Камень. Биографический роман. Книга третья. Несбывшиеся надежды. Всё будет Голодомор

© Владимир Шабля, 2026

ISBN 978-5-0069-3682-9 (т. 3)

ISBN 978-5-0055-0398-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Памяти моего отца, Шабли Петра Даниловича, посвящаю

Шабля В. П. Камень. Биографический роман. Книга третья. Несбывшиеся надежды.

Книга третья романа «Камень» посвящена несбывшимся чаяниям людей, живших в СССР 1930-1940-х годов: вера в Бога обернулась для них разрушением церквей, коллективизация – Голодомором, надежда на лучшее будущее – потерей родных. Они хотели справедливости, а получили необоснованные приговоры судов; защищали Родину, но стали пленниками или жертвами оккупации. Главный герой и члены его семьи стоически переносят насилие и произвол. На их пути встречаются как добро, так и зло. Впрочем, жизнь усложняется отношением государства к гражданам как к расходному материалу, неэффективностью управленческой системы и ужасами ГУЛАГа и Второй мировой войны.

Shablia V. P. Stone. Biographical novel. Book Three. Unrealized expectations.

The third book of the novel «The Stone» is devoted to the unfulfilled hopes of people who lived in the USSR in the 1930s and 1940s: their faith in God turned into the destruction of churches, collectivization into the Holodomor, and the hope for a better future into the loss of relatives. They wanted justice, but received unjustified court verdicts; defended the Motherland, but became prisoners or victims of the occupation. The main character and members of his family stoically endure violence and arbitrariness. Both good and evil meet on their way. However, life is complicated by the attitude of the state towards citizens as expendable material, the ineffectiveness of the management system, and the horrors of the Gulag and World War II.

Copyright © Владимир Шабля

All rights reserved.

Надежда на освобождение

1941 год, ноябрь. Лагерь военнопленных в Бериславе.

К лагерю подъехала полевая кухня. Это была обычная советская походная бочка на колёсах, которая теперь использовалась немцами для приготовления пищи пленным. Конечно, пищей данную субстанцию можно было назвать только с большой натяжкой, поскольку на деле она представляла собой замоченные продуктовые отходы. Но несмотря на это, пол-литра такой болтушки в день были единственным источником питательных веществ для бывших бойцов Красной армии. И люди ждали появления ёмкости с едой, словно манны небесной.

Сегодня приезд полевой кухни, как обычно, вызвал оживление среди советских военнопленных, которые тут же схватили свои консервные банки, служившие им посудой, после чего стали продвигаться к месту выдачи пайков. Ажиотажа при этом не было: все знали, что свой, рассчитанный на сутки, черпак баланды, получит каждый, а вот любая толкотня, равно как и попытки обманным путём отхватить порцию еды сверх нормы, будут жестоко пресекаться немецкими охранниками, вплоть до применения оружия.

Правда, на сей раз процесс почему-то шёл не по плану: пленные всё подходили да подходили, а вот раздача пищи ещё даже не началась. Недоуменные взгляды и разговоры прекратились, когда на горизонте появилось лагерное руководство: стало ясно, что оно хочет донести до военнопленных какую-то важную информацию.

Импровизированный митинг открыл начальник лагеря. Он сказал несколько фраз по-немецки, всё время обращаясь к стоявшему рядом с ним офицеру, облачённому в военную форму цвета вороньего крыла. В ответ последний сделал шаг вперёд и бесстрастно посмотрел вниз на толпу, скопившуюся у края рва. При этом офицер был подобен отполированной чёрной скале, возвышающейся над пропастью. Было видно, что замызганные чумазые люди, заполнявшие траншею, мало его интересуют; а оказался он здесь только потому, что обязан на надлежащем уровне провести порученную ему ответственную акцию.

Как оказалось, это был высокий чин, заскочивший в лагерь попутно, и решивший лично его проинспектировать, а заодно – представить в лучшем свете как своим подчинённым, так и местному народу инициативы германской власти и командования.

– Советские военнопленные! – обратился он к толпе с надменным чувством собственного превосходства. – Вы воевали против Третьего Рейха, но несмотря на это, немецкая администрация проявляет к вам милосердие. Мы будем отпускать домой пленных, которые до войны проживали на территории, занятой ныне германскими войсками. Это белорусы, украинцы, эстонцы, латыши, а также другие национальности. Наше командование хочет, чтобы вы вернулись к своим семьям и нормально жили. Однако те, кто попытается нас обмануть, указав недостоверное место жительства, будут расстреляны.

Люди на дне рва зашевелились и загудели. Офицер же с удовольствием принялся наблюдать за их реакцией. Когда волнения немного успокоились, он завершил:

– С завтрашнего дня начнёт работу комиссия по отбору военнопленных, которых можно отпустить домой. Отправляйтесь к своим семьям и помните доброту германских властей!

Народ снова зашумел: такой поворот событий вселял надежду в сердца многих. Появилась она и у Данила.

Естественный отбор

1932 год, май. Томаковка.

Сегодня Петя с Колей возвращались из школы вместе. Первый шёл чуть не вприпрыжку, зато второй – не торопясь. Пете приходилось то и дело останавливаться да поджидать замешкавшегося брата. Придя домой, мальчики в коридоре переодели обувь, после чего направились в кухню.

– Ба! – позвал с порога Петя. – Мы пришли: давай обедать!

Но никто не откликнулся.

– Пойду поищу на дворе, – коротко бросил он брату и, не дожидаясь его реакции, выскользнул из дома.

Ирина была на огороде. Несмотря на хроническую болезнь ног, она старалась в меру сил помогать семье хотя бы по хозяйству. Вот и сейчас женщина пропалывала овощи.

– Бабушка! – заорал внук со двора. – Покорми нас с Колей! Мы пришли со школы!

– Иду! – опираясь на палку, Ирина медленно поковыляла к дому.

– Ты кабану есть давала? – громко спросил Петя, когда женщина приблизилась настолько, что можно было общаться, не крича.

– Нет ещё.

– Тогда я его покормлю, пока ты на стол накрываешь.

– Давай.

Но паренёк не стал сразу выполнять задуманное. Увидев, насколько тяжело передвигается бабушка, он подождал, когда та подойдёт поближе, и спросил:

– Как ты себя чувствуешь? Опять ноги не ходят?

– Да ноги сегодня ничего – сносно. Голова что-то побаливает: видимо перетрудилась на солнце.

– Ну, так не работай на огороде, – посоветовал внук.

– Что же мне – только на кровати лежать? Так будет ещё хуже. Нет уж, буду двигаться, покуда здоровье позволяет.

Петя пошёл кормить кабана, а Ирина направилась на кухню.

Возвратившись в дом, паренёк нашёл брата хлебающим из тарелки. Бабушка копошилась у стола.

– Садись, кушай, – обратилась она к внуку, подавая его «личную» миску с бордовым, вкусно пахнущим, борщом.

Мальчик пододвинул посудину поближе, добавил к еде ложку сметаны, после чего интенсивно смешал ингредиенты. В отличие от остальных домашних, он предпочитал есть именно из миски: в неё можно насыпать за раз столько еды, сколько ты хочешь; можно перемешивать содержимое, не боясь расплескать; наконец, миски сделаны из металла, вследствие чего они не разбиваются, даже если упадут на пол. А его любимая миска – большая и глубокая – полностью удовлетворяла всем указанным критериям.

Петя взял со стола кусок хлеба да несколько зубков чеснока, пододвинул поближе солонку и принялся уплетать борщ. При этом правая рука активно орудовала ложкой, а левая, по чётко выверенному, но мудрёному алгоритму, изловчалась то подносить ко рту хлеб, то обмакивать в соль чеснок, то отправлять всё это в рот; а в придачу она обеспечивала ещё и периодическое запивание еды водой из огромной кружки. Со стороны процесс выглядел почти комично: казалось, будто мальчишка нависает над миской, ограждая её от чужих посягательств и отбиваясь от конкурентов.

Ирина улыбнулась, милуясь смешной, между тем до боли знакомой позой обедающего внука. Раньше она пыталась создавать за едой атмосферу состязательности, устраивая между братьями соревнование на скорость поедания блюд. Впрочем такой приём хорошо работал разве что в первые годы совместного проживания Коли с Петей, когда разница в их возрасте и физических габаритах была более заметна. Теперь же поединок перестал иметь смысл, поскольку практически всегда заканчивался победой Пети.

Младший из братьев обычно ел с охотой, шустро кроша еду крепкими зубами и не перебирая харчами. Коля же, болезненный и вялый, часто страдал отсутствием аппетита и, несмотря на свой старший возраст, а также больший рост, потреблял пищу нехотя, к тому же мог осилить намного меньшее количество еды. Вот и сейчас он вылавливал из своей тарелки кусочки зажаренного лука, которые вызывали у него отвращение. Только убедившись в их отсутствии на определённом участке поверхности, парень осторожно зачерпывал жидкость и лениво подносил ложку ко рту. Затем он подвижными губами, подобно лошади, будто бы ощупывал каждый кусочек еды. Лишь после этого ложка борща в конце концов имела право на дальнейшее продвижение в его прихотливый организм.

Коля едва осилил полтарелки, когда Петя, расправившись со своей порцией, спросил:

– На речку идёшь? Пацаны собираются открывать сезон купания у Средней запруды. Там пока ещё приличная глубина, а вода, говорят, уже тёплая.

– Нет, не пойду: голова разболелась; я лучше прилягу.

– Что вы, ей-богу, сговорились все, что ли? – возмутился Петя. – Кого ни спроси – у всех голова болит. Нашли отговорку!..

– Ну что же я могу поделать, если она раскалывается и даже шевелиться не хочется, разве только лечь да забыться.

– Ладно, раз ты не хочешь на речку, – пойду без тебя. Мы с ребятами договорились ещё заскочить на площадку, разок-другой сыграть в слона.

Коля ничего не ответил, а Петя, выбегая из дома, на ходу крикнул Ирине:

– Ба, я на речку! – и помчался прочь.

…

Безбашенная орава босых чумазых ребят неслась по запылённой дороге. Периодически они толкались, истошно орали да смеялись друг над другом. То вдруг решали, что надо пройти расстояние между двумя дворами на руках, а то – преодолеть отрезок «отсюда до поворота», скача на одной ноге. Во время очередной, исполняющейся на предельных скоростях, забавы, Петя ударился стопой о валяющийся на пути камень, из-за чего в кровь разбил большой палец. Сильная боль пронзила ногу: подросток остановился и схватился за рану. При этом, хотя боль немного и поутихла, алая вязкая жидкость продолжала сочиться, окрашивая в такой же цвет и ладонь.

«Нет, так дело не пойдёт, – спустя несколько секунд подумал парнишка: – Не буду же я сидеть и тупо зажимать рану руками, пока друзья играют в слона. Нужно что-то придумать».

Решение нашлось моментально: он подошёл к куче пыли, находящейся тут же на дороге, сунул в неё пораненный палец; вслед за этим, для большей эффективности, тщательно вывалял его в пыли и уплотнил образовавшуюся грязь руками. Теперь крови не было видно. Петя побежал догонять друзей, и вскоре уже со всех сил старался устоять в команде, составлявшей тело «слона». Не выдержав всё увеличивающейся массы прыгавших на него членов команды противника, «слон» повалился наземь. Визжа от восторга, Петя барахтался в пыльной куче тел, таких же чумазых и бесстрашных, как и он сам.

Пацаны жили в своём неприхотливом весёлом мире, не задумываясь о правилах гигиены и не подозревая о существовании теории эволюции. Тем не менее безжалостный естественный отбор, подстёгиваемый пренебрежительным отношением людей к его постулатам и биологическим законам, оставлял в их рядах только самых крепких и выносливых.

На допросе у прокурора

1941 год, ноябрь. Уфимская тюрьма.

Пётр сидел на нарах в Уфимской тюрьме. Было холодно; он кутался в свою уже порядком истрепавшуюся одежду, жался к соседям по камере, а те – к нему: так они пытались хоть немного согреться. Разговоры сегодня что-то не клеились: угрюмая, ветреная и морозная погода, отзвуки которой пробивались сквозь зарешечённое оконце под потолком, совсем не располагала к общению.

Послышался лязг засовов. Дверь отворилась.

– Заключённый Сабля Пётр – на выход, – бесцветным голосом произнёс охранник.

Услышав свою фамилию, привычно исковерканную на русский манер, Петя улыбнулся, однако ничего не сказал, а просто поднялся, поправил штаны и проследовал в коридор.

– Руки за спину. Вперёд, – продолжил давать свои монотонные команды конвоир.

Парень выполнил указания. Звуки шагов гулко отражались от голых серых стен, создавая иллюзию присутствия нескольких человек.

– Налево. Прямо. Стоять. Лицом к стене. Направо, – продолжал бросать свои однообразные реплики человек в форме, медленно, но уверенно направляя движение заключённого.

Петя подчинялся. По тому, куда пролегал путь, он догадался, что ведут его на допрос. Наконец по сторонам стали мелькать двери кабинетов следователей. Возле одного из них последовала очередная команда, правда, в этот раз немного более эмоционально окрашенная:

– Стоять! Лицом к стене!

Охранник постучал в дверь, а потом, дождавшись голосового сигнала, открыл её.

– Проходи! – теперь уже в совсем приказном тоне проговорил он.

Войдя, Пётр увидел за столом пожилого человека в прокурорской форме.

– Спасибо. Подождите за дверью, – сказал тот сопровождающему, а затем, обращаясь к Пете и указывая на стул, тихо произнёс:

– Здравствуйте, Пётр Данилович. Присаживайтесь.

– Здравствуйте, – Петя занял место напротив.

– Моя фамилия Валеев, зовут Тимур Амирович. Я старший следователь прокуратуры Башкирской АССР. Хочу прояснить некоторые моменты по Вашему делу. Во-первых, что Вы думаете по поводу предъявленных Вам обвинений?

Тон и манера поведения Валеева почему-то сразу расположили парня к этому человеку. В отличие от многих других представителей власти, этот прокурор держался просто, не опускался до многих рутинных формальностей, обычно делавших допрос похожим на какой-то фарс.

– Я считаю их совершенно безосновательными, – смело заявил Пётр. – Родине я не изменял, никакой шпионской или контрреволюционной деятельности не проводил. Наоборот, пять лет прилежно учился в институте, участвовал в комсомольской, а также общественной деятельности, за что и получил диплом с отличием.

– А как же Ваша связь с врагом народа Зинчуком? – задал прямой вопрос Тимур Амирович.

– Дмитрий Николаевич Зинчук был преподавателем Запорожского педагогического института, а следовательно, вёл на нашем курсе занятия по нескольким дисциплинам. Поэтому я, как ответственный студент, был обязан с ним общаться, сдавать ему экзамены и зачёты.

– Но Вы ведь были у Зинчука на особом счету: участвовали в руководимом им кружке, собирались к нему в аспирантуру?!

– Да, профессор Зинчук, а также другие преподаватели института действительно выделяли меня за стремление к знаниям, за активное участие в жизни факультета. В течение периода обучения я был награждён несколькими грамотами, премирован путёвками в санаторий. И я всегда считал за честь быть отмеченным преподавателями или администрацией института, старался заслужить их высокую оценку, в том числе, и повышая свой уровень в различных кружках. Предложение продолжить обучение в аспирантуре я воспринял тоже как поощрение за мою отличную учёбу и усердие, проявленное в научной деятельности.

– Хорошо, с этим всё ясно, – кивнул головой Валеев. – И второй вопрос: а что бы Вы сказали, если бы получили шанс кровью искупить свою вину в рядах Красной Армии, на фронте?

– Я советский человек, мужчина, военнообязанный. И мой долг – защищать Родину, а в военное время – с оружием в руках!

– Ну что же, Ваша позиция понятна, – прокурор принялся перелистывать документы из лежащей на столе папки. – Должен Вам сообщить, что я изучил материалы Вашего дела, однако не обнаружил в нём состава преступления. Ваши ответы на вопросы укрепили меня во мнении о Вашей невиновности. Впрочем, моё мнение само по себе мало что решает; к тому же дальнейший ход дела зависит, в том числе, и от Вашего, Пётр Данилович, решения.

Тимур Амирович захлопнул папку, а после в упор посмотрел на Петра.

– Что я должен предпринять? – с надеждой спросил парень.

– Прежде всего Вы должны выбрать, по какой процедуре будет в дальнейшем вестись производство по Вашему делу. Я считаю правильным предоставить Вам объективную информацию для осознанного выбора. Именно Вам, как человеку, который, с моей точки зрения, был репрессирован без достаточных на то оснований. Сейчас у меня есть возможность передать Ваше дело на рассмотрение либо особому совещанию, либо судебной коллегии.

– А в чём различия?

– Если рассматривать будет особое совещание, то почти наверняка гарантирован стандартный приговор «10 лет лагерей плюс 3 года поражения в правах». Особое совещание выносит приговоры списками, так что у него недостаточно времени для детального анализа каждого дела. А если принимать решение будет судебная коллегия, и при этом я, как прокурор, откажусь от обвинения, – то Вас могут даже оправдать. Правда, для этого Вам придётся написать заявление с просьбой отправить Вас на фронт и, в случае оправдательного приговора, пойти на войну.

– А Вы готовы отказаться от обвинения? – удивился Петя.

– Буду с Вами откровенен, – чеканя каждое слово, произнёс прокурор, – как патриот своей страны, я считаю, что во время войны молодые, сильные и умные люди, такие, как Вы, должны сражаться с врагом, а не гнить в лагерях. Двое моих сыновей в настоящее время на фронте выполняют свой долг перед Отечеством, и я готов помочь Вам сделать то же самое.

– Спасибо, – решительно сказал Пётр, – я тоже готов защищать Родину, а не отсиживаться в тылу. А потому прошу Вас направить моё дело на рассмотрение судебной коллегии. Когда нужно писать заявление на фронт?

– Пишите прямо сейчас, – Валеев пододвинул к парню бумагу, ручку и чернильницу.

Петя взялся писать. Внезапно у него появилась надежда на избавление от тюремно-лагерных мытарств.

Подрыв церкви

1932 год, июнь. Томаковка.

Мария пришла домой вся в слезах. Налитые кровью красные глаза неестественно контрастировали с её мертвенно-бледным лицом, периодически подёргивающимся от нервного тика. Вид у женщины был ошеломлённый и разбитый.

– Мариночка, что случилось? – бросилась к ней Ирина.

Видя критическое состояние дочери, она назвала её, как в детстве, обняла, а после стала гладить по голове. Мать догадывалась о причине срыва: видимо, Храм, то место, к которому Мария так прикипела всей душой, всё-таки закроют.

– Не переживай, успокойся, всё обойдётся, – увещевала она.

– Не обойдётся! ГПУ-шники уже закладывают под церковь взрывчатку.

Конвульсивным движением Мария прижалась к матери и зарыдала на её плече.

– Ну, ну, не убивайся так! Что же ты можешь тут поделать? – продолжала утешать Ирина.

– Мы сделали всё, что могли: просили, умоляли, готовы были защищать Храм. Тем не менее теперь батюшка сказал, что единственный оставшийся выход – поступить подобно Исусу и не противиться злу.

– Наверно он прав. Мы ничего не можем противопоставить винтовкам. Но ведь веру у нас никто не может отнять.

– Никто! – подтвердила Мария, утирая слёзы и пытаясь взять себя в руки.

– Вот и ладно, вот и хорошо. Иди, полежи, а то, чего доброго, снова случится приступ.

Ирина взяла дочь под руку и повела в спальню.

– Голова сильно болит? – спросила она.

– Раскалывается.

Из ведра мать зачерпнула в стопку воды, накапала настойки.

– На вот, выпей, – сказала она, укладывая Марию, затем вышла в кухню и плотно закрыла за собою дверь.

Находившийся до этого в соседней комнате, Петя зашёл к бабушке на кухню:

– Что, маме опять плохо?

– Да, она снова перенервничала из-за того, что хотят разрушить наш Храм.

– Почему она воспринимает всё так близко к сердцу? – огорчился мальчик.

– Это у неё от отца, твоего деда Степана: тот тоже слишком остро реагировал на несправедливость; а уязвимость передалась, видимо, от меня.

– А от чего умер мой дед Степан? – поинтересовался Петя. – Ты же говорила, что он был очень сильным и здоровым.

– Да, твой дед действительно был здоровым и сильным; никогда не болел, ни на что не жаловался, – погрузилась в воспоминания Ирина. – А ещё он был добрым, отзывчивым и честным. Я за ним была, как за каменной стеной. Жили мы в Александровске. Дед Степан тогда был молодой да могучий, как вол. Работал на заводе в литейном цеху: специально сделанными для него щипцами переносил огромные отлитые болванки. Даже несколько обычных рабочих не могли его заменить, ведь сообща неудобно выполнять такую работу – впятером, например, к топке не подойдёшь, щипцы не возьмёшь. А дед справлялся сам. Зарабатывал, как три обычных работника, и мы жили хорошо – не бедствовали.

– А что же с ним случилось? – Петино лицо будто бы вытянулось.

– Бандиты убили. Знали, что дед много получает, и в день зарплаты подкараулили в тёмном углу. Подойти к нему они боялись; поэтому, чтобы забрать деньги, забросали деда Степана бутылками с песком. Так и стала я вдовой, а мои дети – сиротами. Еле-еле после этого пристроилась на работу в Томаковке. Спасибо, добрые люди помогли…

Послышался натужный голос из спальни.

– Что такое, Маруся, ты меня звала? – заглянула Ирина к дочери.

– Накапай ещё лекарства: не могу – голова отваливается, – взмолилась та.

– Сейчас.

Ирина приготовила ещё порцию снадобья и подала Марии. Та едва приподнялась на локтях, со стонами выпила лекарство, а затем без сил снова откинулась на подушку.

– У мамы очень болит голова, – объяснила внуку ситуацию бабушка, приседая на табуретку у кухонного стола.

– А как это – «болит голова»? – вдруг спросил тот.

– Что ты имеешь в виду? – не поняла Ирина.

– Ну, вот если ударился обо что-то – это место болит, и я знаю, как оно болит. Порезанный палец болит по-другому, если уколешься иголкой – ещё иначе. Такая боль мне тоже понятна. Кроме того, я знаю, как болит, если ужалит пчела или оса. А как может болеть голова? Тем более так долго, как у тебя, у мамы или у Коли?

Недоумение проступило на лице подростка. А бабушка сначала даже не представляла, что ответить.

– Это хорошо, что ты не понимаешь, как болит голова, – наконец проговорила она, – скорее всего, Бог смилостивился над нами и дал тебе здоровье твоего деда Степана. А насчёт того, как это? Даже не знаю…

– Ну, на что это похоже? – выпытывал Петя.

Некоторое время Ирина перебирала в памяти болезненные ощущения, между тем никак не могла найти подходящее соответствие. И всё же в конце концов отыскала какое-никакое подобие головной боли:

– Припоминаешь, как вы с отцом ремонтировали сарай, и ты, забивая гвозди, попал молотком себе по пальцу?

– Да, помню, было больно, но боль была почти такая же, как если ударишься ногой о камень. И она быстро прошла.

– Действительно, сильная острая боль проходит быстро, впрочем ты забыл, что твой палец потом покраснел да распух; и ты сам говорил, что он налился, его будто бы распирает изнутри, что кажется, словно палец вот-вот лопнет.

– Да, это было. Очень неприятное ощущение.

– Вдобавок достаточно длительное, – заметила бабушка. – А теперь представь, что то же самое творится с твоей головой… Примерно так чувствует себя человек при головной боли.

Петя попытался вообразить и прочувствовать озвученную Ириной информацию, однако никакой сколько-нибудь реалистичной картины этой стороны людских страданий у него в мозгу не сложилось.

– Бабах!!! – разнёсся по Томаковке звук сильнейшего взрыва.

Дробно задребезжали стёкла, задрожали стены. Через секунду донеслось отбившееся от какой-то преграды эхо.

В спальне послышалось рыдание Марии. Ирина побежала к дочери.

– Они её взорвали! Они её взорвали! – раз за разом в истерике выкрикивала та.

– Тихо, тихо, – прижала Ирина дочь к груди, пытаясь хоть как-то успокоить. – Ничего, будем молиться иконам да святым ликам у себя дома. А Бог на небе, он всё видит. Его и веру уничтожить никто не в состоянии.

– Мамочка! Мамочка! – только и смогла вымолвить Мария, обливаясь слезами в Ирининых объятиях.

…

Спустя полчаса Мария немного успокоилась, после чего забылась на кровати тревожным полусном. А Ирина вышла во двор и присела на скамейке. Мирно шелестели листья на деревьях, жужжали пчёлы. Увидев проходящую мимо Валю Хорошко, женщина окликнула её:

– Доброго здоровья!

– Здравствуйте, тётя Ира!

– Не знаешь, что там случилось: такой взрыв был, что чуть дом не завалился.

– Так ГПУ Храм хотело взорвать, – пояснила Валентина.

– Почему «хотело»?

– Так не получилось у них, здание устояло. Церковь ведь верующие строили для себя: выкладывали из лучшего камня, раствор замешивали на куриных яйцах; опять же, делалось всё с Божьего благословения.

– Ну, Слава Тебе, Господи! – обрадовалась Ирина.

Она побежала сообщить радостную весть дочери. Надеялась, что при этом ей полегчает. И действительно, вскоре состояние Марии немного улучшилось. А вечером она даже смогла встать с кровати и поужинать вместе с семьёй.

Обсуждая за столом произошедшие за день события, женщины склонялись к мысли, что это Бог не позволил уничтожить свой Храм. Напуганный состоянием супруги, Данил не стал их разубеждать. Хотя был уверен: воинствующие безбожники, вошедшие в экстаз разрушения, теперь уже не остановятся. Как выяснилось позже, он оказался прав.

Суд

1941 год, ноябрь. Уфа.

С самого утра Пётр находился в возбуждённом состоянии. Ведь сегодня должно было состояться заседание судебной коллегии по его делу. В отличие от предыдущих дней, он практически не участвовал в разговорах с сокамерниками; вместо этого все мысли сконцентрировались на предстоящем судьбоносном событии. Почти физически парень ощущал, как напрягаются нервы в его измученном организме, как с каждым часом они всё больше слабеют и всё хуже справляются с волнением.

Лязгнули засовы, открылось окошечко: это принесли обед. Получив свою порцию еды, Петя, пожалуй, впервые с момента ареста ощутил отсутствие аппетита. Впрочем удивление по этому поводу было мимолётным; само собой пришло решение – заставить себя съесть пайку, чтобы иметь силы для достойного участия в предстоящем суде.

Время шло. Сознание заполонили одни и те же мысли-эмоции, без конца роящиеся в голове и поочерёдно сменяющие друг друга в беспорядочном броуновском движении:

«Ну, когда, наконец, за мной придёт охрана?.. Скорей бы!.. Это чёртово ожидание да эта неизвестность просто невыносимы… Так скоро я совсем изойду на нет… Быстрее разом разрубить сей гнетущий узел!.. Всё что угодно – только не бездействие!.. Когда же в конце концов суд?.. Какой приговор меня ждёт?..»

Во второй половине дня, когда нервы Петра были уже на пределе, всё-таки произошло запланированное событие: открылась дверь, и из уст охранника раздалась чёткая команда:

– Заключённый Шабля Пётр – на выход!

Дальше для измученного ожиданием парня всё происходило, как в тумане, – ходьба по коридорам, поездка в «воронке», кусочек Уфы, мимолётом промелькнувший где-то сбоку во время перехода в здание суда.

Тем не менее это были вполне понятные, к тому же прогнозируемые действия. И именно их ожидаемость и логичность в совокупности с динамичностью происходящего позволили нервам Петра восстановиться. А когда он попал в зал, где должна была заседать Судебная Коллегия по уголовным делам Верховного суда Башкирской АССР, организм будто бы встрепенулся, мобилизовал свои силы и был готов к предстоящим событиям.

– Встать! Суд идёт! – гонгом прозвучала в зале сакраментальная фраза.

Петя стоял на отведённом для подсудимых месте. Двое охранников с винтовками находились по бокам от него.

Парень внимательно наблюдал за формальными судебными процедурами. Вот огласили состав суда: назвали фамилии, имена и отчества судей, их регалии. В память особо врезалось услышанное первым имя председателя – Роза… Именно она зачитала присутствующим суть дела. Затем Петру разъяснили его права. И вот наконец решающий момент: председательствующая произнесла судьбоносную для него фразу:

– Слово предоставляется государственному обвинителю Валееву Тимуру Амировичу, старшему следователю прокуратуры Башкирской АССР.

Подсудимый застыл в напряжённом ожидании. Он неотрывно смотрел на прокурора. В это время единственный, но ключевой вопрос безостановочно сверлил мозг:

«Откажется от обвинения или нет? Сдержит или не сдержит слово?»

Валеев поднялся, одел очки, поправил свои бумаги, быстро окинул взором зал.

– Уважаемые председатель и члены Судебной Коллегии! – обратился он к судьям. – Уважаемые присутствующие! Внимательно изучив материалы предварительного следствия по рассматриваемому делу, я пришёл к заключению, что они не подтверждают наличия в действиях подсудимого Шабли Петра Даниловича состава преступления. Поэтому я отказываюсь от обвинения и прошу вынести подсудимому оправдательный приговор. Кроме того, довожу до сведения уважаемых судей, что Шабля Пётр Данилович написал заявление с просьбой отправить его на фронт, чтобы с оружием в руках защищать нашу советскую Родину от немецких оккупантов.

«Слава Богу! Прокурор сдержал слово!» – про себя возрадовался Петя.

У него будто бы гора свалилась с плеч, и он даже слегка улыбнулся. Благодарными глазами парень пристально смотрел на Валеева, пытаясь хоть как-то выразить ему свою признательность за поистине геройский поступок.

Тем временем в зале суда произошло замешательство. Ведь дело принимало неприятный оборот. Растерянные судьи стали раз за разом переглядываться между собой. Было ясно, что без обвинительного заключения дальнейшая судебная процедура теряет всякий смысл. Не зная, что предпринять, председательствующая предпочла ретироваться, дабы в спокойной обстановке, вместе со своими коллегами найти выход из сложившейся ситуации.

– Суд удаляется в совещательную комнату для принятия решения; на это время в заседании объявляется перерыв, – промямлила она, и весь состав Судебной Коллегии покинул зал.

Отсутствие судей как-то сразу сняло напряжение со всех, кто находился в помещении. Люди начали разговаривать между собой. В ожидании оправдательного приговора, охранники отошли от подсудимого и уже позволили ему свободно передвигаться по залу заседаний. Пётр сразу же подошёл к прокурору.

– Спасибо Вам, Тимур Амирович! – от всей души поблагодарил он. – Я полностью оправдаю Ваше доверие: буду бить фашистов, на сколько хватит сил!

В ответ Валеев слегка кивнул головой и прикрыл веки.

Обрадованный благоприятным ходом процесса, Петя мыслями был уже на передовой. С присущим ему ярким воображением парень представлял широкие украинские поля, где он в составе Красной Армии с оружием в руках бьёт фашистов, доказывая на деле свою верность идеалам Ленина-Сталина!

Наконец судьи возвратились из совещательной комнаты. И после соблюдения обычных формальностей председатель, стоя посередине между остальными судьями, огласила приговор:

– Обвиняемый Шабля Пётр Данилович признан виновным в совершении преступлений по статьям 19-58-2, 58—10, 58—11 Уголовного кодекса Р. С. Ф.С.Р. и приговорён к лишению свободы сроком на 7 лет с отбытием наказания в исправительно-трудовых лагерях со строгой изоляцией и с последующим поражением в правах сроком на 3 года…

Услыхав такие страшные слова, Петя понял, что рухнула последняя его надежда на справедливость, тем не менее ум упрямо отказывался принимать сей уже свершившийся факт.

«Как так?! Это ошибка! Ведь прокурор отказался от обвинения!» – стучался в мозг резонный вопрос.

Когда же стало ясно, что это правда и сделать больше ничего нельзя, страшная информация повергла Петра в шоковое состояние.

«Измена Родине, шпионаж, попытка свержения социалистического строя…» – приговор не укладывался в голове молодого человека, выглядел издевательской насмешкой в театре абсурда. Однако в конечном итоге этот приговор стал крушением всего, во что парень так яро верил, к чему стремился, чему планировал посвятить свою кипучую молодую энергию, яркий ум и недюжинные организаторские способности.

Судебная процедура всё ещё проходила какие-то завершающие стадии, кто-то что-то говорил, но Петя уже ничего не слушал и не соображал: стоял, как в воду опущенный. Лишь по дороге обратно в тюрьму способность мыслить возвратилась к нему.

«Теперь всё. Жизнь пошла под откос, – констатировал только что осуждённый. – Отныне я – зэк, лишённый будущего, враг народа, прокажённый».

Злость подступила к самому Петровому горлу, она с силой сжала грудь в невыносимом спазме, принося парню осознание его печального статуса: с этого момента он – изгой среди подобных ему изгоев, из которых социалистическая Родина выжмет все соки. Она должна сломать их всех – всех, кто решил, что чем-то отличается от остальных. А кто не сломается – должен умереть, ударным рабским трудом прокладывая дорогу коммунистическим идеям в лагерях!

Песчаная ловушка

1932 год, июль. Томаковка.

Сегодня погода выдалась пасмурная и ветреная, но без дождя. Поэтому, начиная с раннего утра, вся семья Шаблей в полном составе работала на своём дальнем участке в поле. Целый день убирали зерновые, вследствие чего изрядно замучились.

А ближе к вечеру родители послали Петю домой: нужно было вдобавок ко всему управиться с домашним хозяйством. Парнишка принёс восемь вёдер воды для питья, мытья кухонной утвари и купания. Засим собрал на огороде помидоры, огурцы, арбузы да дыни; сложил всё на полу в коридоре. А напоследок накормил и напоил живность, убрал в сараях навоз, добавил подстилочной соломы. Подросток старался делать всё это быстро, так как хотел ещё успеть поиграть с друзьями.

Тем временем возвратились с поля уставшие родители и брат.

– Мама, я воды наносил, овощи собрал, с животными управился, – отчитался Петя. – Можно мне взять велосипед и поехать погулять?

– Езжай, – разрешила Мария, – только смотри, аккуратно – не сломай веломашину! Она нам с таким трудом досталась.

– Хорошо! – крикнул подросток, на ходу забрасывая ногу на двухколёсного друга.

Он ехал, не держась руками за руль, – «без рук», как говорили мальчишки. Железный конь легко поддавался управляющим воздействиям, а ветерок бодро обдувал полуголое тело.

Спустя пару минут, Петя был уже на спортивной площадке. Друзей не было видно; лишь старшеклассники занимались «прыжками с трамплина» на велосипедах. Ученики младших классов рыли для них ямы в песочнице, а несколько «ветеранов», по очереди осёдлывая имеющиеся у них два «велика», с разгону друг за другом преодолевали эти препятствия, в результате чего получались эффектные серии прыжков.

– Чего рот разинул?! – прикрикнул Сашка – предводитель старших парней – на наблюдающего со стороны Петю. – Тоже хочешь прыгать с трамплина?!

– Хочу, – скромно ответил Петя.

– Вы его видели?! – покатился со смеху Сашка, обращаясь к своим приятелям. – Он хочет!

Нагло гогоча, детина театрально поднял «на дыбы» переднее колесо своего велосипеда, а вслед за этим, играя мышцами, обратился к подростку:

– Сначала оботри на губах молоко, да иди сделай для нас яму: до большего ты пока не дорос! – бравируя своими внушительными габаритами, он с довольным видом обвёл взглядом товарищей. – Что за тупая малышня?! Уже полчаса копаются в песке – и не могут сделать нормальный трамплин! Нету среди вас ни одного хоть немного соображающего! – Сашка с вызовом обратил свой взор на меньших, затем на Петра и смачно сплюнул.

Младшеклассники потупили головы, а в Пете закипела злость против этого великовозрастного хвастуна.

– Ладно, – снизошёл Сашка до милости к черни, а потом с выражением своего превосходства на лице довёл до Пети задание: – Вырой для меня хороший трамплин, такой, чтобы здорово подбрасывал; я его испытаю, и если мне понравится, тогда разрешу тебе разок-другой прыгнуть с нами.

Большие хлопцы уехали, малыши разошлись, а Петя начал соображать. Ему очень хотелось проучить самовлюблённого здоровилу, и вскоре у паренька созрел план. Он мысленно представил траектории движения велосипеда при разных конструкциях «трамплина», сравнил их между собой и определил ожидаемые последствия. Выбрав подходящий вариант, подросток приступил к работе.

В песке Петей была вырыта большая яма, пологая с одной стороны и круто нависающая – с другой. При этом её конструкция представляла собой как бы «ловушку» для переднего колеса, из которой, двигаясь только вперёд, оно никак не могло выбраться.

Довольный своим творением, Петя некоторое время на расстоянии наблюдал за тем, что будет дальше. Однако старшеклассники всё не возвращались, зато сверстники сагитировали паренька на игру в козла возле речки. Он переключился на новое занятие и быстро позабыл о сделанном трамплине.

…

Эта история получила неожиданное продолжение на следующий день. Идя в центр Томаковки, Петя встретил своего друга Юру.

– Привет! Ты на площадку? – осведомился тот.

– Да.

– Не иди туда: там Сашка, злой до ужаса! Везде ищет тебя, грозится побить.

– А что случилось? – не понял Петя.

– Это ж ты вчера смастерил трамплин в песочнице?

– Ну, не я один; многие пацаны рыли ямы, а я свою сделал уже после того, как старшеклассники разбежались. Но с моего трамплина так никто и не прыгнул.

– Оказывается, Сашка всё-таки его испробовал, – заговорщицки улыбаясь, сообщил Юра.

– И что, чего ты так радуешься? – одёрнул друга Петя.

– Сашка с дружками позже вернулся на площадку, увидел вновь появившийся трамплин. Недолго думая, разогнался что есть силы и «Р-р-р-раз!»: переднее колесо осталось в хитро устроенной ловушке, а гроза всех парней на глазах своей компании в эффектном пируэте перелетел через руль и грохнулся мордой о землю.

– Да ты что?! – удивился Петя, вытаращив глаза.

Он не ожидал такого эффекта от своего изобретения, придуманного, считай, по наитию.

– В результате у Сашки синячище на пол-лица, погнутая рама велосипеда и дружный смех товарищей, – завершил своё повествование Юра.

– И что он собирается делать? – осведомился Петя, уразумевший, что пахнет жареным.

– Не знаю. Не найдя тебя, Сашка принялся расспрашивать пацанов, как выпрямить велосипедную раму. Кто-то ему посоветовал бить по ней молотом через деревянную прокладку. Так он, когда я уходил с площадки, искал, у кого есть молот. Думаю, сейчас ремонтируется.

– А что насчёт меня?

– Сам я не слышал, но мне парни говорили, будто поначалу хотел отлупасить. Со временем, правда, немного смягчился. По-моему, тебе лучше всего спрятаться на пару дней. Сашка парень отходчивый, и не станет вечно держать камень за пазухой.

Петя послушал Юриного совета – на некоторое время залёг на дно. Только спустя несколько дней он случайно встретил Сашку на центральной площади, однако тот сделал вид, словно ничего не произошло.

– Ну и слава Богу, – тогда облегчённо вздохнул Петя, шагая восвояси.