Что скрывает прилив

© 2024 by Sarah Crouch

© Сизарева М., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Эвербук», Издательство «Дом историй», 2025

© Макет, верстка. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2025

Моей матери Лори, которая любила мои истории задолго до того, как в них появился смысл

Примечание автора

«Прилив» – это художественный вымысел, однако написать о резервации «Священная гора» и скваломском народе автора вдохновило общение с коренными народами ламми и навахо.

Автор подчеркивает, что скваломская культура вымышлена и не соответствует ни одному реально существующему племени. При этом автор стремился изобразить жизнь скваломской резервации с глубоким уважением, исследуя уникальную связь между американскими резервациями и соприкасающимися с ними городами.

Пролог

3 января 1994 года

Серая пена хлестала по носовой части крошечного рыбацкого катера, когда тот, подпрыгивая, несся на север по тихим водам залива Пьюджет-Саунд. За ветровым стеклом сидел рыбак по имени Майк Гинтер и пристально вглядывался в окаймленный елями и соснами берег. Он высматривал засохшую сосну – ту самую, у которой, точно голые кости, торчали из верхушки белесые ветви.

Стояло раннее воскресное утро. Майк, похоже, в кои-то веки первым доплыл до их с Уэсом излюбленного рыбного местечка. Он заглушил двигатель, и катер бесшумно, точно бумажный кораблик, скользнул в едва заметный проход, ведущий в бухту. Из местных рыбаков, насколько Майку было известно, о бухте знали только они с Уэсом. По узкой полоске, зажатой между засохшей сосной и соседним с ней деревом, удавалось проплыть лишь во время прилива, прижавшись к ветровому стеклу, чтобы не напороться на царапающие низкий борт длинные ветви.

В потайную бухту впадал небольшой ручей, несущий свои воды через землю, принадлежащую Элайдже Литу. Ручей наполнял бухту пресной водой, на которую со всех концов Пойнт-Орчардс сплывалась самая жирная форель. Они с Уэсом железной клятвой поклялись не говорить о бухте ни одной живой душе – хотя каждое воскресенье какой-нибудь рыбак косился на их солидный улов и спрашивал, где это им так привалило.

Катер вынырнул из-за сосен. Майк сорвал с головы шапку и закинул ее на заднее сиденье. Он уже готовился отчитать приятеля за опоздание, когда тот наконец явится, как вдруг заметил знакомую лодочку, которая, словно колыбель, покачивалась у противоположного берега. Чертыхаясь, Майк выудил из-под сиденья алюминиевые весла и принялся грести. От плеска весел безупречно четкие отражения сосен заплясали в легкой ряби. В бухте они с Уэсом всегда выключали мотор: во-первых, так их могли услышать и обнаружить проплывающие неподалеку рыбаки, во-вторых – фактически они тайком вторгались на землю Элайджи Лита.

Майк пересек озеро и подплыл к лодке. Уэс стоял к нему спиной, вытянув руки по швам и неотрывно глядя вглубь чащи. Берег с этой стороны отсутствовал: темный лес подступал к самой кромке воды, ели склонялись над заводью, а их черные тени сливались на поверхности в зыбкое кольцо.

– На часах без двадцати восемь! – крикнул ему Майк, подплывая ближе. – Солнце взошло аж минуту назад. Что тебе там, медом намазано?

Уэс не повернул головы. Не посмеялся над шуткой – даже ухом не повел. Майк опустил правое весло в воду и, поравнявшись с лодкой, притормозил.

– Как там поется? Дай прыгну я[1]…

Взглянув на Уэса, Майк осекся. Лицо у него окаменело. Не стой его приятель на двух ногах, Майк бы подумал, что перед ним труп.

– Смотри, – чуть ли не с трепетом прошептал Уэс. Майк оторвался от его лица и посмотрел в сторону леса – туда, куда глядел Уэс.

В тени, на ветке высокого гемлока, болталось тело женщины с петлей на шее. Пальцы ее ног касались влажной земли, руки безжизненно свисали по бокам. Она висела к ним спиной, но ее ни с кем нельзя было спутать. Ни одна женщина в Пойнт-Орчардс не могла похвастаться такими волосами – изумительные кукурузно-золотистые локоны, струящиеся до пояса гладкими шелковыми волнами. Волосы, которые восхищали Майка Гинтера – равно как и других мужчин, заходивших в кабинет их обладательницы. Волосы, которые его жена считала неподобающе длинными для врача. Подул ветерок, и труп на веревке стал медленно разворачиваться. Майк отвел взгляд. Он не хотел видеть ее лица.

* * *

В девять ноль два шериф Джим Годбаут привязал серебристый полицейский катер к поваленному дереву на берегу. Его помощник Джереми уже вовсю описывал круги вокруг гемлока, с которого свисало тело доктора Эрин Лэндри, и беспокойно разглядывал его от макушки до пят.

– В кармане записка, – сообщил Джереми, когда Джим подошел. Пытаясь не касаться ледяной руки Эрин, почти прислоненной к карману, Джереми осторожно выудил из ее флисовой куртки сложенный листок бумаги и вручил его шерифу. Джим развернул записку, бегло пробежал ее глазами. Дошел до конца и начал заново, на этот раз вчитываясь в каждое слово. С глубоким вздохом сложил записку и сунул в карман. Когда Джим поднял голову и встретился взглядом с Джереми, казалось, что он резко постарел и выглядит на все свои шестьдесят восемь.

– Что там? – нетерпеливо спросил помощник.

– Давай-ка спустим ее с дерева, – с горечью сказал шериф.

Джереми ухватился за ветку, торчавшую на уровне его плеч, подтянулся и, вскарабкавшись по лапам гемлока, оказался на ветке, к которой была привязана веревка.

– Похоже, залезла на дерево, закрепила петлю и сиганула вниз, – прокричал он, борясь с заледенелым узлом.

Джим обхватил Эрин за талию, веревка соскользнула. Он перекинул тело через плечо и мягко опустил его на землю возле заиндевелых зарослей папоротника. Попытался прикрыть ей глаза – один раз, другой, – но те упрямо распахивались.

Цепляясь за ветки и кряхтя, Джереми спрыгнул на землю. Вдвоем они безмолвно глядели на Эрин – ей было тридцать пять, и мертвая она была не менее прекрасна, чем живая.

– Не понимаю, – покачал головой Джим.

– Не понимаете, что ее на это толкнуло?

– Не понимаю, почему именно здесь. В городе деревьев пруд пруди. Сдалась ей эта сосна на задворках у Элайджи Лита. Она могла сделать это где угодно. В бухте тело провисело бы несколько недель, а то и месяцев – не заплыви сюда Майк с Уэсом.

Шериф присел на корточки возле головы Эрин и уперся ладонью в мшистую почву. Указательным и большим пальцами он отщипнул комочек земли и всмотрелся. Четверть века спустя здешние леса все еще вселяли в Джима тревогу. Они не имели ничего общего с золотистыми лесами, покрывающими склоны Голубого хребта, где прошла его юность. Аппалачские леса были просты и предсказуемы. Они подчинялись природному циклу: к лету, наливаясь зеленым, расцветали во всей красе; осенью окрашивались в желтые и оранжевые оттенки. С наступлением холодов деревья послушно сбрасывали листву и всю зиму стояли голые, прямые как спички. Каждый шаг в аппалачских лесах сопровождался треском веток и шуршанием опавшей листвы. Они светились и полнились звуками; там неустанно щебетали птицы, стрекотали цикады. Вашингтонские леса были устроены иначе. Равнодушные к смене времен года, они словно созданы были для тишины. Мягкий мох с толстым слоем сухих сосновых сучьев приглушал шаги и впитывал в себя голоса, как чернозем, поглощающий дождь. Шериф вытер пальцы о брюки. За спиной у него вода ласково омывала темный берег, словно мать, нежно баюкающая дитя.

– Может, захотела повеситься с видом на лесное озерцо?

– Посреди ночи? И что бы она тут увидела?

Джереми пожал плечами.

– Тогда не знаю.

Упершись ладонями в колени, Джим поднялся на ноги.

– Не могу сказать, что виню ее.

– В каком смысле?

– Это случилось несколько лет назад. Кажется, еще до твоего приезда. Тогда погибла ее дочурка. – Джим достал из кармана записку и вручил ее Джереми. – Сдается мне, Эрин корила себя все эти годы. И устала жить с чувством вины. Представить невозможно, каково ей пришлось.

Джереми пробежал записку глазами.

«Я пыталась научиться жить без Анны, но это невозможно. Ее не стало, не стало из-за меня. Я не могу жить без нее ни дня. Не могу, и все. Кто бы ни нашел это – простите. Эрин».

– Я могу наведаться к ней в клинику. Мы обязаны собрать образцы почерка. Так велит протокол.

Джим ответил не сразу.

– Кажется, перед нами самое обыкновенное самоубийство. Но ты прав, сверить почерк не помешает.

– Расследовать нечего, – согласился Джереми, складывая записку. – Она, скорее всего, приплыла сюда ночью, привязала веревку и покончила с собой.

Вдруг повисла тишина. Джим огляделся.

– А лодка где? – Он кивнул в сторону заводи. – Раз она приплыла на лодке? Не могла же та развернуться и уплыть себе в океан!

Джереми задумчиво изучал озерную гладь.

– А через лес, случайно, не проходит тропа? От дороги до бухты не больше мили. Она вполне могла оставить машину на обочине и остаток пути проделать пешком.

Джим скользнул глазами по одежде Эрин, остановив взгляд на босых ступнях. Ступни были чистые, только на пальцах, которые касались земли, оставалось немного грязи.

– Босиком?

Как бы Джиму ни хотелось ошибаться, у него засосало под ложечкой. Дурное предчувствие. Двадцать пять лет службы в Пойнт-Орчардс – и ни разу, ни один человек за это время не посмел оказаться убитым. Восемь месяцев до отставки – и вот пожалуйста! Еще с минуту Джим строил догадки, но так и не сумел придумать ничего вразумительного. Простая арифметика. Сколько ни ломай голову, нет ни одного объяснения, почему к ее ступням не налипла грязь.

Джим повернулся и положил ладонь на плечо Джереми.

– Давай отвезем ее в город. Мне надо будет позвонить.

1

22 августа 1973 года

Элайджа пытался догнать смех Накиты, звенящий впереди.

Он бежал быстро, но Накита была быстрее. Элайджа мчался во весь дух, точно спринтер на забеге, но успевал лишь заметить мелькание длинных иссиня-черных волос, которые задевали стволы деревьев на крутых поворотах и тут же скрывались.

Эту тропу Накита знала не хуже его. Они бегали по ней все лето. Вышла отличная отмазка для родителей: в преддверии учебного года Наките надо тренироваться бегать кросс, а раз Элайджа в выпускном классе был капитаном команды, то может ее поднатаскать – пока не уедет в колледж.

С началом летних каникул каждый день, в тот самый миг, когда стрелка кухонных часов отрывалась от одиннадцати пятидесяти девяти и ползла к полудню, Накита уверенно стучала в дверь. Элайдже, который за утро изводился от ожидания, порой приходилось себя одергивать, чтобы не кинуться со всех ног к порогу.

Сделав по глотку воды из садового шланга, они проскользнули мимо сарая, обогнули курятник и шмыгнули в дыру в заборе, за которым начинался лес. Стартовой линией служило начало извилистой тропы, по которой они набегали сотни миль. В Пойнт-Орчардс хватало мест для пробежек, но только на этой тропе можно было спрятаться от всего мира. Здесь, в лесной чаще, они были совершенно одни.

– Куда? – почти не запыхавшись, крикнула Накита через плечо и выбежала на развилку. Если свернуть налево, мшистая дорожка, петляя по лесу, приведет их обратно к дому. Вправо уходила звериная тропа, поросшая жгучей крапивой, которая хлестала по ногам, оставляя волдыри. По ней они выйдут к заливу – к секретной бухте, которую обнаружили несколько недель назад.

– Ты знаешь куда, – отозвался Элайджа и сбавил скорость. Сцепив ладони на затылке, он жадно втягивал августовский воздух, напоенный сладостью сухой сосны. Солнечный столб пробился сквозь ветви и, точно прожектор, осветил сверкающее тело девушки. Накита улыбнулась, в ответ на его веселый взгляд в темных глазах заплясали озорные искорки. Словно кролик, она рванула вправо и, перепрыгивая через буйные заросли крапивы и дикой моркови, понеслась босиком по узкой тропинке.

Мысль о том, что до озера осталось пару минут, придала Элайдже сил: припустив во весь дух, он поравнялся с Накитой и со смехом ее обогнал.

– Эй! – Накита ухватила его за майку, но он вырвался и нырнул прямиком в густые заросли. Не замечая обжигающих прикосновений крапивы, Элайджа пробирался сквозь чащу. В каком-то смысле ему нравилось это чувство: если во время кросса получается заставить мозг забыть о дискомфорте – считай, полдела сделано. Отвлечься не составляло труда – в голове теснилось множество мыслей. Заметив мелькнувший меж ветвей голубовато-зеленый отблеск, Элайджа припустил вперед, пролетел мимо сосен на берегу и затормозил у самой воды.

Следом из леса выскочила Накита и резко остановилась, пытаясь отдышаться. Элайджа поймал ее взгляд, и она опустила глаза с внезапной робостью.

– Люблю, когда ты бегаешь с распущенными волосами, – сказал он, подошел ближе и принялся осторожно распутывать запутанные ветром прядки. – Беззаботная, как ребенок. Словно бег для тебя – игра.

Накита прикрыла глаза и запрокинула голову, прижавшись к его ладоням.

– Бабушка говорит, что на скваломском наречии «бежать» означает «танцевать с Матерью Землей». – Накита встряхнула волосами и проворными пальцами стала небрежно заплетать косу. – А для тебя бег не игра?

– Пожалуй, нет. Уже нет. Скорее, способ достичь успеха. И я уже кое-чего достиг – получил стипендию, которая вытащит меня отсюда.

Накита покачала головой.

– Не будем об этом. Только не сегодня. Впереди еще неделя. Представим, что в запасе у нас не семь дней, а вечность.

Широко улыбнувшись, Элайджа стянул майку, скинул кроссовки, схватил в охапку Накиту, которая крепко обвила его руками за шею, и с разбега бросился в озеро. Девушка взвизгнула, и прохладная прозрачная вода накрыла их с головой.

Озеро смыло ожоги от крапивы, пот и стеснительность. Они вынырнули, Накита расхохоталась и прижалась пухлыми губами к его губам.

– Кажется, это мое самое любимое место на земле, – сказал Элайджа, целуя ее в губы, в щеку и в нос.

– Тогда останься, – прошептала она и уткнулась ему в шею.

Долгую минуту Элайджа прижимал ее к себе, пытаясь запомнить это ощущение – ее мокрые волосы, прилипшие к груди. Это мгновение, до последней крупицы, он сохранит в особом уголке души, безраздельно принадлежащем ей одной. Теплую от солнца кожу, соль на губах, ровное биение ее сердца. Ровно через неделю Элайджа закроет глаза и примется заново переживать этот миг – когда в первый раз в жизни будет сидеть в самолете, уносящем его на юг.

– Проголодалась? – спросил он, и она кивнула.

По пояс в воде, Элайджа зашагал к месту, где в озеро впадал мелкий ручеек, и опустил Накиту на поросшее мхом бревно. Она наклонилась и погрузила пальцы в речную воду. Блестящей лентой, сотканной из света и тени, ручей змеился по темному лесу, весело журчал, огибая попадавшиеся на пути сизые валуны, на которых, словно пучки волос, росли папоротники. Накита любовалась ручьем, а за ее спиной Элайджа срывал с колючих кустов переспелую ежевику.

Элайджа окликнул Накиту, подзывая ее к высокому гемлоку; с ладоней стекал лиловый сок. Они уселись на землю и, прислонившись к могучему стволу, принялись за сладкие ягоды. Безмолвие нарушал только негромкий плеск воды.

– Ой, чуть не забыл.

Элайджа встал, сунул руку в карман шорт и достал маленький складной нож. Встал и, выкинув лезвие, повернулся к дереву.

– «Э. Л. плюс Н. М.»? – догадалась Накита.

– В точку, – с улыбкой глянул на нее Элайджа. – Пускай все будет официально.

Накита смотрела, как лезвие прокручивается в ладони, вонзаясь в толстую кору.

– Все равно тут никто не увидит, – резонно заметила она.

– Птицы увидят, – ответил он. – А то и парочка оленей.

Накита перевела взгляд на озеро. У дальнего берега цапля молнией нырнула в воду, а потом вальяжно полетела над озером, сжимая в клюве извивающуюся рыбу.

Элайджа беззаботно мурлыкал себе что-то под нос.

– Поверить не могу, что через неделю тебя уже здесь не будет.

Он решился взглянуть на нее: Накита сидела, опустив глаза, жалея, что произнесла это вслух. Слова повисли в воздухе, омрачая сладкую тишину.

На протяжении нескольких минут слышалось только журчание ручья и скрежет перочинного ножа, увековечивающего их инициалы на коре. Древесная труха закружилась в воздухе и осыпалась Наките на плечи.

– Поставь себя на мое место, хоть на секундочку! – Элайджа сдул опилки со ствола и плюхнулся рядом. – Представь, какие возможности откроются передо мной в большом городе. О таких тут можно только мечтать. Не имею ничего против Пойнт-Орчардс – да и маленьких городков в принципе, – но думаю, что по-настоящему обрести себя возможно лишь в городах вроде Сан-Франциско.

– И что ты надеешься отыскать? – спросила Накита.

– Не знаю. Озарение. Такое, какое снисходит только в больших городах.

Накита огляделась по сторонам, взгляд ее замер на бревне, оставшемся от векового дерева. На стволе, наполовину прогнившем, зеленели три молодых деревца. Сухостой и юная поросль. Могучие молодые корни, пробиваясь сквозь лохмотья белого мха и потрескавшуюся гнилую кору, цеплялись за лесную почву.

– Видишь вон то бревно? – кивнула Накита в сторону дерева. – Это большой город. Можно годами бороздить его улицы, заглядывать в дома, изучать, как одно поколение сменяется другим. Пересчитывать тех, кто считает бревно своим домом. И если ты сядешь подле него, помолчишь и прислушаешься, оно наверняка расскажет тебе свои истории.

Элайджа вскочил и посмотрел на нее взволнованными глазами, ярко-синими, как озерная вода.

– В том-то и дело, Накита: я не хочу слушать чужие истории – я хочу рассказывать свои. Хочу сочинять, хочу, чтобы мои истории прочли тысячи людей. Сотни тысяч. Я искренне верю, что призван стать великим писателем, – но я не смогу сделать это здесь.

Накита молча смотрела, как он расхаживает туда-сюда.

– Я почти ничего в жизни не видел, – заявил Элайджа. – Я по-настоящему и не жил. Писатели пишут о собственном опыте, и думается мне, вряд ли кто захочет читать о человеке, всю жизнь проторчавшем в маленьком городишке. Я просто обязан набраться опыта, понимаешь?

Накита встала, повернулась к нему. Черные глаза горели возмущением.

– А сейчас не набираешься? Тогда что между нами происходит, Элайджа? Что мы тут забыли?

Лицо его смягчилось. Он шагнул вперед, приобнял ее за талию.

– Послушай, дело не в том, что… Что я не хочу быть с тобой. Просто в Сан-Франциско передо мной распахнется целая жизнь – совсем не та, что ждала бы меня в Пойнт-Орчардс.

Она промолчала. Элайджа сокрушенно вздохнул.

– Не знаю, как еще объяснить. Тебя с детства учили, что ты растешь на священной земле, что твоему народу суждено здесь жить. Но я не питаю к этому месту таких чувств. Я мечтал вырваться отсюда, сколько себя помню.

Он смутился и посмотрел себе под ноги.

– Если бы ты знала, каково это – целыми днями безвылазно сидеть с отцом в хижине.

Посреди озера взметнулась форель, и они вздрогнули. Повернувшись к Наките, Элайджа увидел, что она расправила плечи и выпятила подбородок.

– Ты любишь меня, Элайджа? – серьезно спросила она.

Он моргнул, разглядывая ее – красивую шестнадцатилетнюю девчонку из резервации, которую он знал близко всего ничего, с тех пор как она и еще несколько подростков из резервации в начале сезона вошли в школьную команду по бегу. Но стоило Элайдже впустить ее в свою жизнь, как она потоком хлынула в его мысли, затопив каждый уголок, являясь чуть ли не в каждом сне. Он никогда не встречал таких, как она. Они были из разных миров. Но провести лето с ней было все равно что сложить две части порванной фотографии и увидеть, как края сливаются в единую линию.

– Да, – ответил он неожиданно для самого себя.

– Тогда поезжай, – твердо произнесла она. – Сделай свои дела в Сан-Франциско, поживи несколько лет так, как хочешь, а потом возвращайся.

Элайджа придвинулся к ней, обхватил ее и прижал ее голову к груди.

– Я непременно вернусь, – пообещал он. – А знаешь что? Сегодня же двадцать второе? Давай условимся: ровно через четыре года, двадцать второго августа, мы встретимся у этого дерева. К тому времени я закончу колледж. Где бы ты ни была, где бы я ни был, куда бы нас ни занесла жизнь – мы встретимся прямо здесь.

Накита склонила голову, поцеловала его ладонь.

– Хорошо, – прошептала она.

Элайджа отстранился и приподнял ее лицо за подбородок.

– Я серьезно, – сказал Элайджа, глядя ей в глаза таким яростным взглядом, которого она никогда прежде не видела. – Я вернусь за тобой, Накита.

Она кивнула.

– Я приду.

2

22 августа 1977 года

Накита пальцами зачерпнула сало из консервной банки. Закинула кусочек в небольшое углубление, которое проделала в горке муки, влила в него чашку теплой воды и, вращая миску, принялась ловко месить получившуюся массу, формируя ком теста. За спиной заскрипели половицы, и Накита прервала свое занятие.

– Доброе утро, ба, – сказала она, не отрываясь от работы. – Ты рано встала.

Накита не обернулась – она и без того знала, что бабушка, стоя в дверях кухни, наблюдает за тем, как она месит тесто. Бабушкин неодобрительный взгляд прожигал ей спину, как раскаленный утюг.

Накита скатала из теста три шарика, шлепнула их на потрескавшуюся пластиковую столешницу и, глубоко вздохнув, повернулась.

– Ну, говори уже.

– Кайлен в курсе, куда ты собралась?

Накита вернулась к тесту. Очередной кусочек жира отправился в шипящую на плите сковородку, запузырился по краям и растаял.

– Я ему ничего не обещала.

Тонкие половицы снова скрипнули, когда бабушка сделала шаг вперед.

– Мой вопрос был не об этом.

Накита не ответила; бабушка подошла и пальцами, изломанными артритом, тронула ее плечи.

– Накита, я просто хочу уберечь тебя от боли, которую сегодня ты впустишь в свое сердце.

– Будет больнее, если я не пойду, а потом узнаю, что он меня ждал, – тихо сказала Накита.

Бабушка отпустила ее и принялась скрюченными пальцами раскатывать шарики теста в толстые диски. Накита приняла это за знак молчаливого согласия, но то, что бабушка смирилась с ее намерением, вовсе не значило, что она его одобряет.

Кусок теста с громким шипением коснулся дна сковородки, и Накита, оставив бабушку хлопотать у плиты, сложила в холщовую сумку два яблока, полоску вяленой форели, завернутую в бумагу, и пару горячих лепешек. Третью лепешку она намазала медом, разрезала пополам и вручила бабушке кусок побольше.

Они прошли на террасу, где в лучах восходящего солнца стояли два кресла-качалки ручной работы. Провисшая алюминиевая крыша отбрасывала на крыльцо искривленные тени. Они начали завтракать в приятной тишине, но бабушка не собиралась отступать.

– Может, ты все-таки скажешь Кайлену…

– Прошу, не надо, – оборвала ее Накита, глядя на бабушку умоляющим взглядом. – Кайлен – хороший человек, но он еще молод. Как и я. У нас впереди много лет, чтобы решить, хотим ли мы быть вместе.

– Он уже все решил, Накита. Если ты позволишь ему, он обеспечит тебе хорошую жизнь.

Накита откусила кусок лепешки и посмотрела на реку, окрашенную рассветом, которая виднелась за грунтовой дорогой. Огибая сосны, она безмолвно несла свои воды на запад. На берегу лежали два перевернутых каноэ. Одна лодка, неуклюжая, грубо выдолбленная и потрескавшаяся от времени, принадлежала ее отцу. Вторую в начале лета им подарил Кайлен – она отличалась изяществом и была выдолблена с необычайным для двадцатичетырехлетнего парня мастерством. Накита не могла отделаться от мысли, что это своего рода взятка.

– Помнишь, как-то раз в детстве ты застукала меня на крыше с пучками вороньих перьев?

Бабушка рассмеялась дребезжащим смехом и тут же закашлялась.

– Тебе, милая моя, взбрело в голову, что если ты изо всех сил будешь махать своими малюсенькими крылышками, то взлетишь прямо над лесом.

– Ты заставила меня слезть, – задумчиво продолжала Накита. – Я спросила, расскажешь ли ты маме, а ты ответила, глупости, зачем ее зря тревожить.

Она кивнула.

– Здесь то же самое, – уверенно сказала Накита. – От того, что я скажу Кайлену, будут одни проблемы.

Она доела лепешку и слизнула с большого пальца капельку меда.

– Возможно. – Бабушка поднялась с кресла, вглядываясь в лицо внучки. – Но Элайджа уехал давным-давно, он поди и думать забыл про свое обещание. Я просто надеюсь, к заходу солнца ты спустишься с крыши целой и невредимой.

Накита еще немного посидела на крыльце, глядя, как подле каноэ бурлит река.

– Возможно, – прошептала она.

Перед выходом Накита порылась в старой косметичке, набитой дешевой косметикой, которую ей подарили на четырнадцать лет. Половина тюбиков высохла и пользоваться ими было невозможно, но ей все-таки удалось выудить немного черной туши и темно-вишневого блеска для губ. Бабушка расчесала ей волосы так, что они засияли обсидиановым блеском, и Накита не стала по привычке заплетать их в косу, а оставила распущенными.

Она надела черный топ на бретельках, еле дождалась, пока солнце поднимется над восточными горами на ширину ладони, и, перекинув сумку через плечо, заспешила к озеру.

Когда через час она подошла к дому Литов, свет в окнах не горел. Наките стало стыдно, что она, прячась в тени, как вор, крадется вдоль забора. Едва ли, конечно, мистер Лит станет возражать против ее присутствия, но ей не хотелось объяснять, что она здесь делает. Накита иногда видела его в городе после отъезда Элайджи. Сложно было избежать встречи – ведь последние два года она провела за кассой магазина, складывая в пакеты покупки жителей Пойнт-Ричардс. Отец Элайджи держался с ней приветливо, но она ни разу не спросила, общается ли он с сыном, а сам мистер Лит о нем разговора не заводил. Месяц за месяцем количество пивных банок, которые она пробивала, все росло и росло. А почему бы ему не пить? Живет один в лесной хижине и, скорее всего, скучает по Элайдже не меньше ее.

Накита проскользнула мимо вонючего курятника и юркнула в дыру в заборе. Одинокая курица соорудила себе гнездо прямо в лесу. Услышав шаги, птица закудахтала и отлетела в сторону. Накита помахала рукой, разгоняя облако перьев, беспокойно оглянулась на темный дом и стала спускаться по тропе.

Четыре года, минувшие с момента их последней пробежки, не прошли бесследно. И без того узкую тропинку стискивали непролазные заросли папоротника и орегонского винограда. Упавшие за зиму деревья то и дело преграждали ей путь. Приходилось перелезать, ведь распиливать стволы было некому. Каждую весну Элайджа в одиночку приводил тропу в порядок; проходил ее полностью, шаг за шагом, и, напрягая юные мышцы, тщательно расчищал путь с помощью отцовского мачете. Четыре года лес стоял нетронутый и, похоже, собирался потихоньку стереть все следы работы Элайджи. В скором времени не останется ни намека на то, что он когда-то здесь жил.

Накита пропустила развилку и повернула назад. Там, где раньше змеилась поросшая крапивой тропинка, теперь виднелась стежка, едва заметная в густых зарослях. Высокие жгучие стебли не были ни поломаны, ни примяты. Она была первой, кто проходил здесь сегодня. Крапива жалила руки и ноги, оставляла на коже водянистые пузырьки, но девушка, не обращая на них внимания, упрямо пробиралась к озеру, которое заманчиво поблескивало между деревьев.

Когда Накита добралась до гемлока, бледные блики на воде уже окрасились золотистым полуденным светом. Она со вздохом бросила сумку на землю и, протянув руку, коснулась коры дерева.

Накита устало закрыла глаза. Миг – и ей снова шестнадцать лет, Элайджа по пояс в воде идет к берегу, прижимая ее к груди. Она чувствовала сладость ежевики на его губах. Видела искренность в лазурных глазах, когда он пообещал, что вернется. Вернется в этот день.

Накита опустилась на землю и прислонилась к стволу дерева. Несколько часов она просидела не шелохнувшись, тело ее застыло, а мысли были далеко. При каждом шорохе Накита вглядывалась в темный просвет между деревьев и надеялась, вопреки здравому смыслу, что увидит стройную фигуру Элайджи, что он выйдет из леса, изменившийся и в то же время прежний; несмотря на годы молчания, верный своему слову.

Солнце неторопливо чертило по глади озера прерывистую линию. Спина у нее затекла. В паре сотен футов вдоль берега лениво шел молодой олень. Накита полезла в сумку за яблоком. Половину съела сама, другую положила на ладонь и замерла. Когда ветерок взметнул волоски на коже, она протянула руку, чтобы олень учуял запах. Несмело ступая, он подошел ближе. Накита долго, неотрывно глядела на него; дыхание ее было глубоким и ровным.

– Держи, – прошептала она; олень нерешительно наклонился и взял яблоко с ладони. Скормив ему второе, Накита легонько коснулась мягкого бока, когда олень повернул обратно к берегу, чтобы поискать в кустах, чем бы еще поживиться.

Воздух над озером переливался от жары. Накита скинула одежду, оставшись в одном белье, зашла в прохладную воду и легла на спину. Вода обволакивала тело, в черных глазах отражались лоскутья облаков, летящих в сторону залива. Выплыв на середину озера, Накита замолотила ногами по шелковой глади и медленно закружилась. Где-то под ней бросился врассыпную косяк форели. Почувствовав шевеление в глубине, девушка вспомнила, что в сумке у нее завалялась полоска рыбы. Разыгравшийся аппетит заставил ее выйти из воды и вернуться к дереву. Накита оделась, заплела влажные волосы в косу и съела рыбу с кусочком хлеба.

Солнце клонилось к западу, на противоположном берегу сгущались тени, и мысли Накиты переключились с Элайджи на Кайлена. Бабушка права: если она позволит, Кайлен обеспечит ей хорошую жизнь. Симпатичный парень, преданный, надежный, как морской прилив, к тому же из ее круга. Все это гораздо важнее короткой вспышки страсти, которая разгорается мгновенно, как лесной пожар, и так же стремительно гаснет.

Накита глядела на курчавые облака, сползавшие за лес. В лучах заходящего солнца нижний их край отливал лососевым и опаловым блеском. Подтянув колени к подбородку, она уронила голову. Ей казалось, что будет больнее. Теперь Накита могла себе в этом признаться – она ни секунды не верила, что Элайджа придет. В глубине души она знала, что разочарования не избежать. И, говоря начистоту, понятия не имела, как себя вести, что сказать, если случится чудо и он все-таки выйдет из-за сосен, вернется в ее жизнь. И все же Накита пришла. Она пришла, потому что много лет назад отец поймал ее на лжи, и ей никогда не забыть, как лицо его вытянулось от огорчения. Отец сказал ей, чтобы она была верна своему слову, как волчица, которая ни за что не бросит своих детенышей. Когда земля уходит из-под ног, остается только держать слово.

Последние лучи солнца соскользнули с облаков, и Накита встала. Она сдержала обещание. Слишком много лет она растратила, не в силах забыть мимолетное летнее увлечение. Больше она ему ничего не должна.

В лунном свете Накита возвращалась домой. Подходя к домику, притулившемуся у самой границы резервации, она заметила, что в бабушкином окне горит лампа, и улыбнулась.

– Все в порядке, ба, – прошептала Накита, когда свет погас. – Я не взлетела, зато больше мне ничто не грозит.

3

4 января 1994 года

Путь до работы занял у шерифа Годбаута немало времени. Солнце беспощадно светило в глаза, и патрульная машина двигалась со скоростью на семь миль ниже разрешенной. Безлюдная двухполосная дорога огибала их маленький городок: петляла между живописных садов и тянулась вдоль причала. Проезжая дом доктора Лэндри, Джим вытянул шею и пригляделся. Симпатичное двухэтажное строение ярко-зеленого цвета гнездилось поодаль от дороги в рощице туй.

Через пару недель на фасаде появится табличка «продается», и дом Эрин достанется кому-то из приезжих. Молодой семье с детьми, а может, большой шишке из Сиэтла, присматривающей себе летнее жилье на берегу. Странное это дело – жизненный цикл дома. В конечном счете жизнь Эрин останется в его длинной истории мимолетным эпизодом. Переехав сюда с красавцем-мужем, она, беременная, наверняка кружилась по гостиной и вместе с супругом мечтала о будущем: как они построят домик на дереве, как сделают ремонт в кухне, а может, даже вырубят туи и разобьют на их месте розовый сад. Кто бы мог подумать, что пройдет каких-то несколько лет, и муж испарится, а ребенок с матерью погибнут при трагических обстоятельствах! Дом тем временем уже готовился распахнуть свои двери для следующей беззаботной молодой пары.

Продажей, вероятнее всего, займется банк – ведь у Эрин не осталось близких родственников. С мужем они развелись вскоре после гибели дочери; по слухам, он поселился на вилле в Коста-Рике. Или в Пуэрто-Рико? Да какая уж разница. Джим проехал мимо хорошенького строения, испытав облегчение, что ему не приходится сворачивать на подъездную дорожку, чтобы сообщить родственникам погибшей дурную весть.

Это, без всяких сомнений, было самым ужасным в его работе. Каждый раз, когда кто-то в Пойнт-Орчардс умирал не по естественной причине, на сутулые плечи Джима ложилась тяжкая обязанность сообщить близким. На его веку случилось несколько аварий со смертельным исходом, изредка кто-то тонул, один подросток неудачно спрыгнул со скалы, да еще произошел несчастный случай с двумя молодыми охотниками из резервации. У скваломов не имелось средств на собственный полицейский участок, и, поскольку большая часть резервации относилась к их округу, Джиму приходилось наведываться туда в экстренных случаях.

Впереди раскинулась гавань. Утренняя дымка окутывала пару дюжин белоснежных прогулочных яхт, стоявших в безупречно ровном ряду, словно пирожные на витрине. Позади них в две изломанные линии выстроились серые и коричневые рыбацкие лодки, похожие на гнилые зубы. Некоторых не хватало: их хозяева вышли в море и уже вовсю рыбачили.

Через дорогу от причала располагалось кафе «Голубой гусь». Джим припарковался на свободном месте, сунул бумажник в задний карман. Хозяйка «Голубого гуся» Делла, вдова ветерана, в память о муже придерживалась щедрой политики и бесплатно кормила посетителей в военной и полицейской форме.

Пока шериф застегивал куртку, на плечи ему упала пара крохотных снежинок. Снежная буря надвигалась раньше ожидаемого; по прогнозу метель должна была начаться ближе к вечеру, за ночь обещали пять дюймов, утром еще больше. Пойнт-Орчардс всегда принимал на себя удар стихии, несущейся со стороны Тихого океана. В июне и июле Пойнт-Орчардс, миленький городок у воды, где можно укрыться от палящего солнца, если вдруг выходные выдались нестерпимо жаркими, служил тенистым пристанищем туристам из Сиэтла, зато в остальное время погода здесь была, мягко говоря, неспокойная.

Ветер гнал вглубь материка тяжелые серые тучи, которые разбивались о горную гряду, проливаясь до последней капли, после чего, белоснежные и пушистые, мирно подплывали к городам с менее суровым климатом на восточном побережье. Над самим же Пойнт-Орчардс тучи извергали дождь, снег и град, а порой все вместе в течение одного дня. Можно было подумать, что кто-то основал городок у подножья гор в качестве жестокого эксперимента и вот уже сотню лет потешается над тем, как его жители справляются с неделями непрекращающихся осадков.

В ноздри Джиму ударил уютный запах бекона и кофе. Шериф коснулся шляпы, и Делла махнула ему рукой, приглашая сесть за барную стойку.

– Это все правда? – Она плюхнула перед ним кружку и налила исходящий паром горячий кофе.

Джим покачал головой.

– Делла, ты сама знаешь, что я не могу об этом говорить.

Делла нагнулась к нему, навалившись локтями на стол.

– Сара вчера обедала, говорит, на Майке лица не было, когда он домой вернулся. Говорит, они с Уэсом нашли в лесу докторшу Лэндри. Мы просто в шоке. Какое горе!

Джим щедро отхлебнул кофе. Похоже, горячая линия для сплетен в Пойнт-Орчардс уже заработала. Сколько времени прошло с того момента, как Майк с Уэсом вернулись домой и рассказали все женам? Час. От силы два.

– Принесешь мне омлет с беконом и грибами? – попросил шериф. Делла поняла намек и заспешила на кухню. Кофеварку она забирать не стала.

– Кликни, когда допьешь.

Мгновение спустя на плечо ему опустилась чья-то рука, шериф обернулся и увидел Джереми, который запрыгнул на табурет.

– Коронер подъедет к двенадцати, – сказал он вместо приветствия.

– Хорошо, – кивнул Джим.

– Хочу присутствовать на вскрытии, – заявил Джереми, наливая себе кофе.

Джим искоса наблюдал, как тот вскрывает четыре упаковки сухих сливок и одним махом высыпает их в чашку.

– Нет, не хочешь. Поверь мне. – Он сделал большой глоток.

– Хочу! – не унимался Джереми. – Я хочу своими глазами увидеть, как коронер выяснит, сделала ли она это сама.

В кухне металлическая миска грохнулась об пол. Джим наклонился над столом, потирая виски.

– Прикуси язык, – прошипел он. – У нас и без того хлопот полон рот – будем еще отбиваться от сплетников, которым придет в голову поиграть в детективов.

Сквозь стеклянные двери, ведущие в кухню, было видно, как Делла, склонив голову в их сторону, с нарочитой сосредоточенностью разбивает яйца. Допив остатки кофе, он отодвинул чашку.

– Что-то аппетит пропал, – крикнул Джим, слез с табурета и направился к выходу, стараясь не думать о том, что горячая линия для сплетен вот-вот запустится снова.

* * *

Коронер прибыл вовремя и проследовал за шерифом и его помощником в городской морг. Он попросил подождать снаружи, пока будет производить вскрытие, чему Джим, в отличие от Джереми, обрадовался. За годы службы он присутствовал на одном-единственном вскрытии – и вдоволь насмотрелся. Ничто так не отбивает аппетит, как хруст ребер, крошащихся под хирургической пилой.

Над стеклянными дверьми медленно тикали часы, стрелка приближалась к трем. Джим сидел спиной к Джереми, который мерил шагами небольшую комнатку, примыкающую к помещению с холодильными камерами. С просевшей плитки в углу потолка срывались крупные капли; Джим смотрел, как они одна за другой падают на ковер, расползаясь на нем мокрым кружком. Если в ближайшее время не заняться ремонтом, под ковром образуется плесень.

– Да сядь ты уже, сынок, – в третий раз сказал Джим помощнику.

Терпения Джереми хватило на целых сорок пять секунд, прежде чем он вскочил и снова стал расхаживать по комнате.

– Я должен быть с ним! Это мое дело. – Джереми воздел руки к потолку.

– Наше, – поправил его шериф.

– Не цепляйтесь к словам, – буркнул он, развернулся и опять зашагал в другой конец комнаты.

– Полагаю, парень предпочитает работать с теми, кто не будет лезть под руку, – хохотнул Джим, довольный тем, что сострил.

Стрелки часов перевалили за четыре. Джереми наконец перестал маячить перед глазами и, устроившись на подоконнике, смотрел сквозь жалюзи, как покатую парковку заносит снегом.

Время тянулось мучительно, и у Джима засосало под ложечкой. Правило, что отсутствие вестей – хорошая весть, в их случае не работало.

Без четверти пять массивная дверь морга отворилась, и к ним вышел коронер.

– Что ж, – начал он, снимая перчатки, – не знаю, кто там пытался выдать ее смерть за самоубийство, но замел следы он из рук вон плохо.

– Я так и знал! – вскричал Джереми и чуть не запрыгал от радости. Джим с коронером строго зыркнули на него.

– Я так и знал, – повторил он, понизив голос.

Джим повернулся к коронеру.

– Выкладывайте, – сказал он.

– Я еще распечатаю снимки; пока могу сказать, что налицо все признаки, типичные для убийства через повешение. Тело практически чистое, внешних повреждений нет, но кое-какие данные указывают на то, что сделала она это не сама.

– А есть… есть признаки… что ее… – Голос Джима упал, но коронер уловил, к чему тот клонит.

– Нет-нет, ничего подобного.

– И какова непосредственная причина смерти?

– Асфиксия. Не исключаю, правда, что сперва ее задушили веревкой, а потом уже подвесили к дереву. Точно сейчас не скажу. Перед нами типичный «перелом палача». – Он приложил палец к основанию черепа. – У жертвы сломана шея, вот здесь, то есть вздернули ее на дереве не слишком аккуратно. Вот почему я склоняюсь к тому, что смерть наступила вследствие повешения, не удушения.

– Что-нибудь еще? – спросил Джим.

– Меня заинтересовало вот что: под ногтями у нее кровь. Совсем чуть-чуть на правой руке – на безымянном и среднем пальцах. У меня есть только одно объяснение: жертва поцарапала нападавшего, пытаясь дать ему отпор. На моей практике такое случалось.

По спине у Джима пробежали мурашки.

– В криминалистической лаборатории в Сиэтле используют новейшую методику исследования ДНК, – продолжал коронер. – Я бы на вашем месте отправил им образец крови и посмотрел, что они скажут.

– Точно-точно, читал я об этой технологии, – прищелкнул пальцами Джереми. – Пару лет назад удалось доказать невиновность одного парня и обжаловать обвинительный приговор, когда экспертиза показала, что следы ДНК, обнаруженные на теле жертвы, принадлежат не ему. Во дают!

Коронер пообещал прислать детальный отчет, и они проводили его к выходу.

Сомнений не оставалось. Бог не смилостивился над Джимом и не дал ему спокойно досидеть год до отставки. Шериф пожал коронеру руку, поблагодарил его и пожелал быть осторожнее в непогоду и хорошо добраться до Сиэтла. Стоило бордовому седану отъехать от тротуара, как задние фары тут же растворились в снежной пелене, и Джим с упавшим сердцем понял, что буря пострашнее зимнего шторма вот-вот разразится над ним самим.

4

20 мая 1988 года

Элайджа прикрыл рот воротом рубашки и со всей силы пнул дверь, ведущую в хижину. Та слетела с петель и рухнула, подняв облако пыли. Элайджа, закашлявшись, перешагнул через нее и обвел кухню долгим взглядом. Он едва ее узнавал. Пыль густым слоем покрывает столешницу, мебель и пол. Окна затянуты толстыми завесами паутины, так что и на улицу не выглянуть. Прошло пятнадцать лет, с тех пор как Элайджа покинул родной дом, и сейчас хижина была в гораздо более запущенном состоянии, чем он ожидал.

– Ох, пап, – вздохнул Элайджа, помотав головой.

Можно было понять, откуда взялась пыль с пауками. С тех пор как умер отец, дом пустовал три года. Но при виде поломанной мебели, горы битой посуды в раковине и рассованных по углам пустых пивных банок Элайджу затошнило – наглядная иллюстрация образа жизни, который отец вел в последние годы.

Элайдже хотелось думать, что он примчался бы домой, если бы знал, до чего тот докатился. Но это была неправда. Он бы не приехал; почти десять лет, с тех пор как ему перевалило за двадцать, Элайджа провел в погоне за несбыточной мечтой, вечно маячащей на горизонте и столь же несомненной, как мираж.

Он поднял дверь, уперся в нее плечом и попытался навесить на петли. Быстро оставив эту затею, бросил дверь на крыльцо, и та разлетелась на куски. Подъезжая по крутой дорожке к дому, он вспомнил, что у колодца, под керамической статуэткой жокея, был запрятан ржавый ключ, но, не обнаружив ни ключа, ни статуэтки, был вынужден вот таким образом ворваться в собственный дом – единственное достояние отца, которое не стыдно было оставить в наследство.

Элайджа пощелкал выключателем – безуспешно – и мысленно добавил к длинному перечню дел еще одно: разобраться с коммунальными услугами. Попробовал повернуть кран на кухне, тот зарокотал, забулькал и выдавил несколько ржавых плевков. Кран в ванной повел себя не лучше. Придется носить воду из колодца, пока не починят насос.

Элайджа взял два чемодана, стоявших на крыльце, и отнес их в свою комнату. Проходя мимо бывшей родительской спальни, он заметил, что дверь закрыта, и с облегчением вздохнул. Рано или поздно он наведет в ней порядок, разгребет вещи, может, даже перенесет туда свои пожитки, ведь намного удобнее, когда спальня находится рядом с ванной. Но не сегодня. Один чемодан Элайджа разобрал, достал из него одежду, а другой даже не стал расстегивать и запихнул под кровать. Тоже как-нибудь в другой раз. Он бродил по дому, приоткрывая окна. Дождь стих только под утро, и в весеннем воздухе чувствовался запах сырой земли – самое то, чтобы проветрить затхлые комнаты.

Распахнув крошечный бельевой шкаф, стоявший у стены в прихожей, Элайджа стал искать, чем бы снять паутину. Было поразительно, до чего ярко переживались воспоминания, нахлынувшие при виде забытых мелочей. От сложенных в невысокую стопку полотенец его отбросило почти на тридцать лет назад: вот они с матерью сидят на полу в гостиной, она приговаривает: «Сперва сложим хот-дог, потом – гамбургер и еще три раза», складывая каждое полотенце пополам сначала по длине, потом по ширине, а после этого втрое. Мать протягивает Элайдже получившуюся стопку, и он вперевалочку бежит класть полотенца в шкаф, потом обратно к матери, и та хватает его в охапку и говорит, что он ее лучший помощник.

С желтой тряпкой в руке Элайджа прошел на кухню и провел ей по заляпанному подоконнику. Проку от нее было мало. На то, чтобы избавиться от всей пыли и грязи, уйдет сотня тряпок, а уборка займет несколько дней. С досады Элайджа швырнул тряпку на пыльную столешницу. Нужно выйти подышать.

Во дворе позади дома собирался легкий туман, когда Элайджа, на ходу стягивая рубашку, выбежал и повесил ее на перила. Хотя на нем были джинсы, ему нестерпимо хотелось пробежаться, и он рванул в сторону опустевшего курятника.

Лесная тропа заросла напрочь. Особо не побегаешь. Колючки и влажные заросли папоротника цеплялись за штанины, джинсы промокли до колен, холодная вода хлюпала в носках, пока Элайджа широким шагом продвигался вглубь леса. Еле перелез через гигантское поваленное дерево. На проворных восемнадцатилетних ногах преодолеть эту трассу было бы куда проще, чем на тридцатитрехлетних, одеревенелых, отвыкших от бега. Не пробежав и полмили, Элайджа окончательно выбился из сил и побрел домой.

Вдруг на тропинку выскочил пушистый комочек и юркнул в кусты. Элайджа заморгал, глядя ему вслед. Через мгновение вынырнул еще один, гладкий и золотистый, и последовал за своим приятелем. В этот раз Элайджа успел его рассмотреть и рассмеялся, не веря своим глазам.

Дикий выводок цыплят чудесным образом пережил откормленных кур времен его юности. В какой-то момент отец, должно быть, завел петуха, а остальное было делом рук природы. Это напомнило Элайдже о том, как в детстве он съел купленное в магазине яблоко и вместе с матерью закопал косточки в землю. С годами плоды с выросшей яблони приобрели заметную горчинку, мякоть хрустела на зубах – так в них проникала дикая природа. Добежав до дома, Элайджа схватил большую плетеную корзину, в которую отец складывал хворост, и припустил обратно в лес. Он приподнимал листья папоротников, осторожно раздвигал метелки высокой травы.

Бинго!

Элайджа сунул руку в гнездо и достал бледно-голубое яйцо размером с мячик для гольфа. Через пять минут наткнулся еще на одно, побольше, кофейного цвета. Вернувшись во двор, он поставил корзинку у ног и огляделся. Чем бы еще поживиться? Что там созревает в мае? Для сладкой вишни слишком рано – она созреет в июне, – и пройдет еще несколько месяцев, прежде чем ветви яблонь и слив у дороги, прямо сейчас сбрасывающих последние бело-розовые лепестки, прогнутся под тяжестью плодов.

Элайджа нырнул под жестяной навес сарая и прихватил с собой пару поленьев из скудного запаса. Было время, когда они с отцом вдвоем кололи дрова и набивали сарай почти под завязку, укладывая поленья в полдюжины ровных рядов, доходивших Элайдже до груди. Сотни сухих деревяшек, заботливо припасенных на долгие зимы. Элайджа так и видел, как отец стоит напротив, а сам он подправляет края поленницы топором, ряды выходят идеальными, и он гордится получившейся симметрией. Теперь же всего штук сорок поленьев валялись вокруг колоды, в которую небрежно, почти по топорище, был воткнут топор – в том самом месте, где его в последний раз оставил отец.

Прямо за сараем росли два куста черники. Приглядевшись, Элайджа заметил, что на тоненьких веточках набухли зеленые ягоды, правда, полакомиться ими можно будет через месяц, не раньше.

Он зашагал вдоль забора, миновал старую компостную кучу, которую отец устроил по просьбе матери, когда Элайджа был маленький. Он вглядывался в зеленые просветы между деревянных досок: не мелькают ли там яркие пятнышки? Из-под широкого листа выглянула розоватая ягода. Элайджа сорвал ее, поднял к свету. Дикая малина. Ну конечно – в мае в лесу должно быть полно малины. Если повезет, он наберет достаточно, чтобы оттянуть вылазку в продуктовый магазин еще на пару дней. Чем дольше получится скрывать свое возвращение в Пойнт-Орчардс, тем лучше. Да и с деньгами сейчас туго. По правде, все его богатство составляла пачка двадцатидолларовых купюр в чемодане, упрятанном под кровать. Пачка удручающе тощая. В лучшем случае хватит на то, чтобы год оплачивать коммунальные услуги и весьма скромно питаться. Если повезет. Но рано или поздно придется выбраться наружу и начать искать работу. Очередной пункт в перечне дел, отложенных на потом.

Элайджа втащил корзину в дом, поставил ее возле дровяной печи. Отыскал на кухне зажигалку, удивился, что та мгновенно вспыхнула, стоило ему прокрутить колесико большим пальцем. Жестяное ведро у печи, когда-то набитое скрученными газетами, стояло перевернутое и пустое. Элайджа огляделся в поисках обрывков бумаги. Вдруг ему пришла в голову мысль, и он побежал в спальню.

Элайджа достал из-под кровати чемодан, расстегнул молнию и вынул из переднего кармана книгу. Свою книгу. После этого вернулся в кухню, на ходу вырывая страницы и с остервенением комкая бумагу в кулаке. Опустился на колени перед печкой, развел огонь и принялся засовывать в нее листы. Они ярко запылали в ее черном брюхе. Элайджа сминал лист за листом, скармливая их огню. Десять лет он посвятил этой книге, вкладывал в страницы сердце и душу – и впустую. Его детище, труд его молодости разошелся ничтожным количеством в сорок восемь экземпляров. Сорок восемь. На книгу всем оказалось плевать. Его агенту, которой он так старался угодить и которая перестала отвечать на звонки, когда от романа отказалось крупное издательство. Кружку писателей, к которому он примкнул после окончания колледжа и который убедил его попытаться опубликовать книгу в крошечном безвестном издательстве. Парочке бывших подружек, ни одна из которых так и не потрудилась ее прочитать.

К горлу подкатил гнев. Не успел Элайджа опомниться, как уже с размаху швырял в печку бумажные шарики. Жар обжигал лицо и руки, он больше не комкал страницу за страницей, а выдирал по нескольку листов за раз. Не прошло и двух минут, как от книги осталась только тоненькая сине-зеленая обложка.

Прежде чем проснулся голос разума, Элайджа вскочил и накинулся на печку. Он со всей силы пинал чугунный бок, по-звериному воя от пронзавших его насквозь бессилия и отчаяния.

Пальцы ног болезненно пульсировали. Элайджа оставил печку в покое и, усталый, опустился на пол. Поверх горящих страниц он положил дрова, надеясь, что огонь перекинется на них до того, как книга превратится в пепел.

В одном из кухонных ящиков обнаружилась относительно чистая сковорода. Элайджа разбил в нее оба яйца, поставил на плиту. Всплыло еще одно воспоминание: ему четырнадцать, и отец, в одиночку прикончив две банки пива, спрашивает, слабо ли Элайдже приложить ладонь к печке, пока разгорается огонь, и не отдергивать ее как можно дольше. Он принимает вызов, заверив, что продержится дольше отца. Стоя лицом друг к другу, они вместе кладут руки на чугун. Идут минуты, печка теплеет, накаляется и становится обжигающе горячей. На кончиках пальцев у Элайджи выступают волдыри, каждый нейрон мозга шлет сигналы, умоляя отдернуть руку, но отец по-прежнему невозмутимо стоит на месте, глядя на него сверху вниз. Первым не выдерживает Элайджа: отрывает ладонь от печки и, подбежав к раковине, сует ее под холодную воду. Он не оборачивается посмотреть, нет ли волдырей на ладони отца. Он сгорает от стыда.

Элайджа взял обложку и положил ее поверх горящих поленьев. Желтовато-красный огонек вцепился в нее, медленно подбираясь от краев к центру, пока не осталось только заглавие из шести букв.

«ПРИЛИВ».

Через мгновение слово съежилось и исчезло в огне.

Присев на корточки, Элайджа закрыл стеклянную печную дверцу. Он только что уничтожил свой единственный экземпляр книги и должен был чувствовать себя паршиво, но на душе стало легче. Гораздо легче.

Яйца подгорели, желтки крошились ярко-желтым мелком. Элайджа сел за стол и съел их прямо со сковородки. Занавесил простыней дверной проем и лег спать.

Завтра.

Завтра он со всем разберется.

5

1 июля 1988 года

Солнце выглянуло в просвет между облаков, на мгновение засеребрив лезвие топора, описывающего в воздухе дугу. С приятным «хрясь» он вонзился в центр бревна и расколол его на две равные части. Бросив их в растущую груду, Элайджа взялся за следующее.

Он снова взмахнул топором и расщепил бревно пополам. Лезвие увязло в толстом суку. Покрутив топорище туда-сюда, Элайджа извлек его наружу. Опять занес топор и, кряхтя, разрубил полено на две одинаковые деревяшки. Закинул их в кучу дров и потянулся было за следующим поленом, как вдруг услышал хруст гравия под автомобильными шинами. Он был не один.

Элайджа бросился к заднему крыльцу, сгреб рубашку с перил и, натягивая ее на ходу, вошел в дом. Сердце бешено колотилось. Кто, черт возьми, к нему пожаловал? Он уж точно не рассылал пригласительные на новоселье.

За все это время Элайджа трижды осмелился выехать в город, чтобы закупиться чистящими средствами и бакалейными товарами, с каждым разом все глубже надвигая кепку и пряча подбородок в воротник. В магазине ему попалось несколько знакомых лиц: учитель из средней школы, чьи золотистые волосы теперь подернулись сединой, подруга матери, с их последней встречи прибавившая по меньшей мере пятьдесят фунтов, пара одноклассников, которые не покидали Пойнт-Орчардс и практически не изменились. Элайджа прилагал все усилия, чтобы его не узнали, и считал, что неплохо справляется. До этого момента.

Он остановился у двери, кое-как державшейся на клее и армированном скотче, повернул ручку. На мгновение в мыслях сверкнула пара черных глаз. От их обжигающей, пронзительной ясности сердце впечаталось в ребра. Он отогнал от себя промелькнувший образ. Нет, невозможно.

Элайджа открыл дверь и, шагнув на крыльцо, заметил бежевую «тойоту», припаркованную на подъездной дорожке. Дверь распахнулась, и из пикапа вылез здоровенный сквалом лет шестидесяти пяти. Элайджа расцвел в улыбке.

– Читто! – Элайджа скатился по лестнице и заключил лучшего друга отца в объятия.

– Дай-ка на тебя посмотреть, – воскликнул Читто и окинул его взглядом, словно оценивая, сильно ли он переменился. Сильно ли его помотало.

Элайджа слегка отстранился и тоже оглядел его. Не считая морщин, углубившихся на грубом лице, и преобладавшей в черной косе седины, Читто ни капли не изменился. Элайджа задумался, какую перемену уловил в нем человек, на глазах которого он вырос. Все еще худощавый, но раздался в плечах, на лбу залегли первые складки. Темные волосы, в старшей школе вьющиеся около ушей, стали короче. Облик дополняет густая щетина – не столько дань моде, сколько признак лени.

– Как ты узнал, что я приехал?

Читто бросил взгляд внутрь дома.

– С тех пор как твой папка умер, я приглядываю за домом. Проезжаю мимо время от времени – просто чтобы убедиться, что он на месте. Я не с пустыми руками.

Читто достал из