптер опричников, который снова висел над фургоном. – Ментальные паразиты, кошкодевочки-отравительницы, разборки между деятелями искусств… И это не говоря уже о гномах с гранатами и женщинах с двустволками… Что-то мне кажется, зелье регенерации лишним не будет!
– Не будет, – согласился кхазад. – Хорошее вложение. Давай меняться, движение на трассе усиливается, как бы чего не вышло, мин херц.
И мы снова поменялись местами. Я некоторое время следил за дорогой, а потом усталость от всего произошедшего взяла свое. Кресло было мягким, фургон – мерно покачивался, так что я развалился на кресле и задремал.
* * *
С козырька капало: таяли сосульки. Погода по-апрельски дурила, но мы уже выбрались на лавочку, под весеннее солнце. Тусоваться в квартирах никакого терпения не осталось, хотелось гулять, дышать, жить! Послышалось хлюпанье слякоти и шелест автомобильных колес, гудение двигателя. К подъезду подъехал черный лупатый «мерс».
Дверь культовой машины открылась. Сначала появилась нога в остроносой туфле, безбожно ступившая в грязь, потом – невысокий, но поджарый мужчина. Про таких говорят – хлесткий. Джинсы, черная водолазка, черное пальто, цепкий взгляд – все выдавало в нем человека бывалого, скорее всего – из тех или из этих.
– Пацаны, – проговорил он. – Кто хочет заработать сто баксов?
Мы повернулись к нему синхронно. Кому в семнадцать лет не хочется заиметь сто баксов? Целое состояние! Но от такого человека предложение звучало опасно. Сема и Петрусь, мальчики из хороших, обеспеченных семей, тут же сделали вид, что очень заняты семечками. Мы с Жорой выжидающе смотрели на владельца «мерса».
– Сразу говорю – поработать придется серьезно. – Он почесал свою короткую, с проседью бороду. – Нужно выкопать могилу. Спокойно, не дергайтесь! На кладбищ