Заимка для строптивой

Глава 1

Сон был таким же сладким и игристым, как шампанское в ее бокале. Музыка лилась томно, обволакивая гул голосов и смеха. Она стояла на террасе пентхауса с видом на ночную Москву, сияющую, как рассыпанная по черному бархату россыпь алмазов. Платье – темно-бирюзовый шелк, облегающий, как вторая кожа, с дерзким разрезом до самого бедра – ласкало тело. Запах дорогих духов, легкое головокружение от выпитого, восхищенные, оценивающие взгляды мужчин, завистливые – женщин. Она была центром этой вселенной. Мария Воронцова. Блестящая, красивая, недосягаемая.

Кто-то грубо схватил ее за запястье. Так резко, так невежливо, что это вырвало ее из гармонии сна. Во сне все было иначе. Там прикосновения были легкими, желанными. Это было похоже на удар током.

– Отстань, – пробормотала она сквозь сон, пытаясь высвободить руку.

Но дергали снова, настойчиво, с силой, которая граничила с болью.

– Манька! Корову пора доить. Вставай, соня, светает!

Голос был чужим, женским, резким и простуженным. Он резал слух, как ржавая пила.

Мария застонала, пытаясь удержаться в сладком забытьи, но сон рассыпался, как песочный замок под натиском волны. Ее выкинуло в реальность. Реальность, которая была темной, душной и пахла совсем иначе – сеном, пылью и какими-то животными.

Она медленно открыла глаза. Мир плыл, был размытым и неярким. В голове стоял странный, равномерный гул, будто где-то далеко работал трактор. Она лежала на чем-то жестком и колючем, укрытая грубым, пахнущим полевыми травами одеялом. Сверху нависали темные балки, от которых тянулись длинные нити паутины. Солнечные лучи, тонкие и пыльные, пробивались сквозь щели в стенах.

Где я? – первая мысль, холодная и паническая.

Она попыталась приподняться на локтях. Тело отозвалось ломотой, будто после долгой и изнурительной тренировки, к которой она не была готова. На ней была какая-то мягкая, поношенная футболка и просторные, некрасивые штаны из дешевого трикотажа. Волосы свалялись в неопрятный комок.

– Ну чего замерла? Аль не выспалась? – Тот же голос, теперь ближе.

Мария повернула голову. В проеме, который, видимо, был входом на этот… чердак? сеновал?… стояла женщина. Лет пятидесяти, с жестким, обветренным лицом, прямыми волосами, убранными под платок. На ней был клетчатый халат и большие резиновые сапоги.

– Вы… кто? – хрипло произнесла Мария. Ее собственный голос показался ей чужим.

Я – Ольга. Тетя Оля. А ты у нас гостить будешь, Маня. Дальняя родственница мужа моего. Родители твои, горемычные, в аварии погибли, а тебя контузило. Память отшибло. Вот и поживешь у нас, пока не оклемаешься. А жить – значит работать. Вставай, да поживее. Буренка не будет ждать.

Ольга развернулась и, громко стуча сапогами по деревянным ступеням, спустилась вниз.

Мария сидела, обхватив голову руками. Родители… погибли… авария… память… Слова отскакивали от какой-то глухой, внутренней стены. Она не чувствовала горя. Не чувствовала ничего, кроме всепоглощающей пустоты и дезориентации. Последнее, что она помнила… она вообще ничего не помнила. Только этот сон. Блестящий, красивый, детальный сон. И резкий контраст с реальностью.

Она осмотрелась. Сеновал. Настоящий сеновал с громадными копнами сена. В углу валялись какие-то старые седла, уздечки, ржавый инвентарь. Поднялась, шатаясь, подошла к небольшому запыленному окну. Вид оттуда открывался… невероятный.

Нескончаемая зеленая стена. Тайга. Деревья, деревья, деревья до самого горизонта, сливающиеся на дальних сопках с сизой дымкой. Прямо под окном – просторный двор, заросший травой, с бревенчатым колодцем-журавлем. Деревянный, почерневший от времени дом с резными наличниками. За ним – огород, потом скотный двор, откуда доносилось мычание. И еще несколько изб вдали. И все. Больше ничего. Ни дорог, ни линий электропередач. Только небо, тайга и эта крошечная человеческая обитель, врезанная в бескрайнюю зеленую гладь.

Где-то в Сибири. В глуши. Мысль пришла сама собой, как будто это знание было где-то на периферии стертой памяти.

Внизу снова послышался голос Ольги: – Маня! Иди уже, а то без завтрака останешься!

Мария глубоко вздохнула. Воздух был чистым, холодным и колючим. Он обжигал легкие. Она спустилась по крутой лестнице в низкую, но просторную кухню. Пахло дымом, топленым молоком и свежим хлебом. За большим деревянным столом сидел мужчина. Коренастый, с сединой в коротко стриженных волосах, с внимательными, уставшими глазами. Он молча кивнул ей. Рядом, болтая ногами, сидел мальчик лет восьми – Миша, с озорными веснушками и любопытным взглядом.

– Садись, – коротко сказала Ольга, поставив перед ней глиняную миску с какой-то кашей и кружку молока. – Это мой муж Николай. Зови его дядя Коля.

Мария села. Каша была пресной, но сытной. Молоко – густым, с характерным запахом. Она ела автоматически, слушая, как Ольга отдает сыну Мише распоряжения: кур покормить, яйца собрать. Николай молча пил чай из блюдца.

– После завтрака пойдешь со мной, – сказала Ольга, обращаясь к Марии. – Покажу, как корову доить. Научишься – одна из обязанностей твоих будет.

Мария только кивнула. Протестовать? Спрашивать, как она здесь оказалась? Она инстинктивно чувствовала, что здесь, в этом доме, в этом странном месте, нужно слушаться. Пока она не поймет, что происходит.

Двор встретил ее запахом навоза, влажной земли и травы. Ольга уверенно повела ее на скотный двор. В стойле стояла огромная рыжая корова, которая меланхолично пожевывала жвачку.

– Это Зорька. Подходи смелей, она не кусается. Садись вот так. – Ольга примостилась на низкой табуретке сбоку от животного, продемонстрировала движения. – Берись вот так. Не дергай, а тяни. Ритмично.

Мария, преодолевая брезгливость (она в жизни не прикасалась ни к чему подобному!), села, повторила движения. Первые попытки были жалкими. Молоко брызгало мимо ведра. Руки быстро заныли.

– Слабачка городская, – раздался сзади насмешливый мужской голос.

Мария вздрогнула и обернулась. В воротах скотного двора, прислонившись к косяку, стоял молодой мужчина. Высокий, плечистый, в простой рабочей телогрейке и закатанных по локти рубашке. Темные волосы выбивались из-под шапки-ушанки, сдвинутой на затылок. Лицо – скуластое, с насмешливым, даже наглым прищуром карих глаз и чувственным ртом. Он смотрел на нее так, будто разглядывал интересную, но глупую зверушку.

– Вань, не пугай девку, – отозвалась Ольга, но в ее голосе не было строгости, скорее привычное одергивание.

– Да я что, – парень усмехнулся, и его взгляд скользнул по Марии с головы до ног, медленно, оценивающе. – Просто проходил. Слышу, тут мучения творятся. Давай, Маня, покажи характер. Или у тебя его только на шмотки и тусовки хватает?

Откуда он знал? Или это была просто колкость? Мария почувствовала прилив раздражения. Она сжала губы и, отвернувшись от него, с удвоенным упрямством потянула за вымя. Теплая струя наконец ударила по стенке ведра с громким звоном.

– Вот видишь, – сказала Ольга с легким одобрением. – Получается.

Парень фыркнул, оттолкнулся от косяка и неспешно пошел прочь, насвистывая какую-то деревенскую частушку.

– Это Иван Соколов, – пояснила Ольга, видя ее вопросительный взгляд. – С соседней заимки. Парень работящий, но хваткий. И нагловатый… Без отца рос. Мужики его уважают, бабы заглядываются. Ты от него держись подальше. Не ровен час, закрутит.

Мария снова кивнула, но внутри что-то екнуло. Взгляд этого Ивана был неприятно пристальным, собственническим. Новую игрушку в этой глухомани.

Весь день прошел в тяжелой, непривычной работе. После дойки – уборка стойла, потом помощь на огороде, потом заготовка дров (она только подавала поленья, пилил и колол Николай). К обеду она едва волочила ноги. Руки горели, спина ныла. Но в этой физической усталости был странный, почти терапевтический эффект. Не оставалось сил на панику, на попытки копаться в пустой памяти. Есть только действие. Выживание.

Перед сном, сидя на крыльце и глядя, как тайгу поглощает фиолетовая ночная мгла, она почувствовала чье-то присутствие. Оглянулась. На краю двора, освещенный последними лучами солнца, стоял Иван. Он курил, не сводя с нее глаз. Молча. Просто смотрел. И в этом взгляде было что-то такое, от чего по спине побежали мурашки. Не страх. Нечто более сложное. Предчувствие.

Он бросил окурок, раздавил его сапогом и медленно, как хозяин, пошел в сторону леса, растворившись в сгущающихся тенях.

Внутри все сжалось. Она была здесь одна. Чужая. С пустой головой и тенью красивой жизни, которая, возможно, была лишь сном. А реальность была вот эта: тяжелый труд, чужие люди, тайга и наглый взгляд мужчины, который, похоже, уже что-то для себя решил.

Вечер опускался на заимку медленно, будто нехотя. Сначала потемнела дальняя стена тайги – там, где сосны уходили в бесконечность, синева сгустилась до чернильного цвета, и деревья слились в сплошную, непроницаемую стену. Потом холодный, бледно-оранжевый закат, полчаса назад полыхавший за рекой, истек кровью и угас, оставив лишь багровую полоску на горизонте, тонкую, как порез.

Мария сидела на крыльце, кутаясь в телогрейку, которую дала Ольга. Куртка пахла чужим, давно выветрившимся потом и сеном, воротник колол шею грубой тканью. Она смотрела, как тайга пожирает свет, и думала о том, что здесь нет фонарей. Ни одного. Только окна избы за ее спиной – желтые, теплые квадраты, и далекие, редкие огоньки других домов, рассыпанных по берегу, как последние угли догоревшего костра.

Было очень тихо. Не городской тишиной – та всегда напряженная, пропитанная гулом машин, шагами в подъезде, музыкой из открытой форточки. Здесь тишина была иной – плотной, осязаемой, как вата. В ней каждый звук проступал отдельно, выпукло, почти болезненно отчетливо: скрип половицы в доме, вздох коровы в хлеву, далекий, на пределе слышимости, волчий вой, от которого по спине бежали мурашки.

Она поднесла руку к лицу, повертела ладонью в угасающем свете. Рука была чужой. Кожа, стертая до блеска венчиками мозолей у основания пальцев, обломанные ногти с заусенцами, въевшаяся в складки земля. Эта рука сегодня утром доила корову, месила тесто, таскала ведра. Эта рука не помнила, как держит бокал с шампанским. Она помнила только тяжесть, боль и усталость.

В избе загремела посуда – Ольга ужинать собирала. Пахло щами и ржаным хлебом. Простой, грубый запах, от которого за минувшую неделю уже начинало мутить, но есть хотелось зверски. Она не ела со вчерашнего вечера – то ли забыла, то ли кусок в горло не лез.

– Маня! Иди ужинать! – крикнула Ольга из сеней.

Мария не ответила. Она смотрела, как тайга окончательно сливается с небом, и теперь только звезды – невероятно яркие, низкие, как будто до них можно дотянуться рукой – отделяли одно от другого. Она никогда не видела таких звезд. В городе их забивал свет, здесь они горели в полную силу, насмешливо-равнодушные, как глаза чужого Бога.

Вспомнился вдруг сон. Не тот, утренний – про вечеринку и бокал, – а другой, обрывок чего-то более раннего. Она лежит в теплой постели, за окном – мокрый снег, свет фонарей расплывается желтыми пятнами, где-то внизу гудит город. И чувство – такое острое, почти болезненное – что завтра не нужно вставать затемно, не нужно тащить ведра, не нужно улыбаться чужим людям. Что она может просто лежать и слушать музыку, пить кофе, листать глянцевый журнал. И никто не посмеет дернуть ее за руку, сказать: «Корову доить».

Она зажмурилась. Образ ускользал, таял, как этот закат. Вместо него – холод, въевшийся в доски крыльца, запах навоза от сапог, которые она забыла снять, и странный, незнакомый звук собственного дыхания – тихий, осторожный, будто она боится, что его услышат.

Из темноты, от сарая, донесся звук шагов. Тяжелых, неторопливых, хозяйских. Она открыла глаза и, хотя не хотела этого, повернула голову.

Иван стоял в десяти шагах, прислонившись плечом к косяку сарая. Его лица почти не было видно – только смутный силуэт, очерченный слабым светом из дальнего окна. Но она знала, что он смотрит. Чувствовала кожей этот взгляд – тяжелый, липкий, раздевающий. Он курил, и огонек сигареты пульсировал в темноте, как сердцебиение хищника, замершего перед прыжком.

Он не двигался. Не заговаривал. Просто стоял и смотрел. Долго. Мучительно долго.

Мария вцепилась пальцами в край телогрейки, сжала ткань так, что побелели костяшки. В груди разрасталось что-то холодное и тошнотворное – не страх, нет, страх был бы понятным, человеческим. Это было другое. Ощущение клетки, которая только что, неслышно, захлопнулась. Ощущение, что воздух вдруг стал гуще, вязче, дышать им – все равно что пить воду из мутного пруда.

Она хотела встать, уйти в дом, хлопнуть дверью. Но тело не слушалось, приросло к этому проклятому крыльцу, к этой чужой, холодной земле.

Иван докурил. Она увидела, как огонек сигареты описала дугу – он бросил окурок в снег, раздавил носком сапога. Медленно, смакуя движение. Потом, не сказав ни слова, не обернувшись, пошел прочь – той же неторопливой, разболтанной походкой. Его фигура растворилась в темноте, слилась с чернотой сараев, с чернотой тайги.

Только тогда Мария смогла вдохнуть. Глубоко, со всхлипом, как вынырнувшая из ледяной воды.

В избе снова загремела Ольга, громче, нетерпеливее:

– Мань, ты оглохла? Ужинать иди! Стынет всё!

Она встала. Ноги подкашивались, ватные, чужие. Взялась за холодную, обитую дерматином ручку двери, потянула. Теплый, сытый, пахнущий едой свет ударил в лицо, ослепил на секунду.

– Чего сидишь-то, простудишься, – проворчала Ольга, ставя на стол чугунок с картошкой. – Завтра опять вставать с утра пораньше.

Мария села на лавку, взяла ложку. Картошка парила, разваристая, с укропом. Миша уже клевал носом над тарелкой, роняя крошки на клеенку. Николай молча хлебал щи, уставясь в одну точку на стене.

Она жевала и смотрела, как запотевает темное оконное стекло, превращая ночь в мутное, непроглядное марево. Там, за этим стеклом, все еще стояла тайга. Все еще горели звезды. Все еще, возможно, стоял у сарая Иван, дымя новой сигаретой и глядя на ее окно.

Она проглотила картошку, обжигающую, почти без соли. Проглотила вместе с комком, стоявшим в горле.

Реальность была вот эта: горячая еда, чужие люди за столом, ставшие на неделю ее единственной семьей, и ночь, полная звезд и звериной тоски.

И этот взгляд. Этот проклятый, раздевающий взгляд, который она все еще чувствовала спиной.

Она поест, помоет посуду, поднимется на сеновал. Зароется лицом в жесткое, колючее сено, пахнущее полынью и пылью. И будет лежать в темноте, глядя на скошенный потолок, вслушиваясь в звуки чужой, не ее жизни, и пытаясь понять: что она сделала не так? Почему здесь все не так, как во сне, почему мир вывернулся наизнанку, подменив шелк мешковиной, шампанское – парным молоком, а восхищенные взгляды – этим вот, тяжелым, собственническим, пугающим?

Ответа не было. Только тишина, в которой, как ей чудилось, все еще звучат его шаги. Только темнота, в которой, как она знала, все еще тлеет огонек его сигареты. Только холод, поднимающийся от земли, от этого крыльца, от этой бескрайней, чужой тайги, которая приняла ее и не собиралась отпускать.

Тишина тайги была обманчивой. В ней уже зрела буря.

Глава 2

Неделя слилась в череду одинаковых, физически изматывающих дней. Подъем затемно, холодная вода из умывальника на крыльце, завтрак под молчаливое сопение Миши и взвешенный взгляд Николая. Потом – работа. Корова, куры, огород, уборка в доме. Руки Марии, некогда ухоженные, с идеальным маникюром, покрылись мозолями и царапинами. Спина болела постоянно, ноющая, привычная боль. Она научилась доить Зорьку быстро и почти без потерь, отличать сорняки от морковной ботвы, месить грубое, липкое тесто для хлеба.

Память не возвращалась. Только иногда, в полусне или в момент крайней усталости, перед глазами мелькали обрывки: вспышка фар в ночи, резкий звук тормозов, чей-то испуганный крик… и все. Головная боль, пустота. Она перестала пытаться насильно что-то вспомнить. Это было бесполезно и только усиливало ощущение безысходности.

Единственным светлым пятном был Миша. Мальчонка, похоже, решил взять над ней шефство. Он таскал ей из леса то горсть земляники, то причудливую шишку, то показывал гнездо с птенцами. Он болтал без умолку, и его бесхитростные рассказы о жизни на заимке, о тайге, о школе в далеком поселке (куда он ходил зимой на лыжах, а весной и осенью его возил на моторной лодке Николай) были тем якорем, который держал ее в реальности.

– Тетя Маня, а правда, что в городе дома до неба? – спросил он как-то вечером, помогая ей чистить картошку.

– Наверное, – ответила она, и это слово «наверное» резануло ее самое. Она не знала.

– А машин много? И все они, как у дяди Коли на картинке, блестящие?

– Наверное…

– А у тебя была машина?

Вопрос повис в воздухе. Мария замерла с картошкой в руках. Она напряглась, пытаясь выудить из темноты хоть что-то. Только шум в ушах. Только смутное чувство скорости, ветра в распахнутом окне, гул мощного двигателя… и страх.

– Не помню, – прошептала она.

Миша, видя ее напряжение, сменил тему: – А я на лодке с папой скоро поеду на ту сторону озера за брусникой. Там медведи ходят. Папа ружье берет.

Иван появлялся регулярно. Он приходил якобы помочь Николаю – то починить забор, то подготовить к зиме лодочный мотор. Но его внимание всегда было приковано к Марии. Он не упускал случая подойти, «случайно» прикосновение к ее руке или плечу, сказать колкость. Его настойчивость была, как таежный гнус – назойливая, раздражающая, от которой не спрятаться.

– Что, Маня, платья шелковые по ночам не снятся? – спросил он однажды, застав ее за рубкой капусты.

Она промолчала, сосредоточившись на тяжелом ноже.

– Молчунья ты. Это хорошо, – он облокотился о косяк двери, блокируя выход из кладовой. – Баба должна слушать, а не языком молоть. Хотя… иногда и поговорить не помешает.

Он шагнул ближе. Мария почувствовала запах табака, пота, свежеспиленного дерева. Он подавлял ее не только физически, но и этой грубой, животной аурой.

– Я с тобой не разговариваю, – сказала она, не поднимая глаз.

– А я с тобой – разговариваю, – легко парировал он. – Ты думаешь, ты какая-то особенная из-за того, что из города? Что память потеряла? Здесь всем плевать. Здесь важно, что ты можешь. А можешь ты пока что мало. Но я научу. Многому научу.

Последние слова он произнес с таким интимным, неприкрытым намеком, что по спине Марии пробежал холодок. Она резко подняла голову, встретившись с его взглядом. В его карих глазах не было насмешки теперь. Была уверенность хищника, высмотревшего добычу и уже считающего ее своей.

– Отойди, – сказала она тихо, но твердо.

Иван усмехнулся, медленно, демонстративно оглядел ее с ног до головы, потом развернулся и ушел, оставив ее одну в прохладной полутьме кладовой. Сердце бешено колотилось. Она поняла: это не просто флирт или грубое заигрывание. Это что-то серьезнее. И опаснее.

Вечером того же дня, когда Николай ушел проверять капканы на окраине заимки, а Ольга мылась в бане, к дому подошел Иван. Он постучал в кухонное окно, где Мария мыла посуду.

– Выходи. Не бойся, не укушу, – его голос звучал примирительно.

Она не хотела выходить, но что-то в его тоне заставило ее накинуть телогрейку и выйти на крыльцо.

– Чего тебе?

– Гляжу, ты тут скучаешь, – сказал он, доставая из кармана смятую пачку сигарет. – По своей красивой жизни. Хочу тебе показать кое-что. Может, поможет вспомнить, что не в золоте счастье.

Мария насторожилась. – Что?

– Пойдем, увидишь. Недалеко.

Она колебался. Идти с ним вглубь тайги в сумерках? Безумие.

– Боишься? – спросил он, и в его голосе снова зазвучала насмешка. – Зря. Я здесь каждый камень знаю. Да и съесть тебя не собираюсь. Пока что.

Последние два слова были сказаны так тихо, что она едва расслышала. Но это решило дело. Страх сменился гневом и вызовом. Она кивнула.

– Ладно. Но ненадолго.

Он повел ее не в лес, а к дальнему краю заимки, где у старой, покосившейся избушки стоял… автомобиль. Вернее, его остов. Старый «Москвич» ржаво-красного цвета, без колес, с разбитыми стеклами, медленно поглощаемый крапивой и иван-чаем.

– Вот, – сказал Иван, похлопав по проржавевшему капоту. – Машина. Когда-то дядя Мишка, он на материке теперь живет, на нем ездил. Потом бросил. Видишь, что с техникой происходит? Сгнила. Как и все городское. А тайга стоит. И мы в ней – тоже.

Мария подошла ближе. Она смотрела на ржавую рухлядь, и вдруг… что-то дрогнуло в глубине сознания. Не образ. Ощущение. Ощущение свободы, скорости, контроля. Руки на руле. Педаль газа под ногой. Ветер. И… резкая, парализующая тревога. Она схватилась за виски.

– Что? – мгновенно отреагировал Иван, подходя вплотную. – Вспомнила что-то?

– Нет, – выдохнула она. – Просто голова…

– Ладно, не напрягайся, – он неожиданно положил тяжелую руку ей на плечо. Рука была горячей, грубой. – Пойдем обратно. А то стемнеет.

Они шли назад молча. Рука его так и лежала на ее плече, властно, не позволяя отстраниться. У крыльца он наконец убрал ее.

– Спи спокойно, Маня. Помни, я рядом. Всегда рядом.

И снова этот взгляд. Прицельный, владеющий.

Ночью ей приснился не светский раут, а другая картина. Она за рулем. Дорога мокрая, блестит под фонарями. Она смеется, что-то кричит сидящему рядом человеку (лица не разобрать). Музыка гремит из динамиков. И вдруг – фары встречной машины, слепящие, прямо по курсу. Резкий поворот руля. Визг тормозов. Удар. Небольшой, но болезненный. И потом… чужие лица, наклоненные над ней. Голоса: «Жива… пьяная, смотри…». И все.

Она проснулась в холодном поту, с бешено колотящимся сердцем. В ушах звенела тишина сеновала. «Пьяная». Значит, она была за рулем? И была пьяна? Ужас, холодный и липкий, пополз изнутри. Она была виновата в той аварии? Из-за нее погибли люди? Ее родители? От этой мысли стало физически тошно.

Утром она не могла ни на кого смотреть. Чувство вины, беспомощности и страха съедало ее изнутри. Ольга, заметив ее бледность и отсутствующий взгляд, хмыкнула:

– Акклиматизация. У всех городских так. Пройдет.

Николай за завтраком молча протянул ей баночку с медом. – На, добавь в чай. Поможет.

Этот простой жест необъяснимо тронул ее. В его молчаливой заботе было больше тепла, чем в сотнях сладких слов из того прошлого, что она забыла.

После обеда Николай позвал ее.

– Пойдем, Маня. Поможешь в мастерской.

Его «мастерская» оказалась небольшой пристройкой к дому, заваленной инструментами, запчастями, шкурами. Здесь он чинил все, что ломалось на заимке. Он дал ей наждачную бумагу и показал, как зачищать старую деревянную ложку.

– Работа руками успокаивает ум, – сказал он, присаживаясь на табуретку и принимаясь за починку капкана. – Не нужно думать. Нужно чувствовать дерево.

Они работали молча. Стружка завивалась мягкими кольцами, запах свежей древесины смешивался с запахом машинного масла.

– Иван… – не выдержала наконец Мария. – Он часто здесь бывает?

Николай не поднял глаз от работы.

– Часто. Парень сильный. Хозяйственный. Но горячий. И в голове у него… старые порядки. Что баба – это имущество. Особенно если баба без роду, без племени, как ты тут у нас. – Он посмотрел на нее. – Ты ему приглянулась. Серьезно. Он решил, что ты – его шанс.

– Шанс? На что?

– На лучшую жизнь. Он думает, раз ты из города, да с такими манерами… хоть и память потеряла, ты не простая. Думает, если возьмет тебя в жены, может, родня твоя найдется да пригодится. Или просто ты ему как трофей. Самая красивая на заимке. Он такой. Все хочет самое лучшее себе забрать.

– А я не хочу, – твердо сказала Мария.

– Знаю, – вздохнул Николай. – Вижу. Но здесь, Маня, не город. Здесь свои законы. И если он решит, что ты его, и заручится поддержкой стариков… Ольге, например, его мать двоюродной сестрой приходится… будет тебе тяжело отказать. Особенно если… – он запнулся.

– Если что?

– Если он пустит в ход старые методы, – мрачно закончил Николай. – Будь осторожна. Не оставайся с ним одна вдали от дома. И… если что, кричи. Я услышу.

От этого разговора стало еще страшнее. Она жила не просто в глуши. Она жила в месте, где время текло по другим законам, где женщины все еще могли быть добычей, а сила и упрямство мужчины решали все.

Вечером, когда она уже поднималась на сеновал, ее окликнула Ольга.

– Маня, подожди.

Та стояла в дверях с охапкой чистого, грубого белья.

– На, постели себе свежее. И вот, – она сунула ей в руки тяжелый, обернутый тряпицей предмет.

Мария развернула. Это был увесистый чугунный утюг, старинный, с углями внутри.

– На сеновале мышей полно, да и ночью неспокойно может быть, – сказала Ольга, избегая ее взгляда. – Держи это рядом. На всякий случай.

И она быстро ушла, хлопнув дверью.

Мария стояла, держа в руках нелепый и грозный «аргумент». Ольга, суровая, неприветливая Ольга, проявила заботу. Предупредительную, суровую, но заботу. Значит, она тоже чувствовала исходящую от Ивана угрозу. Значит, она была не совсем на его стороне.

Эта мысль согрела немного. Она была не совсем одна.

Устроившись на своем сене, положив холодный чугун рядом, Мария смотрела в темноту. Из открытого окна доносились звуки ночной тайги: шелест, далекий вой, скрип деревьев. Она думала о сне с машиной. О чувстве вины. О взгляде Ивана. Она была в ловушке. В ловушке без памяти, в ловушке чужой жизни, в ловушке желаний чужого мужчины.

Но в ее груди, под грудью, в самой глубине, где-то под слоями усталости, страха и вины, начинал тлеть крошечный уголек. Уголек гнева. И упрямства. Она не знала, кем была. Но она начинала понимать, кем она не хотела быть – безвольной добычей, вещью, трофеем.

Она сжала ручку утюга. Холодный чугун отдавал ей свою тяжелую, немую силу.

«Нет, – подумала она в темноту. – Не получится у тебя, Иван. Что бы ты ни задумал».

Глава 3

Ощущение вины не отпускало. Оно стало ее тенью, холодным спутником, который будил ее по ночам и заставлял вздрагивать при любом неожиданном звуке, напоминающем удар. Мария стала еще тише, еще больше уходила в себя, но работала с каким-то отчаянным, почти мазохистским рвением. Она брала на себя самую тяжелую работу, пытаясь физической болью заглушить боль душевную. Руки ее, уже покрытые грубыми мозолями, теперь украсились свежими ссадинами и порезами. Она молча таскала бесконечные ведра с водой, переворачивала тяжелые пласты навоза на огороде, пилила и колола дрова, пока мышцы на руках не начинали дрожать от перенапряжения.

Ольга смотрела на это с сначала с одобрением, потом с подозрением, а потом и с легкой тревогой.

– Ты себя не жалеешь, девка, – как-то сказала она, забирая у Марии переполненное корыто с бельем. – Грех так. Работа – не волк, в лес не убежит.

– Мне надо, – коротко ответила Мария, вытирая пот со лба грязной рукой. И это была правда. Только в изнурении она находила подобие покоя.

Николай понимал больше. Он видел не только трудоголизм, но и боль в ее глазах. Однажды, когда она пыталась в одиночку сдвинуть заклинившую телегу, он молча подошел, взял за оглоблю, и вместе они поставили ее на место.

– Вину на себе носишь, – тихо сказал он, глядя не на нее, а куда-то в сторону леса. – За ту аварию.

Мария замерла, словно ее застали на месте преступления.

– Это читается, – продолжал он. – Как по книге. Но слушай старика. Если бы ты была пьяной стервой за рулем, которая насмерть сбила людей, тебя бы не сюда отправили. Тебя бы в тюрьму посадили. Или в дорогую клинику под замком. А не на моей заимке доить коров учили.

Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, ловя каждое слово.

– В жизни все не так просто, как кажется сначала, – Николай вынул из кармана кисет, начал не спеша крутить цигарку. – Иногда человек становится пешкой в чужой игре. И ему внушают, что он король. Или, наоборот, преступник. Пока не разберешься – не кори себя. Память вернется – разберешься. А пока – живи. Просто живи. И смотри по сторонам.

Он чиркнул спичкой, затянулся, выпуская струйку дыма в прохладный воздух.

– И от Ивана держись подальше. У него игры другие. Простые. И потому очень опасные.

Но держаться подальше не получалось. Иван, почуяв ее уязвимость, стал наступать активнее. Его «случайные» визиты участились. Он находил ее одну в сарае, в огороде, у речки, где она иногда пыталась умыться и постирать свои жалкие две смены белья.

– Опять загрустила, городская принцесса? – спрашивал он, перегораживая выход из сарая с кормами. – По своим покоям с хрустальными люстрами?

– Отстань, Иван.

– Не отстану. Ты мне нравишься. Сильная. Молчаливая. Настоящая. Не то что наши деревенские дуры, – он делал шаг вперед, и Мария отступала, пока спиной не упиралась в холодные бревенчатые стены. – Я тебе жизнь хорошую обеспечу. Дом новый поставлю. Не то что это развалюха. Все будет у тебя. Только будь моей.

– Я ничья не буду, – сквозь зубы произнесла она, сжиная кулаки. Ее тело напряглось, готовое дать отпор.

Он рассмеялся, низко, грудным смехом, и вдруг резко протянул руку, касаясь пальцем ее щеки. Она отшатнулась, как от удара.

– Будь твоя воля, ты бы отсюда сбежала уже. Да некуда. Река – не переплыть. Тайга – не пройти. Тут я – царь и бог. И тебе придется это принять. Лучше по-хорошему.

В тот день он ушел, оставив ее трястись от бессильной ярости и страха. Угрозы были не пустые. Она уже достаточно изучила расположение заимки, чтобы понимать: это остров. Остров в море тайги. Поселок, где школа и магазин, – в пятнадцати километрах вниз по реке. Дорог нет. Тропы – только охотничьи, и заблудиться в них проще простого. Лодки были у Николая и у Ивана. Уйти пешком по тайге – самоубийство. Она была в западне не менее надежной, чем любая тюрьма.

Отчаяние начало подкрадываться к ней, черное и липкое. По ночам она плакала, зарывшись лицом в жесткую подушку, чтобы никто не услышал. Ей снились теперь не вечеринки и не авария, а бесконечные коридоры из деревьев, в которых за каждым стволом пряталась насмешливая физиономия Ивана.

Спасение пришло откуда не ждали. От Миши. Мальчишка, словно чувствуя ее состояние, стал ее тенью. Он везде таскался за ней, болтал без умолку, заставляя ее хоть изредка улыбаться. Он показал ей свои «секретные места»: полянку с огромными муравейниками, старое дерево с дуплом, где жила белка, заброшенную избушку рыбака на другом берегу речушки.

– Это наш «штаб», – торжественно объявил он, втаскивая ее в темную, пропахшую рыбой и плесенью избушку. – Здесь можно прятаться. От мамы, когда поругаешься. От уроков. От всех.

Мария огляделась. Избушка была крошечной, с разваленными нарами и закопченным очагом. Но здесь было тихо и пахло свободой. Это было место, где не было Ивана.

– Спасибо, Миш, – сказала она искренне.

Он засмущался и сунул ей в руку теплый, гладкий камушек. – На счастье. Я его в прошлом году нашел, когда папа первую щуку поймал.

Еще одним открытием стал старый охотник Федор Данилыч. Он жил на самой окраине заимки, в избе, похожей на него самого: угловатой, молчаливой, полной скрытой силы. Ему было за семьдесят, но двигался он легко и бесшумно, как лесной зверь. Он редко появлялся среди людей, но иногда заходил к Николаю попить чаю и поговорить о делах, которых никто, кроме них, не понимал – о повадках соболя, о приметах на урожай кедровых шишек, о старых тропах.

Мария впервые столкнулась с ним лицом к лицу у реки. Она сидела на берегу, глядя на воду, и снова пыталась что-то вытянуть из пустоты в голове. Федор вышел из леса так тихо, что она вздрогнула, лишь когда его тень упала на нее.

– Не пугайся, девонька, – сказал он хрипловатым, но мягким голосом. – Свои.

Он присел рядом на корточки, достал трубку, раскурил, не торопясь.

– Тоска гложет?

Мария молча кивнула.

– Память – она как тайга. Кажется, все знаешь, а свернешь с тропы – и вот ты уже в буреломе, и не понять, где выход. А выход всегда есть. Надо только остановиться, сесть на пенек и слушать. Лес подскажет.

– Что он мне может подсказать? – с горькой усмешкой спросила Мария.

– Может. Например, что тот, кто громко топает и кричит о своей силе – самый слабый. Боится, что не услышат. А настоящая сила тихая. Как у старого кедра. Стоит, молчит, корнями за землю держится. Никакой ветер не свалить.

Он посмотрел на нее испытующе.

– Тебя Иван донимает.

Это было не вопрос.

– Да.

– У него в голове ветер гуляет. Пустота. И он хочет эту пустоту чем-то заполнить. Думает, ты – подходящая вещь. Но ты – не вещь. Чувствуется.

Он помолчал, выпуская колечки дыма.

– Тайга никому не принадлежит. И ты ей не принадлежишь. Ты в ней гость. А гостя либо уважают, либо просят уйти. Если гостю плохо – он ищет дорогу. Ищет проводника.

Он встал, отряхнул штаны.

– Я тут иногда по делам хожу. На ту сторону реки. И дальше. Дороги знаю. Старые. Людями забытые. – Он кивнул ей и так же бесшумно, как появился, скрылся в чаще.

Сердце Марии забилось чаще. Это был не прямой намек. Это была брошенная вскользь фраза. Но в ней был луч света. Проводник. Дороги. На ту сторону реки. Куда? Кто знал. Но это было «куда-то». Альтернатива безвыходности.

Эта встреча придала ей сил. Она перестала чувствовать себя абсолютно беспомощной. У нее появился потенциальный союзник. Молчаливый, загадочный, но очевидно несвязанный с Иваном и его планами.

Тем временем на заимке началась подготовка к важному событию – престольному празднику, дню святого, считавшегося покровителем этих мест. Ожидались гости из соседних, редких заимок. Готовились угощения, мыли и убирали дом. Ольга была в своей стихии, командовала всеми, включая обычно невозмутимого Николая.

– И тебе, Маня, нарядиться надо, – сказала она как-то вечером, разглядывая ее выцветшую кофту. – Негоже на людях в драных тряпках ходить.

Она принесла из своей комнаты платье. Простое, ситцевое, в мелкий цветочек, но чистое и отглаженное. Еще туфли на низком каблуке, явно тесные для Ольги, но впору Марии.

– Спасибо, – пробормотала Мария, тронутая до глубины души.

– Да ничего, – отмахнулась Ольга, но в глазах ее мелькнуло что-то теплое. – Ты у нас теперь своя. Как никак.

Иван, узнав о празднике, явился на следующий день с какой-то дикой энергией. Он притащил охапку дров, помог Николаю заколоть поросенка, чинил скамейки во дворе. Он ловил каждый взгляд Марии, и в его глазах горел какой-то решительный, торжествующий огонь. Он что-то задумал. Что-то, связанное с этим праздником. Она чувствовала это кожей.

Накануне праздника, когда сумерки уже сгущались, он нашел ее одну у колодца.

– Завтра, Маня, будет весело, – сказал он, прислонившись к срубу. – Музыка, гости, угощение. Вино, самогон… Девки будут плясать, парни – заигрывать. А я за тобой присмотрю.

– Мне присмотр не нужен.

– Нужен, – настаивал он. – Потому что завтра все увидят, чья ты есть на самом деле. И кто твой мужчина.

– Ты не мой мужчина.

– Завтра буду, – сказал он с такой ледяной уверенностью, что у Марии похолодело внутри. – После праздника все будет по-другому. Готовься.

Он ушел, оставив ее стоять у колодца с ведрами в окоченевших руках.

Вернувшись в дом, она увидела, как Ольга и Николай о чем-то тихо, но горячо спорят на кухне. Уловила обрывки фраз: «…нельзя допустить…», «…старые обычаи…», «…ей же хуже будет…». Николай что-то резко сказал, и Ольга замолчала, сердито хлопнув полотенцем о стол.

Мария прошла мимо, делая вид, что ничего не слышала. Она поднялась на свой сеновал, села на сено и обхватила колени руками. Тревога сжимала горло. Что за «старые обычаи»? Что Иван планирует сделать на празднике?

Она посмотрела на чугунный утюг, лежащий в углу. Потом на маленький, гладкий камушек от Миши, который она теперь носила в кармане. И вспомнила слова Федора Данилыча: «Настоящая сила тихая».

Она не знала, что готовит ей завтрашний день. Но она знала одно: она не станет легкой добычей. Что бы ни задумал Иван, она даст отпор. Она уже не была той растерянной, беспамятной девочкой, которая проснулась здесь три недели назад. Таежный ветер, тяжелый труд, страх и гнев закалили что-то внутри. Что-то твердое и острое, как лед.

За окном по-осеннему завывал ветер, раскачивая верхушки сосен. Где-то далеко, в миллиарде огней большого города, ее отец, Виктор Воронцов, в который раз просматривал снимки, сделанном длиннофокусным объективом, где его дочь таскала ведра с водой. Лицо ее было сосредоточенным, усталым, но не сломленным. Он сжал фотографию в кулаке.

«Держись, Машка, – прошептал он в темноту кабинета. – Держись. Я пока ничего не могу сделать. Но я найду способ. Найду».

А на заимке, в темноте сеновала, Мария Воронцова, она же Маня, заснула с камнем в кармане и с мыслью, что завтра будет битва. И она к ней готова.

Глава 4

Утро праздничного дня началось не с петухов, а со стука топора и запаха дыма от разведенных во дворе костров. Ольга подняла всех затемно. Марию ждала дойка коровы и гигантская гора картошки для чистки. Суета была непривычной, шумной, почти городской, но с деревенским, грубоватым размахом.

– Сегодня, Маня, ты не работница, а гостья, – огорошила ее Ольга, отбирая нож для картошки. – Но гостью тоже надо к людям подготовить. Иди, мойся в бане, хорошенько. Платье на кровати лежит. Волосы расчеши, ленточку вплети.

Баня, истопленная Николаем еще с вечера, встретила ее густым, обжигающим паром и ароматом березового веника. Мылась она долго, с каким-то почти ритуальным тщанием, смывая с кожи не только грязь и запах скота, но и слои накопившейся усталости, страха, унижения. Горячая вода и березовый веник, которым она хлестала себя, будто выжигали изнутри слабость. Когда она вышла, завернувшись в простыню, кожа горела, а в голове была непривычная ясность.

Платье – то самое, ситцевое в цветочек – сидело на ней странно. Оно было просторным в плечах и узким в талии, подчеркивая то, что даже тяжелый труд не смог до конца скрыть: привлекательную фигуру. Она посмотрела на свое отражение в маленьком, затуманенном овальном зеркальце в сенях. Перед ней была незнакомка. Слегка загорелое лицо без косметики, влажные, темные волосы, собранные в простую косу, глаза – слишком большие и напряженные на этом лице. Ничего общего с той сияющей девушкой из сна. Это было лицо выжившей. И в этом было какое-то свое, жесткое достоинство.

К полудню на заимку начали съезжаться гости. Прибывали на лодках, кто-то – верхом на выносливых таежных лошадках, некоторые пешком по тропам. Двор заполнился людьми, грубым смехом, детским гомоном. Мужики, многие в телогрейках поверх вышитых рубахах, сразу обступили столы со снедью и самогонными бутылями. Бабы, разряженные в яркие платки и цветастые юбки, обнимались с Ольгой, громко переговаривались, тут же принимаясь резать хлеб и разливать щи.

Мария стояла в сторонке, чувствуя себя чучелом на выставке. На нее смотрели. Откровенно, с любопытством, иногда с усмешкой. Шептались.

– Это та самая, с памятью?

– Из города, слышь. Родителей похоронила.

– Ничего себе, штучка… Куда Николай такую подобрал?

– Да Иван-то наш уж носом ведет. Приглядел, видать.

Иван появился, когда праздник был в самом разгаре. Он пришел не один, а с двумя своими приятелями, такими же крупными, уверенными в себе парнями. Он был при полном «параде»: новая клетчатая рубаха, темные брюки, сапоги до блеска начищены. Волосы были мокрыми и зачесаны назад. Он сразу нашел ее взглядом, и его лицо расплылось в победной улыбке. Он что-то сказал своим товарищам, те захохотали, и он, не торопясь, направился к ней.

– Ну вот, – сказал он, останавливаясь так близко, что она почувствовала запах дешевого одеколона, смешанный с самогоном. – Красавица наша расцвела. И платьице новое. Небось, тетка Ольга одарила? Ничего, скоро свое будет. И получше.

– Оставь меня в покое, Иван, – тихо, но отчетливо сказала она. – Здесь люди.

– Именно что люди, – парировал он. – Они все скоро будут знать. И одобрят.

Он взял со стола две стопки, одну сунул ей в руку.

– Выпьем за знакомство. По-хорошему.

– Я не пью.

– Сегодня все пьют, – его голос зазвучал жестче. – Не упрямься. Не хочешь сама – помогу.

Он сделал движение, будто собираясь взять ее за подбородок, чтобы влить. В этот момент между ними возник Николай. Он был мрачен.

– Вань, отстань от девки. Не время сейчас.

– Дядя Коля, как раз время! – Иван не смутился, лишь налил себе стопку. – Праздник! Веселье! Да и пора уж всем понять, кто здесь кем дорожит.

Он выпил залпом, сверкнул глазами на Марию и отошел к своим приятелям. Николай вздохнул.

– Держись ближе к дому. К Ольге. Или к Мише.

Но держаться рядом с Ольгой не получалось – та металась между гостями и печью, красная от жара и суеты. Мария попыталась затеряться среди женщин, помогая раскладывать пироги, но везде натыкалась на оценивающие взгляды и вопросы, на которые не могла ответить. Она чувствовала себя зверем в клетке, которого выставили на потеху.

Потом заиграла гармонь и один из гостей запел. Звук был пронзительным, веселым и бесшабашным

Гармонь задала ритм, и атмосфера стала разгульной. Пьяные мужики пустились в пляс, женщины стали подпевать. Иван, выпивший изрядно, не спускал с Марии глаз. Он не плясал и не веселился, как другие. Он не отходил от стола со спиртным, пил много и быстро, не закусывая, но пьянел странно – не размашисто, а собранно, зло. Его глаза, покрасневшие, не отпускали Марию ни на секунду. Он что-то говорил своим дружкам, и те поглядывали на нее с наглым одобрением.

Гармонь вновь заиграла, и двор взорвался плясовой. Мужики, уже изрядно поддатые, пустились вприсядку, тяжело топая сапогами по утоптанной земле. Бабы захлопали в ладоши, запели частушки – визгливые, с двусмысленными намеками. Воздух гудел от смеха, криков и неуемного веселья.

Мария прижалась к косяку двери в избу, желая провалиться сквозь землю. Веселье вокруг было чужим, враждебным. Казалось, весь этот шумный люд сплотился против нее одной, незваной, чужеродной.

– Эй, народ! – вдруг гармонист, здоровый детина с бородой лопатой, снял перевязь и поднял руку. – Давайте, как в старину водилось! Парни нареченных на руки! Кто выше поднимет – тот жених серьезнее и любовь крепче!

Общий одобрительный гул прокатился по двору. Несколько парочек, уже приглянувшихся друг другу, со смехом и визгом пошли в круг. Парни с легкостью вздымали девушек, те краснели и смеялись.

Иван отставил стопку. Взгляд его нацелился на Марию, как стрела. Он медленно, расчищая себе путь плечами, пошел к ней.

– Ну, Маня, выходи. Покажем людям, кто тут самый сильный, – голос его гремел, перекрывая гармошку.

Люди затихли, с интересом наблюдая. Все знали о его притязаниях. Это было публичное заявление. Отказ был бы страшным оскорблением, которое по местным понятиям смывалось только кровью. Или позором для всей семьи Савельевых, приютивших ее.

Мария замерла. Сердце ушло в пятки. Она метнула взгляд на Николая. Тот уже вставал со скамьи, лицо его стало каменным.

– Ваня, – сказал Николай твердо, перекрывая расстояние. – Девка не местная. Обычаи наши не знает. Оставь.

– Тем паче научить надо! – Иван не сбавил шага. – Станет своей – узнает. А начнем с малого.

Он был уже в двух шагах. Его рука потянулась, чтобы схватить ее за талию. Мария инстинктивно отпрянула за косяк, в темноту сеней. Но он был быстрее. Его пальцы впились ей в бок сквозь тонкую ткань платья.

В этот момент с края двора раздался спокойный, хриплый голос:

– Сила – не в том, чтобы девку на руках поднять, Иван. Сила – чтобы зверя в тайге одолеть. Или хотя бы медведя, что у Пыхтинского озерца корову задрал.

Все обернулись. На краю толпы, прислонившись к столбу навеса, стоял Федор Данилыч. Он не был пьян. Курил свою вечную трубку, смотрел прямо на Ивана. В его словах не было вызова. Была констатация факта. Но этот факт – упоминание неудачи Ивана на охоте прошлой осенью – был ударом ниже пояса. По мужицким понятиям.

Иван замер. Рука его разжалась, отпустив Марию. Весь двор затаил дыхание. Оскорбить Федора Данилыча не посмел бы даже он – старый охотник пользовался непререкаемым уважением. Его слово здесь значило больше, чем у любого другого.

– Дело прошлое, – сквозь зубы процедил Иван.

– В тайге нет прошлого, – невозмутимо ответил Федор. – Все помнится. И зверь, и человек. Девку отпусти. Не ее тут место в этой игре.

Сказанное висело в воздухе. Иван тяжело дышал, его скулы ходили ходуном. Он посмотрел на Марию, потом на Федора, на молчавшего Николая, на столпившихся гостей. Он понял, что публичная победа ускользает. Но отступать совсем – означало потерять лицо.

– Ладно, – он сделал шаг назад, развел руки. – Старика уважу. Но это не конец, Федор Данилыч. И не начало. Это так… пауза.

Он повернулся, грубо оттолкнул одного из своих приятелей и направился обратно к столу со спиртным. Гармонист, поняв, что драмы не будет, снова завел плясовую. Напряжение медленно стало растекаться, но взгляды на Марию теперь были иными – не только любопытными, но и с оттенком уважения. За нее вступился сам Данилыч. Значит, она чего-то стоит.

Мария, все еще дрожа, выскользнула в избу. В горле стоял ком. Она прислонилась к теплой печке, закрыв глаза. Через несколько минут зашла Ольга, хлопая дверью.

– Ну и накаркала я себе праздник, – проворчала она, но в голосе не было злости. – Спасибо Федору. А то Иван совсем оборзел. – Она подошла к столу, налила из крынки квасу, отпила. – Ты что вся белая?

– Ничего, – прошептала Мария.

– То-то ничего, – Ольга поставила крынку. – Слушай сюда, девка. Иван теперь как раненый медведь. Обиду затаил. И на тебя, и на Федора, и на Николку моего. Он так не оставит. Упрямый как черт. И не чистый на руку, когда дело касается того, что он своим считает.

– Что мне делать? – спросила Мария, и в ее голосе прозвучала беспомощность, которую она уже почти забыла.

Ольга помолчала, глядя в темный угол избы.

– У нас здесь говорят: от медведя одно спасение – пуля или высокая сосна. Ты стрелять не умеешь. Остается сосна. То есть, подальше быть. Но уйти с заимки ты не можешь. Значит, нужно, чтобы он сам отступил. Испугался.

– Он ничего не боится.

– Все боятся, – возразила Ольга. – Только страх у каждого свой. Иван боится выглядеть слабаком. Боится, что над ним посмеются. Боится потерять то, что считает своим. Сегодня Федор его при всех щелкнул по носу. Это поможет, но ненадолго. Нужно, чтобы он понял, что ты – не его. Что ты ему не по зубам. И что добыча тебя принесет ему не славу, а насмешки.

Она подошла к комоду, порылась в ящике и достала что-то, завернутое в тряпицу. Развернула. Там лежал странный предмет: длинный, толстый гвоздь, но с резьбой, как у шурупа, и с массивной шляпкой.

– Это что? – спросила Мария.

– Оберег, – не улыбаясь, сказала Ольга. – От злых духов и наглых мужиков. Дед Николкин еще из города привез, когда тут дом ставили. Говорил, шуруп для совести. Если что… – она сунула ей холодный металл в руку, – Или спицы в руки бери. Вяжи что ли. А это держи это под рукой. Острый конец наружу.

Мария сжала в ладони тяжелый, неровный металл. Это было нелепо. Но в этом жесте Ольги была такая суровая, практичная забота, что на глаза навернулись слезы.

– Спасибо, тетя Оля.

– Да ладно, – Ольга снова отмахнулась. – Иди теперь, посиди у себя. Народ скоро разойдется. Я там еще покомандую.

Мария поднялась на сеновал. Шум с улицы доносился приглушенно. Она сидела в темноте, сжимая в одной руке теплый камушек от Миши, в другой – холодный «шуруп для совести». Страх еще сидел в ней, но его уже теснила решимость. Она не будет жертвой. Ольга дала ей оружие. Федор показал, что у нее есть защитники. Она не одна.

Тем временем во дворе Иван, мрачный как туча, допивал третью бутылку самогона с дружками. Первый порыв ярости прошел, сменившись холодной, расчетливой злобой.

– Не вышло, Вань, – хмыкнул один из них, Глеб. – Старик испортил.

– Ничего не испортил, – тихо ответил Иван. – Просто отсрочил. Публично брать – не выходит. Значит, нужно, чтобы она сама пришла. Или чтобы все думали, что сама пришла.

– Как это?

Иван усмехнулся, поставив пустую стопку на стол.

– Девка она гордая. Городская. Но одна тут. Тоскует. А что делает тоскующая девка? Ищет утешения. Особенно если в ее чай или в компот… немного расслабляющего добавить. Меду у нас своего много. А у моей покойной тетки снотворные таблетки от нервов остались. Сильные.

Глеб присвистнул:

– Рисково. Узнают…

– Кто узнает? – Иван посмотрел на него ледяными глазами. – Она сама, проснувшись на сеновале, не вспомнит ничего. А мы с тобой будем свидетелями, как она вела себя развязно, как сама меня к себе звала. Кто поверит потерявшей память городской шлюхе против своих, коренных? Николай? Он хоть и друг ее мифического «отца», но свою репутацию и покой в общине дороже чужой девки ценит. Ольга? Она смирится, коль скоро факт будет. По нашим законам, если девка ночь с парнем провела – она его. По доброй воле или нет – неважно. Главное – свидетели.

Он откинулся на спинку скамьи, довольный своим планом.

– Послезавтра, – сказал он. – Будет посиделка у костра, молодежь соберется. Пригласим и Маню. «Чтобы не скучала». Я подготовлю медовуху. Особую.

Праздник стихал. Гости разъезжались. Во дворе остались только кучка молодежи, не желавшей расходиться. Кто-то разжег костер, кто-то принес гитару. Воздух пах дымом, хвоей и предчувствием беды.

Мария, лежа на сеновале, смотрела на звезды в щель между крышами. Она слышала смех, голоса. И отчетливый, наглый смех Ивана. Он что-то замышлял. Она чувствовала это каждой клеточкой.

Она перевернулась на бок, зажав в кулаке «шуруп для совести». Острый конец колол ладонь. Боль была неприятной, но ясной. Напоминанием.

Она не знала конкретного плана. Но знала, что битва, о которой она думала прошлой ночью, не закончилась. Она только начиналась. И следующего сражения ей уже не избежать.

Шум во дворе не утихал, а лишь сменил характер. Разъехались семьи с детьми и старики, осталась молодежь – парни и девки, для которых праздник только начинался. Костер разгорелся ярче, гитара сменила гармонь, и песни стали тише, задушевнее, а потом и вовсе сменились шепотом и смехом.

Мария не могла уснуть. Она лежала, уставившись в темноту, и слушала. Сердце стучало в такт далекой гитаре. Каждую секунду она ждала, что скрипнут ступени, ведущие на сеновал. Что появится он. Но шаги раздавались внизу, слышались голоса, иногда чьи-то шаги поднимались по лестнице в дом, но к ней никто не приходил.

Под утро, когда костер догорел и голоса стихли, она наконец провалилась в тяжелый, беспокойный сон. И снова ей приснилась авария. Но на этот раз все было иначе. Она видела все от третьего лица. Свою машину, скользящую по мокрому асфальту. Встречный мотоцикл, который вдруг резко бросается прямо под ее колеса. И не один. Сзади, из темноты, выезжает еще один автомобиль, темный внедорожник. Из него выходят люди. Не спешат помогать. Сначала что-то фотографируют. Потом один из них подходит к ней, уже полубессознательной, и что-то сует ей в руку… маленькую фляжку? И говорит: «Держи, дура. Твоя теперь». А потом звук сирены…

Она проснулась с криком, зажатым в горле. Рассвет только брезжил, в сеновале было сыро и холодно. Сон был таким ясным, таким реальным… Это было не чувство вины. Это было чувство подставы. Ловушки.

Весь следующий день прошел в тягостном, выжидательном спокойствии. Гости разъехались, заимка вернулась к обычному ритму. Но что-то в воздухе изменилось. Иван не появлялся. Ольга была молчалива и озабочена. Николай ушел на целый день в тайгу – проведать дальние капканы, как сказал. Миша, не понимая взрослого напряжения, слонялся по двору, скучая без шумной компании.

Мария пыталась занять себя работой, но мысли возвращались к сну. А если это не сон? А если это обрывок памяти? Значит, ее подставили? Значит, она не виновата? Эта мысль была как глоток чистого воздуха после удушья. Но сразу же за ней приходила другая: а кто и зачем? И почему она тогда здесь, в этой глуши, под чужим именем?

Вечером, когда она кормила кур, к калитке подошел Глеб, один из приятелей Ивана. Парень был не злой, скорее ведомый, с простоватым лицом.

– Мань, привет. Мы тут завтра у Петра на заимке посиделку молодежную делаем. У костра. Песни, картошка печеная… Иван сказал, чтобы тебя позвать. А то ты все одна. Скучно же.

Мария насторожилась. «Иван сказал» – эти слова неприятно резанули слух.

– Я не знаю…

– Да чего там знать-то! Все свои. Девчонки наши тоже будут. Оля, Катька… – он назвал пару имен. – Приходи, ну пожалуйста. А то Иван обидится, если не придешь. Он ведь вчера из-за тебя скандал хотел устроить, а потом передумал. Говорит, нужно к гостье по-хорошему.

Угроза сквозила в этой наигранной простоте. Не придешь – будет хуже. Иван «обидится». Мария взглянула на дом. Ольга не выходила. Николай не вернулся. Она была одна.

– Хорошо, – сказала она, чувствуя, как в горле пересыхает. – Приду.

– Вот и славно! – Глеб ухмыльнулся. – После ужина приходи. Путь к Петькиной избе знаешь? Крайняя, у ручья.

– Знаю.

Он ушел, посвистывая. Мария стояла, сжимая пустое ведро. Ловушка захлопывалась. Она это ясно видела. Но отказ был бы сигналом к открытой атаке. Может, на людях, среди других девушек, он ничего не сможет сделать? Наивная надежда.

Перед ужином вернулся Николай. Он выглядел усталым и еще более замкнутым, чем обычно. За столом он молча ел, не глядя ни на кого. Потом, когда Ольга ушла выносить помои, а Миша убежал играть, он сказал, не поднимая глаз от тарелки:

– Слышал, Глеб приходил. Звал на посиделку.

– Да.

– Не ходи.

– Он сказал, Иван обидится.

Николай тяжело вздохнул.

– Обидится… Нам здесь жить, Маня. После того как ты уедешь. А они – соседи. На век.

В его словах не было предательства. Была горькая, беспомощная правда. Он защищал ее как мог, но он не мог вступить в войну со всей общиной из-за чужой, пусть и дорогой ему, девушки. Его долг был перед женой, сыном и своим домом.

– Я пойду, – тихо сказала Мария. – Иначе будет только хуже. Может, на людях…

– На людях он ничего не сделает, – перебил Николай. – Но люди разойдутся. А медовуха… у Феди медовуха знатная. Крепкая. От нее ноги отнимаются, а голова кружится. И язык развязывается.

Он посмотрел на нее наконец. В его глазах была тоска.

– Я завтра рано ухожу. На озеро, за рыбой. На два дня. Ольга с Мишкой… они не помогут. Не смогут.

Это было предупреждение. И прощание. Он умывал руки. Он сделал что мог. Теперь ее судьба была в ее собственных руках.

Ночью она не спала. Она развернула тряпицу с «шурупом для совести». Тяжелый, нелепый гвоздь. Ее «оружие». Она спустилась вниз, в темную, тихую избу, и нашла в прихожей кусок прочной бечевки. Потом, уже на сеновале, привязала гвоздь за шляпку, сделав подобие тяжелой, короткой кистени. Можно было обмотать веревку вокруг запястья и спрятать под рукав. Удар таким «маятником» мог оглушить или выбить зубы. Она потренировалась несколько раз, взмахивая импровизированным оружием. Оно было неуклюжим, но реальным.

Потом она надела ситцевое платье, оно было чистым, другого у нее не было, и самые плотные штаны. Барьер. Жалкий, но барьер. В карман положила камень от Миши. На удачу.

Она стояла у окна и смотрела на темную тайгу. Где-то там был Федор Данилыч.

Глава 5

Дорога к избе Пети казалась бесконечно длинной. Каждый шаг по утоптанной тропе отдавался гулким стуком в висках. Темнота была не абсолютной – небо, усыпанное невероятно яркими, не городскими звездами, давало достаточно света, чтобы различать очертания деревьев, черные силуэты построек. Впереди, за поворотом у ручья, светился оранжевый отблеск костра. Доносились голоса, смех, дребезжащие аккорды гитары.

Мария остановилась, сделала глубокий вдох. Воздух был холодным и чистым, с запахом дыма и прелой осенней листвы. Она поправила узел на запястье, спрятанный под рукавом. Тяжелый гвоздь висел, как холодный, неживой груз. Камень в кармане казался обжигающе теплым.

«Иди», – приказала она себе. Бежать назад было поздно. Ее уже ждали.

Когда она вышла на поляну перед старой избой, разговор на мгновение стих. На нее уставились все. Человек десять-двенадцать. Парни, сидевшие на бревнах вокруг костра. Девушки – их было меньше, три или четыре – на крыльце. Иван сидел на самом видном месте, у огня, как на троне. Он уже видел �