The Haven

Пролог

Стою у аптеки.

Семь утра, градусов под пятнадцать, и небо такое... выцветшее, будто его много раз стирали в горячей воде. Морозное утро — это когда воздух звенит и кажется, что любое неосторожное движение разобьет тебя вдребезги.

Дверь аптеки еще закрыта. Я знаю, что она скоро откроется. Жду.

Под мышкой тяжелый пакет. Он не тяжелый физически, там всего пара книг, сверток с бельем и картина, завернутая в старую простыню. Но рука немеет, словно я держу не пакет, а глыбу льда.

Внутри, за стеклом, уже копошится тень. Это не она. Конечно, не она. Та, которая ушла, не будет открывать аптеку в семь утра. Это та, «передаточная», провизорша с усталыми глазами, которая всегда относилась ко мне ровно, нейтрально. Она просто выполняет работу. Ей все равно.

Дверь щелкает и открывается, выпуская облако теплого, аптечного воздуха.

— Заходите, молодой человек, холодно, — говорит она. Голос глухой, как вата.

— Я на минуту, — слышу я свой голос. — Передайте это, пожалуйста. Ей.

Я протягиваю пакет. Женщина смотрит на него, потом на меня. В ее взгляде мелькает что-то похожее на жалость, но она быстро прячет это за профессиональной маской.

Я начинаю выкладывать вещи прямо ей на прилавок, на стекло, под которым лежат лекарства и баночки с мазями. Зачем я это делаю? Чтобы та, другая, потом разбирала. Чтобы видела.

Вот это. Белье. То самое, которое я помню на ощупь, которое снимал с нее, когда занимались любовью. Оно теперь лежит здесь, рядом с коробками от давления. Тонкое, уже не пахнет ею, только морозом и полиэтиленом.

Вот книги. Мы читали их вслух, она водила пальцем по строчкам, изучала, делала пометки на полях. Теперь страницы намертво слиплись от холода.

Вот картина. Мы рисовали ее вместе. Мазали краской, смеялись, поставили кляксу в углу и решили, что так даже лучше. Теперь это просто кусок холста, свернутый в трубу. Я кладу его поверх книг.

Вот постельное белье. То, на котором мы спали семь месяцев. Семь месяцев её волос, её тепла, её снов. Сейчас оно лежит тут, как вещдок.

И военный билет. Её. И медицинское освидетельствование всех ее внутренних органов с фото. Забыла в моих документах. Случайно? А может, специально, чтобы было за что зацепиться? Я кладу зеленую книжечку сверху, на самый верх.

Аптекарша смотрит на эту гору. Понимает всё. Или не всё, но достаточно. Она кивает. Молча. Спасибо ей.

Я отхожу на шаг. И тут я замечаю свои руки.

Они дрожат.

Мелко, противно, предательски. Я не могу их унять. Я сую их в карманы, но дрожь проходит сквозь ткань, сквозь тело. Это не от холода.

Я смотрю на них и вижу: они спасаются. Это не просто трясутся пальцы — это мое тело сбрасывает с себя невидимые канаты. Якоря. Тяжелые, ржавые якоря, которые я тащил за собой все эти семь месяцев. Которые вросли в меня, в мои ладони, в мои запястья. Якоря с именами: «её смех», «её ключи», «её молчание по утрам».

Я передал вещи. Я отдал ей все. И теперь якоря выдираются с мясом, с кровью. Потому и дрожь. Потому и ломит кости.

Я стою на крыльце, спиной к пакету. Аптекарша, наверное, уже убирает это всё за прилавок, чтобы не мозолило глаза посетителям.

Мороз щиплет щеки. Или это слепы?

Я делаю шаг. Потом еще один.

Руки все еще дрожат. Но мне кажется — первый раз за долгое время — что я становлюсь легче.

Иду.

Ноги сами несут, хотя я не выбираю дорогу. Город просыпается, люди спешат на работу, трут замерзшие уши, дуют в кулаки. А я иду сквозь них, как сквозь воду. Они — по одну сторону стекла, я — по другую.

Лифт не работает, как всегда. Четыре этажа пешком. Каждая ступенька — как вязкое «еще». Еще шаг. Еще. Дверь подъезда хлопает где-то внизу, а я уже здесь, у своей двери.

Ключ поворачивается с противным скрежетом. Захожу.

И останавливаюсь.

Тишина.

Раньше в этой тишине всегда что-то было. Дыхание из комнаты, звук чайника, шаги. Сейчас тишина другая — вакуумная, плотная. Она давит на уши.

Квартира встречает меня пустотой. Но это не та пустота, которая бывает, когда ничего нет. Это пустота, из которой все забрали. Она чувствуется иначе. Острее.

Прохожу в комнату.

Диван. На нем уже нет того пледа, которым она укрывалась. Я смотрю на диван и вижу вмятину. Маленькую, почти незаметную. Там, где она любила сидеть, поджав ноги, с книгой. Вмятина еще есть. А ее уже нет.

Подхожу ближе. Трогаю рукой.

Холодный.

Книжная полка. Мои книги стоят ровно, как солдаты. А между ними — провалы. Те корешки, которые я знал на ощупь, которыми она шелестела по вечерам, — исчезли. Остались только пустоты, как выбитые зубы.

Я провожу пальцем по корешкам. Останавливаюсь.

Стол. На нем еще лежит ее кружка. Пустая. Я забыл ее помыть, а она забыла ее забрать. Кружка стоит и смотрит на меня. Глупая, керамическая, с отбитым краешком. Я брал ее в руки сотни раз. Теперь не знаю, что с ней делать. Выбросить? Оставить?

Беру кружку. Тяжелая.

И тут начинается самое странное.

Я сажусь на пол. Прямо посередине комнаты. Пол холодный, линолеум в мелкую трещинку. Я сажусь и начинаю собирать себя.

Как пазл. Как разбитую вазу. По кусочкам.

Вот кусочек — утренний мороз. Я помню его. Я дышал им, когда стоял у аптеки. Это мое. Ничье больше. Этот холод останется со мной.

Вот кусочек — дрожь в руках. Она еще не прошла, но я чувствую ее иначе. Это не боль. Это пульс. Жизнь еще бьется где-то внутри, просто очень глубоко.

Вот кусочек — запах. В комнате пахнет ею. Совсем чуть-чуть, на грани. Я открываю окно. Холод врывается внутрь, сметает запах, сметает тепло, сметает все, что было. Я стою у окна и дышу. Глубоко. Впускаю зиму в легкие.

Иду на кухню. Ставлю чайник. Щелчок кнопки — такой обыденный, такой человеческий звук в этой тишине. Пока греется, открываю шкаф. Там, на полке, лежит моя одежда. Моя. Только моя.

Я трогаю свитер. Простой, серый, шерстяной. Она его ненавидела. Говорила, колючий. А я люблю. Я надеваю его прямо на голое тело. Колючий. Живой.

Чайник закипает. Я делаю чай. Кладу сахар — три ложки, как я люблю, а она говорила "это слишком сладко". Плевать. Мой чай. Моя сладость.

Сажусь на табуретку. Смотрю в стену. Ничего не вижу.

И вдруг понимаю: я здесь. Я в своей квартире. Я пью свой чай. Я в своем свитере. И пусть вокруг пустота, пусть вмятины и провалы, пусть руки еще вздрагивают, когда я подношу кружку к губам.

Но я есть.

Я собираю себя по крупинкам. Медленно, неуклюже, как ребенок, который учится ходить заново. Один шаг. Другой.

Квартира молчит. Но это уже не вакуум. Это просто тишина.

Я допиваю чай. Смотрю на пустую кружку в своей руке. Чужую? Мою?

Ставлю на стол.

Завтра будет новый день. Я проснусь. Я снова буду собирать себя. Снова и снова, пока не соберу целиком.

А пока — я просто сижу на полу, в пустой квартире, в колючем свитере, и слушаю, как за окном начинается новый день.

Мой день.

Айсылу (Первая