Профессор Амлетссон

Глава 1

Как жаль, что с некоторыми людьми нужно разговаривать…

Вместо того, чтобы просто избить их палкой!

Александр Потемкин

– Вали козла! – заорал древний дух.

Первым валить принялся я: ударил и сильно, и размашисто.

Во-первых, во всей этой истории сильнее всех прочих оскорбили именно меня. Во-вторых, дух орал на староисландском: вряд ли кто-то еще понял бы язык древних саг, звучащий в самом южном из городов Зеленого Острова!

– Давай, Локи! – поддержал меня из-за стойки бартендер. Врежь ему!

Хук слева. Хук справа – я и так могу! И еще раз, уже апперкотом. Следующего удара, уже подготовленного и почти проведенного, для начала не понадобилось.

Козла снесло с высокого барного стула прямо на скобленый дощатый пол: ненадолго. Ловко и неожиданно собравшись, он вскочил на ноги, и принялся приплясывать, чисто боксер среднего веса.

Козлы – бодаются, даже когда из рогов у них есть только кулаки. Этот боднул меня: сходу нанес пару сильных ударов мне в морду… Правда, не попал.

Стало весело и интересно: это же хорошо, когда тот, кого ты бьешь, сам не дурак подраться!

Законы кабацкой драки честны и одинаковы, наверное, во всем свете, населенном людьми. Смахнуться раз-на-раз идут на улицу, если же драка началась под крышей, биться скоро будут все!

Так и вышло: за не-местного вступились туристы, оказавшиеся в изрядном количестве по левую, гостевую, сторону зала. Не потому, что приняли его сторону, а просто так: в кабацкой драке положено делиться на две и более сторон, пусть и стоило бить всем вместе нарушителя спокойствия.

Мою сторону немедленно приняли выпивохи правой стороны – не только в смысле природной их правоты, а еще и потому, что местные обычно занимают столы справа от входа.

Стало ясно: потехе быть, и стала потеха!

Дрался я яростно. Кулаки мои сокрушали носы и челюсти, щедро расставляли синяки и иногда разжимались в ладони: вольно же было некоторым из приезжих подставиться под борцовский прием! Зубы, сохраняя морду моего лица в целости, щелкали грозно и громко, шерсть на загривке приподнялась вместе с пиджаком. Со мной, опасаясь укуса, со стороны лица старались не связываться, я же был попросту неостановим.

Чувствительно мне прилетело только один раз, и то – в спину: тайный содомит, упущенный мной из виду и внимания, подобрался со стороны предмета своего вожделения, и огрел меня по хребту барным табуретом, чем непристойно нарушил правила кабацкой драки.

Досталось изрядно, но не таков Локи Амлетссон, чтобы свалить его одним ударом, пусть даже и тяжелого табурета! Пришлось показать, чего стоит слава ulfheðnar – а ведь все волкоголовые воители Севера поголовно были такими, как я!

В общем, не ожидавший отпора неприятель удивился, и очень сильно: тушку его, почти лишившуюся чувств, откатывала в сторону единственная баба, случайно затесавшаяся среди гостей и завсегдатаев. Руки на женщину, конечно, никто не поднял.

Добрая потасовка заняла почти полчаса: как по мне, так своего рода рекорд!

Долго? Очень, да. Но тут ведь как… Кабацкая драка – для всякого ирландца – штука священная, сакральная, это ритуал. И ритуал этот – непременно добрый и благой.

Дерутся ирланды старательно, вдумчиво, с особым смыслом – не имея в виду покалечить или убить противника. Долго примеряются, еще дольше замахиваются, бьют с плеча… Поэтому, получасовая кабацкая свалка жителей Зеленого острова – это отнюдь не короткая и злая потасовка сассеннах, это другое.

Успокоились как-то вдруг: то ли натешились, то ли устали. Совсем скоро драчуны перемешались в обеих половинах зала, ставили на место лавки, стулья и даже столы, пили многочисленные мировые, делились заживляющими эликсирами…

…В паб наконец-то ворвались Закон и Порядок.

Эти двое всегда ходили не очень шустро и непременно парой: вот и в этот раз полицейские, тощий Рональд и толстый Гарольд, вошли в зал неспешно и озираясь. Оружие (жезл у Гарри и пистолет у Ронни) оставались в кобурах: оба эти двое понимали, что ни жизни, ни здоровью их ничего не угрожает, благо, и драка уже закончилась. Однако, проявить власть закона они и сочли нужным, и проявили.

– Что здесь произошло? – уточнил потный и полный начальник патруля.

–!!! – непереводимо (даже для меня) зарычал древний дух, временно воплотившийся целиком, и помогающий передвинуть последний стол, под которым стоило помыть полы.

Закон и Порядок приняли ругань на свой счет, осознали угрозу, переглянулись, синхронно отступили назад и потянули из кобур оружие: и относительно полезный жезл, и не имеющий смысла пистолет.

Вовремя вмешался Ласси.

– Не видите: генеральная уборка! – поспешил перевести со староисландского на новобританский бдительный бартендер.

Полицейские немедленно успокоились: впрочем, и без того было видно, что действуют они больше напоказ.

– У нас тут жалоба и даже вызов! – напыжился Гаррет. – С пострадавшим! Кстати, где он? – толстый полицейский обернулся напрасно: следом за патрулем в паб никто не зашел.

– Тут он я! – поспешил принять вопрос на свой счет некий псоглавец. – Я, я пострадавший! – и, чтобы никто не ошибся, просигналил поднятой лапой.

Для этого пришлось отвлечься от миски, щедро наполненной стаутом. Мировую только что выставил турист из города Kiev (это в Советской России, среди бескрайних снегов, то есть, почти как в тех краях, где я родился и вырос).

По правде, стаута мне уже не хотелось: то ли уже вдосталь налакался, то ли удар по хребту оказался чувствительнее и эффективнее, чем мне показалось в горячке славной битвы. Короче, заодно я воспользовался поводом не обидеть хорошего человека.

– На тебя, Амлетссон, как раз и жалоба! – уточнил Рональд.

– Что, вот прямо на меня? – делано удивился я. – Подошел, значит, такой некто, или по элофону позвонил, и говорит: «Жалуюсь, стало быть, на Локи Амлетссона, каковой меня злодейски…» – кстати, кого конкретно и что именно?

– Амлетссон, не паясничай! Понятно, что жаловались на черно-белого псоглавца, но у нас тут на всю округу ты такой один! Мохнатый, алкоголик и ходишь по пятницам в «Полтора Поросенка»! – было не очень понятно, какая конкретно муха укусила обычно весьма лояльного полицейского, поэтому я действительно бросил паясничать и построжел.

– Смотрите, офицер, – начал я. – Дело было так…

Этот, тот самый, вошел в паб с видом то ли завсегдатая, то ли хозяина немалой доли: кивнул невпопад паре местных пьяниц, проигнорировал вешалку для плащей, и, как есть, мокрый от набежавшего дождика, протопал к стойке. По пути плащ проехался по чужим, и, до того, сухим, спинам: ворчание владельцев спин гость оставил без внимания.

Кроме непривычного в наших краях черного кожаного плаща, гость щеголял высокими сапогами со звездочкой, узкими серыми брюками, неприятно обтягивающими бедра, светло-синей рубашкой с высоким воротником и совершенно непристойного вида широким многоцветным кушаком об огромной золотистой пряжке. Был он высок, довольно строен или даже жилист, прически же не носил ни на какой части головы: мне тогда показалось, что даже брови его выщипаны до тонкой ниточки.

Я наблюдал гостя от выхода из уборной, поскольку, по старой фермерской еще привычке, пошел мыть лапы: передние, они же – верхние.

– Пива. Красного. Холодного. В чистой кружке, – гость, так и не сняв плаща, угнездился на барном табурете и обратился к бартендеру совершенно по-хамски: буквально всем, от Ватерфорда до Лимерика, известно, что кружки, стаканы, бокалы и рюмки в «Поросенке» чистые вообще всегда: на то есть и особое отношение, и специальное заклинание, и бдительные инспекторы службы кашрута.

– Держи свою кружку, дорогой гость. – Наш Ласси, как и треть его коллег на Зеленом Острове, наполовину лепрекон, росту невысокого, кудрей рыжих, нраву озорного и злобного, но отходчивого. Кружку он, конечно, наполнил, и даже в нее не плюнул, хотя все равно бы не смог. – Только это эль.

– Х*эль, – принялся нарываться хам-в-плаще. – Ты мне еще скажи, что это красный эль, и пьют его одни только бабы!

– Не скажу. – Хитро усмехнулся Ласси. – Я – не скажу. И без меня есть, кому.

Гость поднял емкость на уровень глаз, и внимательно, на просвет, всмотрелся в содержимое. Сделал он это зря: вся пинта содержала только эль и ничего, кроме эля, однако жест заметили, оценили и опасно подобрались. Этакого отношения к повелителю пивного крана завсегдатаи не прощали никогда, не простили и в этот раз: осталось решить, кому из посетителей больше всех надо, и кто начнет в эту пятницу главный номер вечернего шоу.

Больше всех было надо, разумеется, мохнатому и зубастому мне.

На барную стойку и табурет я, буквально, обрушился: не потому, что был пьян или не стоял на ногах, а по совершенно другой причине. Вы ведь видели, как укладывается крупный пес? Или долго кружится на одном месте, как бы уминая под собой пол, или будто рушится вниз одним движением. Вот так, вторым манером, поступил и я.

Стул выбрал, все же, не соседний с хамоватым гостем, а через один: мокрого плаща никто не отменял, а сушить шерсть намного сложнее и неприятнее, чем протереть полотенцем почти безволосую кожу.

– Привет, Ласси! – это первый шаг: показать неприятному дяденьке, как надо себя вести. – Мне, как всегда, мяса и стаута.

– Стаута черного и холодного, мяса красного и горячего? – Бартендер посмотрел на меня внимательно и весело, чуть скосив взгляд на уткнувшегося в кружку любителя женских напитков. Я понятливо подмигнул, и Ласси кивнул в ответ.

Пока лепрекон наполнял мою миску (да, в этом пабе у меня своя миска, две метрические пинты, прозрачное стекло) хмельным, а с кухни несли говяжий стейк в две человеческие ладони толщиной, гость успел допить свой эль и заказать, в манере столь же вызывающей, еще одну кружку. Я – в ожидании и чтобы не сбить хулиганский настрой – все это время следил за эловизионными приключениями кожаного икосаэдра, перемещаемого мощными пинками по зеленому полю. В Ирландии не то, чтобы сильно любят футбол – чай, не изнеженные сассенахи, добрая драка лучше кожаного мяча – но смотреть смотрят, особенно по вечерам и в барах: так поступил и я.

Мокрый плащ допил вторую пинту и потребовал третью: как раз и мне принесли мой заказ.

Знаете, я, как и любой псоглавец, умею пить (то есть, лакать) очень аккуратно. Тысячелетия жизни бок о бок с другими разумными многому учат, и в нормальной ситуации совместное застолье с такими, как я, никаких неприятностей не сулит. Однако, прямо сейчас обстоятельства требовали, и требуемое получили: я принялся лакать из миски, делая это максимально невоспитанно и неаккуратно. Стаут в разные стороны, конечно, не летел, но неприятные ощущения соседу по барной стойке были гарантированы.

Шаг второй: показать, что конкретно тебе тут не рады и удобства твоего не гарантируют.

Я ожидал, что хам заведется, но не думал, что так быстро: три пинты слабенького эля – доза совсем небольшая, если, конечно, не напиться основательно где-то еще.

Хам-в-плаще дернулся, посмотрел на меня неодобрительно, был проигнорирован, и решил обострить: а мне, как вы понимаете, только того и было нужно.

– Что-то у вас тут псиной пахнет. – Гость запустил пробный шар, и, уже обращаясь ко мне, добавил: – Не находите?

Я вылез из миски, шумно облизал морду, и поспешил ответить.

– И не говорите! – согласился я. Просто не продохнуть, как воняет. Только не псиной, а духами. Женскими.

– Ты на что намекаешь, песья твоя морда? – резко возмутился хам, забыв уже, видимо, о том, что ему обещал Ласси.

– Да я не намекаю. – немедленно обострил я. – Я прямо говорю, духами от Вас пахнет, девушка.

– Я не девушка! – возмутился почти-высохший-плащ.

– Нашла, дура, чем хвастаться, – под все более слышимые смешки выпивох урезонил я. – Это, вообще, Ирландия, мы тут католики, распутное поведение не поощряется. Выбрилась вон налысо, пришла в пивную без мужика, верно, и вовсе пропащая…

Если бы на месте гостя-три-женские-пинты, очевидного, пусть и гладко бритого, мужчины, был я – моя правая передняя лапа, сжатая во внушительный кулак, уже летела бы обидчику в нос. Если бы на этом же месте был любой другой завсегдатай «Поросенка», произошло бы то же самое, с поправкой, разве что, на мохнатость конечности. Оскорбляемый поступил иначе: он с силой толкнул мою миску, в которой оставалось еще добрых полпинты отличного стаута.

«Вот ведь пидор» – успел подумать я.

Миска опрокинулась, содержимое разлилось по стойке и закапало на пол. На полу образовалась лужа: не очень большая, но заметная, от лужи запахло вкусно, но обидно, и в зале неожиданно сделалось почти совсем тихо.

Не знаю, как принято в ваших краях, но здесь, на Зеленом Острове, так не положено. Я неоднократно был свидетелем – и даже участником того, как вусмерть упившиеся драчуны танцевали между столов, разбивая друг другу носы и подбивая глаза, но не задевая ни напитков, ни еды. Просто потому, что делать этого примерно так же нельзя, как доставать в пьяной драке любое оружие, хоть нож, хоть пистолет, хоть волшебный жезл.

Просто потому, что между собой вы можете драться так, как вам вздумается, но намеренно бросать на пол еду или проливать напитки – это неуважение к Месту и его Духу. Проявлять же неуважение к Духу места, особенно, старого и весьма посещаемого – это надо быть или совершенным безумцем, или не менее совершенным архимагом, каковой, по должности своей и умениям, не боится вообще ничего и никак.

Однако, плащ-которому-мне-стало-лень-придумывать-эпитеты сделал то, что сделал, проявил неуважение, и буквально всем своим видом требовал соразмерного наказания.

Прямо посреди зала из воздуха, пивных паров и нечувственного эфира, соткалось бородатое лицо в старинном шлеме: дух великого кормчего, Манфреда «Полтора Поросенка» Торфинссона, решительно обратился к своему потомку, пусть не по крови, но по духу, сиречь – ко мне…

…– Если серьезно, офицер, этот деятель зашел сюда как к себе домой, намочил кучу народу своим мокрым плащом, нахамил бартендеру… – Рональд переглянулся с Ласси, тот нахмурился и кивнул, подтверждая сказанное: да, мол, нахамил!

…Заказал себе – трижды! – женского эля, в оконцовке же злонамеренно опрокинул мою миску, а она была почти полнехонька! – О том, что и как говорил мистеру ябеде-в-плаще уже я сам, пришлось деликатно умолчать. – И по спине меня табуретом бил, больно, между прочим! И псиной меня обзывал, собака!

Полицейский расслабился.

– Получается, что он сам и виноват? – уже на всякий случай уточнил он.

– Именно что! – согласился бартендер, как бы перехватывая у меня инициативу. – Всех оскорблял, что по закону, что по обычаю, драться сам полез, дрался нечестно, да и вообще – вон же! – Ласси указал на дверь.

– Что там? – насторожился полицейский.

– Да в том и дело, что ничего! – сообщил лепрекон. – И никого! Сам ушел, своими ногами, ни претензий, ни чего-то такого еще…

– И все-таки, Амлетссон, тебе должно быть стыдно, – полицейский сообразил, что повелитель пивного крана в своем праве. Это означало, что отыграться получится только на мне. – Это был гость нашего города, доктор, между прочим!

– Я тоже гость нашего города, пусть и давний, – взывать к моему стыду было полностью бесполезно: его, стыда, за мной отродясь не водилось. К тому же, я был прав – даже с точки зрения закона. – И я тоже доктор, кстати! Доктор физики, если кто-то вдруг подзабыл!

– Тем более! – Гаррет неожиданно вошел в раж. – А этот вот доктор медицины! Приехал! В наш город! На конгресс! А тут!

– Локи, офицер пытается объяснить, – Ласси прервал полисмена очень вовремя, – что новый в наших краях человек вряд ли досконально знает обо всех наших обычаях. Отмазка сомнительная, но другой я пока не слышу.

– Гость, доктор медицины… Откуда мне было знать? – проворчал, в свою очередь, я, попутно нападая на новую интересную мысль.

– Вы, офицер, тут представляете закон, так?

– Так! – горделиво подбоченился кругленький представитель.

– Тогда скажите мне, офицер: что в законах Королевства Ирландия сказано про публичные проявления видового расизма?

Глава 2

– Билли, ты же вроде закодировался?– Я эта… Код подобрал!

Из дружеской беседы

Меня зовут Локи, и я псоглавец.

Росту я, скорее, большого: во мне уверенных сто девяносто сантиметров высоты, ну или длины, если положить меня на спину.

У меня длинный хвост, треугольные бархатные уши, выразительная морда и густой красивый мех. Масти я черно-белой, в мать. В семье говорят, что так или примерно так выглядит каждый второй старший сын в роду, таков и я сам.

Еще у меня разные глаза, один карий, второй голубой. Сейчас это нормально, но пятьсот лет назад четверти мужчин нашего рода был полностью заказан путь на материк: могли сжечь по причине очевидного родства с нечистым!

Больше всего, если сравнивать с собаками четвероногими и неразумными, мы, ульфхеднары древнего и благородного рода Эски, похожи на северную беговую породу – сибирского хаски. Или эта порода похожа на нас: еще одна семейная легенда гласит, что знаменитый химеролог и каюр Леонард Сеппала, Лео Норвежец, был отлично знаком с моим прадедом…

Полное имя мое звучит и читается длинно и представительно: в миграционной карте написано «Лодур Амлетссон барн Аскин фра Скутилс», однако имена Лодур и Локи родственны, значат одно и то же и звучат для человеческого уха очень похоже, фамилии же, особенно такие длинные, что в Ирландии, что в Исландии ни спрашивать, ни называть особенно не принято.

Я, видите ли, ирландец исландского происхождения, или, как иногда принято говорить, исландоевропеец. Родился в большой и дружной хвостатой семье в свободном владении близ Рейкьявика, в тот год, которому американская фабрика одежды Джордаш даже посвятила отдельную модель синих штанов: это был год невероятного и последнего всплеска рождаемости в Европе, одна тысяча девятьсот восемьдесят первый.

Семья у меня действительно большая и дружная, и почти вся живет в том самом владении, где родился я сам: выращивают симпатичных мохнатых пони (на продажу и шерсть) и не менее симпатичных карликовых двухголовых коров калифорнийской породы (на молоко и мясо).

Некоторые из братьев моего отца (а также – его отца, и отца его отца) ходят в море: там водится благородная треска, дешевая селедка, и, строго под квоту на добычу, ценный морской зверь.

Я – исключение сразу из всех правил: старший сын старшего сына, тринадцатое поколение ветви рода. На учебу мою хватало денег, и потому мне была выписана путевка в большую жизнь, сначала больше напоминавшая крепкий пинок под зад.

Образование мне дали, по местным меркам, великолепное.

Потом я долго работал по специальности, выстрадал ученую степень, обрел нереализованные амбиции и так не завел собственной семьи. Еще мне до смерти надоело жить в окружении льда, вулканического пепла и редкой зелени: вот как знал, что излишняя грамотность закончится именно этим!

В итоге я оказался на относительно соседнем острове, название которого отличается от моего родного только цветом, и работаю теперь профессором в университете города Ватерфорд.

Еще я немного лукавлю, когда рассказываю о резонах, повлиявших на выбор моего отца в отношении меня самого. Была и еще одна причина…

Королевство Исландия, Исафьордюр, свободное владение Арфлейфд Скальдсинс, вик Скутилс.

Много лет назад.

Ветер в наших краях дует постоянно: чаще всего, с моря. Так было и в этот раз.

Ветер гнал мелкие облака, которые казались отсюда, снизу, очень медленными баранами. Даром, что наш клан не разводит блеющую скотину ни на мясо, ни на шерсть – как-то не сложилось, поэтому наверх я не смотрел: было неинтересно.

Все вокруг было не менее привычным, но куда более родным и полезным, чем дурацкие облака. Одинаково выкрашенные (белые стены, красная крыша) одноэтажные строения Большой Фермы (еще есть две Средние и три Малые), белый же забор, слишком высокий для того, чтобы его могла одолеть скотина, но достаточно низкий, чтобы, стоя на одном месте, обозревать все владения окрест, серый песок и крупная розоватая галька, и даже далекий конус спящего вулкана на горизонте – все было на своем месте.

Сразу после обеда отец заявил, что нам пора пойти и посмотреть на то, как работает система автоматического доения.

Сложную машину эту, блестящую хромом, белым лаком и щедро рассыпанными по кожуху активными глифами заклятий, отец приобрел на выставке в Лондоне, вроде как по случаю и недорого. Еще он оплатил доставку покупки на Ледяной Остров, но вот устанавливал и настраивал уже собственноручно: бережливый нрав крепкого северного хозяина не выдержал бы расточительства, коим представлялась оплата найма специалиста. Именно поэтому доилка на семнадцать коров требовала постоянного присмотра: ежедневного заклятия и подпитки демона-поводыря, смазки механической части и пролива труб особым декоктом, который умело варит моя кудесница-мать.

В этот раз, как и всегда, все, что по делу, было исполнено заранее: батраками и самим отцом, причем с самого раннего утра, и я не очень понимал, куда и зачем мы идем. То, что проверка агрегата окажется поводом к серьезному разговору, я понял уже тогда, когда разговор начался.

Мы встали почти посреди скотного двора. Двор этот у нас большой, чистый и очень современный: даже от грязи он присыпан не рубленой соломой, но крупными синеватыми гранулами, немного похожими на те, которыми наполняют кошачьи лотки. Еще по двору бродят, в поисках ласки и чего-нибудь пожрать, многочисленные коровы и редкие пони, но прямо сейчас нам не было дела ни до первых, ни до вторых.

– Ты, Локи, старший сын старшего сына, – начал отец. – Была бы сейчас середина века – я бы не желал тебе лучшей доли, чем пони, коровы, рыба и киты. Однако, времена меняются, и мы меняемся вместе с ними.

Я воззрился на отца с некоторым изумлением. Амлет Ульрикссон до сей поры никогда не вел подобных разговоров, и жизнь моя была предопределена: ни о каких переменах в ней я и думать не думал.

Мы подошли к большим воротам, и отец зачем-то ткнул когтем в кнопку пульта: мерно загудел мотор, и выкрашенная белым воротина поехала влево, открывая путь. Надо сказать, что мне такое расточительство электрической энергии накрепко воспрещалось – для прохода имелась обычная калитка, но отцу было можно, да и, кажется, нужно.

– Например, какая замечательная штука, – отец будто сбился с мысли, заговорив, как мне показалось сначала, о другом. – Доить коров стало стократно проще, а уж как вырос выход молока, и белого, и синего…

Альгин догнала нас, неслышно ступая копытами по мягкой и синей от гранул земле, и ткнулась головой мне в бедро – выше калифорнийские коровы не достают. Тычок означал: пора чесать за ушами. Это я и проделал, сначала на одной голове полезной животины, потом на второй.

Да, у этой породы две головы, и да, это химера: ни одно из самородных животных не может носить более одной. Конечно, ловкие вивисекторы, окопавшиеся в лабораториях Бишоп-сити (это в САСШ, где-то в штате Калифорния), растили телят о двух головах не просто так.

Карликовая калифорнийская корова, Bos taurus chimaerica pumilio, дает сразу два вида молока: белое, оно же живое, оно же обычное, и синее, оно же мертвое. Народное название синего молока глупо звучит и не отражает сути: просто поить им полагается духов, демонов и другие эфирные сущности: для них, эфирников, ярко-синяя жидкость содержит прорву энергии!

Именно для того корове и нужны две головы вместо одной: одна, главная, как у коровы обычной, и вторая, в недоразвитый мозг которой при рождении теленка немедленно подселяется младшая эфирная суть.

В журнале «Популярная Магия», из которого я и почерпнул все эти ценные знания, писали, что химерологам очень долго не удавалось задуманное. Однако, там, где спасовала новейшая магия, удачно выступила древняя физика: основной вопрос был решен при помощи жесткого излучения, то есть – радиации. Получилось, что калифорнийские карликовые – не только химеры, но еще и мутанты, а кроме того – яркий пример полезного торжества современной науки.

Я отвлекся специально: отец взирал на нас с коровой умиленно, радуясь, кроме прочего, небольшой передышке в разговоре, сложном потому, что непонятном.

Как следует вычесанная скотина отправилась в недальний поход к поилке. Сын Ульрика вздохнул: передышка закончилась.

– Для того, чтобы сделать такую штуку, требуется труд сотен людей! – сообщил отец очевидное. – И даже сотни пар рук не хватило бы, не приди мысль в умную голову. И не одна такая мысль, и в голову не одну!

Я насторожился. Отец иногда бывал совершенно невыносим: особенно, когда принимался за немного, по совести, опоздавшие нравоучения, но сейчас я буквально основанием хвоста чуял: что-то идет не так, как я привык за неполные шестнадцать лет.

– Мы с твоей матерью посовещались, и я решил, что тебя ждет судьба иная, чем приняли и я, и мой отец, и отец моего отца, – вещал, тем временем, мой старик. – Ты ведь старший сын старшего сына, и так в тринадцатом поколении… Время смены судьбы! Поэтому с завтрашнего дня ты перестаешь работать на ферме и выходить в море. Тебя ждет учеба, много учебы…

– Я достаточно учен! – немедленно возразил я. По правде сказать, еще сегодня утром за возражение такого рода меня бы немедленно приложили по ушам, но сейчас я понимал: с рук сойдет и не такое.

– То, что ты умеешь читать, писать, хорошо знаешь арифметику и сносно заклинаешь демонов, в зачет не пойдет, сын, – отец нахмурился. – Этой науки достаточно для наследника фермы, пусть он и старинного славного рода. Вот только для поступления в университет…

Тут я и встряхнулся, и возразил, и вновь не получил по ушам!

– Отец, но я не хочу учиться в университете! – я занялся любимым делом почти всех подростков рода человеческого: встал в позу. – Пони, коровы, рыба и киты – вот моя судьба и назначение!

Отец смотрел на меня строго и понимающе, как и положено суровому северному родителю. Выдавали его только уши: Амлет Ульрикссон ими почти прял – точно так, как это делает настороженный пони, к которому подходишь слева, неся машинку для стрижки. Уши говорили куда лучше слов: отец напряжен и взволнован.

– Раз ты о судьбе… Пусть будет судьба, – отец вздохнул и сгорбился: я внезапно вспомнил, что мать родила меня от почти пятидесятилетнего отца, и сейчас ему больше шести десятков. Не старость, но и не юность. Отца вдруг стало страшно жалко: непонятно, почему.

– Так вот, судьба… Прочти. – Отец протянул мне стандартный конверт Королевской Службы Прорицаний и Прогнозов.

Я взял письмо и присмотрелся. Штемпель, погасивший марку, указывал, что отправление выполнено центральным офисом КСПП, что в Рейкъявике, и не ранее, чем вчера днем: кто-то разорился на эфирную почту. Адресатом был указан отец, и я не удивился тому, что конверт оказался вскрыт.

– Ну, читай же! – отец вдруг притопнул ногой. Мохнатый рыжий пони, не имеющий своего имени – чай, не корова – подбиравшийся к нам с отцом с неясной целью, ретировался в испуге: они, пони, любопытны, но страшно трусливы.

Я достал письмо: бланк столь же стандартный, что и конверт, и всего десять строчек или около того. Прочел.

– Вот она, твоя судьба, сын, – отец, вроде бы, немного пришел в себя, расправил плечи, посмотрел строго и со значением, и вновь стал похож на себя такого, которого я любил, уважал и побаивался.

– Папа, – сказал я мягко. – Папа, наверное, это ошибка. Ну, мало ли в Исландии Лодуров, пусть даже отца и зовут так же, как тебя. Сам посуди, где мы, и где Смерть Севера, да еще и с заглавных букв!

– Никакой ошибки быть не может, сын, – отец смотрел теперь странно: то ли с сожалением, то ли с затаенной гордостью. – Мы с твоей матерью звонили с утра в столицу, говорили с начальником Службы, тот все подтвердил. Речь идет именно о тебе: реперные точки натальной карты, особые приметы ядра эфирного тела… Не просто имена, твое и твоего отца.

– Но здесь, в письме, ни слова о том, что мне надо идти учиться, да еще в университет… – умом я понимал, что переспорить разом и отца, и королевского оракула, у меня не получится, но юный задор не позволил сдаться.

– Врага нужно встречать во всеоружии, сын, – выговорил отец. – Дюжину сотен зим назад я учил бы тебя бить мечом и прикрываться щитом, дюжину десятков лет тому – делать по три выстрела в минуту из фамильного ружья… – отец перевел дух. – Нынче же главным оружием должно стать знание. Лучшее же знание, самое сильное, конечно, в университете, и потому теперь ты будешь много и старательно учиться, и не опозоришь ни меня, ни мать, ни долгую вереницу своих знатных предков…

Поступить в университет удалось с первой попытки.

Во-первых я, конечно, на славу подготовился.

Во-вторых, специальность, выбранная родителями, была не очень популярной: физика, причем физика низких температур. В девяносто восьмом на этот курс претендовали, если считать меня, пятеро: вдвое меньше кандидатов, чем оказалось оплаченных Его Величеством студенческих вакансий.

В-третьих, вызов в глазах моего отца никуда не делся, и спор наш продолжился. Я был просто обязан победить, ну и победил.

Учиться было, поначалу, скучно и сложно: слово «гляциология» только звучит красиво. Под серой обложкой учебника – каждого из них – скрывались длинные числа, зубодробительные формулы, чудовищной сложности заклинательные круги, шесть одних только видов рун, непонятные сходу законы простой и эфирной физики, в общем, все то, от чего мне очень хотелось бы держаться подальше. Слово, однако, было дадено, и слово стоило сдержать.

Потом я втянулся.

Дальше – втянулся окончательно, и с блеском защитил курсовую работу второго года.

Через четыре года после начала курса проводил четверых свежеиспеченных бакалавров, и остался на магистратуру – в гордом одиночестве, если не считать преподавателей, слегка удивленных моим невиданным энтузиазмом.

Еще через год состоялось то самое, что в наших кругах называли, называют и будут называть «пять лет мучений, пять минут позора и дипломированный специалист». Я, почти незаметно для себя самого, стал настоящим магистром физики.

Наверное, обо всем этом стоит рассказать как-то подробнее: когда-нибудь я так и поступлю. Позже, не сейчас.

Как несложно посчитать, учеба заняла пять лет моей жизни: если как следует вдуматься, это целая эпоха.

За пять лет поменялось немногое.

Прошел королевское одобрение закон, отныне и навсегда делающий бесплатным электричество для всех подданных и гостей королевства: по всему острову заработали, наконец, тридцать три года обещанные геотермальные электростанции.

Отца переизбрали в альтинг Исафьордюра, возложив, к тому же, на его плечи обязанность представителя Королевского Суда.

Отцов брат выиграл старинную земельную тяжбу, и земли свободного владения клана приросли двумя десятками гектар выморочного побережья.

Мать опять родила, и снова дочку: уже третью, если не считать пятерых сыновей, счет которым шел с меня.

Богги, мой младший брат, официально был признан наследником владения: стал он, между прочим, первый наследник чисто белой масти за последние триста лет!

Ну и я: вернулся домой, отягощенный великим знанием, столь же великой ответственностью и полным непониманием того, что делать дальше что с первым, что со вторым.

Тогда же, осенью девяносто седьмого, было так.

Сам не знаю, почему, но слова Амлета Ульрикссона вдруг убедили меня, полностью и во всем. Вернее всего, в сказанном мне почудился вызов – тот самый, что вел в дальние походы моих далеких предков и заставлял уже меня самого творить всякую отроческую дичь.

«Спорим, не осилишь?» – как бы сказал мне отец всем своим видом.

«А и спорим!» – без единого слова ответил я.

Глава 3

– Что это?– Овсянка, сэр!– Что с овсянкой?– Сгорела, сэр!

Эдвард Хосп, граф Сассекс. Мемуары. Фрагмент.

Псоглавцы не пьют виски. Это, кстати, правда, и на этот счет есть версии: не знаю, сколько всего, но точно больше одной.

Кто-то считает, что дело в метаболизме, частично унаследованном от собак, но это, конечно, полностью ерунда: изнутри псоглавцы – это такие же люди, как и те, кто не мохнат. Эльфы, карлы, полурослики, хуманы – с поправкой на совсем незначительные внешние особенности, вроде роста, коренастости или остроты ушей. Таковы и антропокиноиды, только внешне немного похожие на верного и благородного спутника человека.

Некоторые другие, приверженцы многочисленных гипотез заговора, искренне полагают нас химерами. Мол, созданы мы искусственно, сделали это древние магогенетики (примерно тогда, когда никакой генетики, ни магической, ни простой, и в заводе не имелось, а сама магия делала первые робкие шаги в сторону научного восприятия эфира). Дескать, именно создатели собакоголовых людей сыграли с нами жестокую шутку, внушив отвращение к дистиллятам (каковых тогда, конечно, тоже еще не изобрели).

Есть и другие варианты, разной степени бредовости и логичности, но основная, она же настоящая, причина – одна: нам невкусно.

Обратите внимание на строение лица. Если речь идет о большинстве человеческих рас, оно, это строение, подразумевает некую особенность, совершенно не присущую Homo Sapiens Canis. Попросту говоря, у большинства разумных есть, размещенные строго на фронтальной плоскости лица, губы.

Губы позволяют, хотя это и не единственная их функция, быстро принимать внутрь организма разумного существа малые и даже средние объемы жидкостей, например – виски или бренди.

У меня, как и всех моих соплеменников, губы устроены особым образом: не так, как у других людей. Все, что прочие пьют, мы можем исключительно лакать.

Лакать виски – чудовищно неприятно, я пробовал: потому и термин «налакался», обозначающий у разумных крайнюю степень опьянения, представляется мне, в этом случае, глупым и малоприменимым.

Пиво – дело совершенно другое. Пивом налакаться очень даже можно, и лично я проделываю это со всем моим удовольствием не реже одного раза в неделю: обычно это происходит вечером в пятницу.

Пятница была вчера, сегодня же…

…Топот, страшный и медленный, заставлял вздрагивать меня всего целиком.

Существует мнение, что у волшебных существ не бывает похмелья. Они, волшебные существа, по этому поводу могут пить алкоголь сколь угодно часто и в любых количествах, утренний демон Бо Дун (между прочим, некоторые азиаты до сих пор верят в его существование) к ним не явится и страшного не учинит.

Не знаю, может быть, про волшебных тварей это и правда, вот только я-то никакое не волшебное, а вполне себе человеческое, существо!

Поэтому Бо Дун то был или нет, но вчерашняя Добрая Пятница сегодня наутро закономерно отозвалась Злой Субботой: вчера я уснул, не раздеваясь, на веранде, едва сподобившись перетащить организм с ковра на кушетку. Поэтому, к обычным похмельным страданиям присоединилось всякое: я полупридушил самого себя воротом рубашки, настырный солнечный луч лез в глаза (сил отвернуться не было), в горле першило куда сильнее обычного – на веранде оказалось удивительно пыльно.

Еще этот топот… Источник его, здоровенный серый котяра с кисточками на крупных, похожих формой на мои, треугольных ушах, вышагивал по перилам веранды, обтираясь, по дороге, о столбы.

Кошаки, когда им надо, умеют вести себя очень тихо и незаметно, но этому было не надо. Каждый удар обманчиво мягкой лапы о деревянный брус ограждения вызывал очередной приступ головной боли, короткой, но сильной. При этом, адская тварь косилась на меня заинтересовано и ехидно: все коты в округе знали, а которые не знали – догадывались, что кошек я не переношу даже в обычном, трезвом и не похмельном, состоянии. Есть не ем, молва врет, но гоняю со всем усердием и даже с энтузиазмом.

Впрочем, все плохое рано или поздно заканчивается, закончилось и это. В какой-то момент мне достало сил, ловкости и глазомера на то, чтобы запустить в животное резко выдернутой из-под головы подушкой. Животное в этот момент смотрело в другую сторону, атаки не ожидало, и, получив в бок мягким метательным снарядом, с негодующим мявом свалилось куда-то вовне.

Немедленно оказалось, что голова, оставшаяся без опоры на подушку, опустилась значительно ниже, и настырный луч дневного светила больше не раздражал зрение.

Оставшись без раздражителей и окончательно обессилев, я немедленно уснул.

Пара часов утреннего сна сказались на состоянии моем самым замечательным образом: похмелье почти отпустило.

Я встал, разделся – прямо на веранде, рубашка и брюки повисли на спинке стула, пиджак странным образом исчез еще вчера вечером, а сам я, в одних плавках и без тапочек, отправился в Скорбный Путь: сначала на кухню, к холодильнику, потом в душ. Дальнейших планов усталый мозг строить был не готов.

Да, я хожу по дому в трусах. У нас, псоглавцев, это совершенно в порядке вещей: как и у истинных киноидов, тело каждого из нас поросло шерстью, правда, не такой густой, как у собственно собак. Достаточно прикрыть некоторые детали анатомии, и выгляжу я, даже с точки зрения посторонних, вполне прилично.

Домовой Дерринджер, как и положено, явил себя не сразу. У нас нечто вроде договоренности: если вечером я являюсь подшофе, на следующий день он устраивает мне итальянскую забастовку, выполняя свои обязанности строго в рамках магического контракта, заключенного почти двадцать лет назад. Все прочее – дружеское участие, предупредительное сочувствие и даже то, что мы с ним иногда выпиваем дома и вместе, остается как бы за скобками.

Я иногда – примерно раз в неделю, утром в субботу – даже думаю, что с его стороны это просто способ получить нечто вроде выходного. Способ этот густо замешан на обиде: пил без него и в пабе, а он тут оставался на хозяйстве, и уныло работал вместо того, чтобы весело развлекаться. Впрочем, сам домовой такую обиду отрицает.

Домовой показался сразу после того, как мое влачащееся существование пересекло границу кухни. Выглядел он сегодня замечательно, даже импозантно: белый фрак с красной гвоздикой в петлице, белый же котелок (это такая шляпа: круглее стетсона и ниже цилиндра, а не походная посуда) и кремового цвета лаковые штиблеты. Вид лица домовой имел цветущий и немного надменный, росту был, как обычно, невеликого: мне примерно по пояс.

– Профессор Амлетссон, сэр! – заявил Дерринджер. – Вчера Вы изволили налакаться, как животное, и испачкать пиджак! Кстати, он уже вычищен, выглажен и дожидается Вас в стенном шкафу!

Я немного наклонил голову, отчего вид принял смущенный и виноватый.

Этим выражением моего лица обманываются многие, делают это постоянно, но к реальному самоощущению все это отношения не имеет: строение моего лица, точнее, относительное расположение глаз и морды, просто не дает мне внимательно рассматривать ничего из того, что расположено относительно низко, не наклоняя головы. Зрение у меня отличное, но морда, видите ли, совершенно непрозрачная.

Итак, голову я наклонил и на домового внимательно посмотрел. Потом посмотрел еще раз, со значением. Говорить прямо сейчас не хотелось, да могло и не получиться: внутри пасти все еще ощущалось нечто среднее между кошачьей спальней и обширной песчаной пустыней.

Третьего взгляда домашний дух дожидаться не стал.

– Ваше пиво, сэр!

Оказалось, что на барной стойке, непременно украшающей кухню каждого уважающего себя ирландца, меня уже дожидается полная миска светлого лагера. Рядом, исключительно на всякий случай, стояла бутылка того же напитка, запотевшая, но закрытая: в зависимости от силы пятничного загула, одной пинты ирландского народного лекарства могло и не хватить.

Я, сопровождаемый укоризненным взглядом домового, медленно и аккуратно водрузил себя на кухонный табурет. Волшебный аромат лекарственного напитка вел меня перед тем через всю кухню, а сейчас обоняние ласкали еще и пузырьки: я наклонился к самой миске, и сделал первый, самый главный, глоток.

Малая доза холодного напитка скользнула по пищеводу куда-то внутрь. Я зажмурился в предвкушении… И немедленно отпрянул от стойки.

Лагер, божественный светлый лагер, такой замечательный обонятельно, на вкус оказался чудовищной дрянью: чем-то вроде лукового супа, еще и сваренного несколько дней назад, и простоявшего все это время в тепле.

– Что это, Дерринджер? – возмущению моему не было предела. Совершенно логичным образом, я решил, что мерзкий вкус – следствие какой-то хитрой и дурацкой интриги, посредством которой домовой, видимо, пытается привить мне тягу к трезвому образу жизни. То, что подобная интрига противоречит и заключенному контракту, и самой сути порядочного домового духа, мне в тот момент в голову не пришло.

– Ваш лагер, сэр! – сути проблемы домовой не понял. В то же, что он просто умело притворяется, я не поверил ни на минуту: актерских талантов за честным бытовым духом до сей поры не водилось.

– Это не лагер. Это какая-то гнилая дрянь, это совершенно невозможно пить ни в каком состоянии! – уточнил я. – Сними пробу!

В запасной бутылке бесшумно понизился уровень жидкости, в картинно отставленной же правой руке домового сам собой появился стеклянный бокал, уже наполненный чем-то, очень похожим на искомый напиток.

Дух принюхался. Попробовал напиток на вкус, самым кончиком языка. Сделал небольшой глоток, прислушался к ощущениям… И одним залпом осушил емкость.

– Это отличный лагер, сэр, для фабричного, конечно. Свежий, в меру холодный, в меру газированный. Количество оборотов – ровно такое, как заявляет производитель. – Дерринджер продемонстрировал недоумение. – Или у Вас, сэр, так сильно поменялся вкус?

Лагер оставался столь же гадостной дрянью и со второй попытки, и, с предпринятой от отчаянья, третьей. Извлеченный домовым из холодильника портер (другого, кстати, производителя) на вкус от лагера не отличался совершенно. Ровно то же самое оказалось верным для двух видов вина (эльзасского рислинга и австралийского шираза), слабенького сухого перри и даже – эту бутылку я хранил исключительно для гостей – дорогой советской водки с красной этикеткой и нечитаемым названием, начинающимся на литеру S.

Пить пришлось воду.

Неприятности продолжились, примерно, в районе обеда: откуда-то взялась аллергия. Была она сначала непонятно на что, потом на все подряд, почти без разбору. К счастью, с нами, псоглавцами, такое иногда случается, и именно на ровном месте: нужные лекарства в доме нашлись.

Пока магическая микстура, подкрепленная, на всякий случай, химической таблеткой, воздействовала нужным образом, я извелся буквально весь. Сложно, знаете ли, не известись, когда чешется вся поверхность организма, и почесать получается не везде.

Благо, лекарства, все же, подействовали.

– Если позволите, я выскажу свои соображения, профессор Амлетссон, сэр! – домовой тактично дождался, пока я перестану изображать блохастую собаку, что чешется сразу во всех местах, и приму более или менее благообразную позу – плашмя на диване. – Стоит проверить, нет ли подобной реакции на напитки, не содержащие алкоголя, а также – на привычную Вам еду.

Соображения обратились в подозрения, действие, увы, превратило подозрения в факт.

Ни разу до того я не выбрасывал столько свежей, качественной и еще накануне вкусной, еды! Все существо мое восставало против такого святотатственного расточительства, но что было поделать?

В контейнер, установленный на заднем дворе и специально предназначенный для мусора, некоторое время спустя отправились курица и все, что было сделано из курицы, с курицей и на основе курицы. Та же незавидная участь постигла хлеб, от совсем черствого, до испеченного вчера днем. Туда же были выброшены рис (весь, кроме бурого – этот я погрыз прямо сухим, и обрадовался отсутствию гнилостного привкуса) и кукуруза, показавшаяся вонючей прямо сквозь закрытую жестяную банку.

В холодильнике, буфете и специальном отделении погреба из всей еды остались только рыба, бобы, картофель, упомянутый уже бурый рис и немного ягнятины, отдельно упакованной в фиолетовый вакуумный пакет: ее я пробовать не стал, выбросить же просто не поднялась лапа.

Принимать таблетки и микстуры пришлось еще дважды, поскольку другого адекватного мерила вкуса (не меня самого) не нашлось. И домовой, и соседский кот – тот самый, с кисточками и громким топотом – пробовали все предложенное, и не проявляли ровным счетом никакого негодования. Курьер службы доставки, черный, как уголь, магрибец, привезший мне заказанную месяц назад посылку, с удовольствием сжевал куриный сандвич, и только благодарил доброго господина, то есть меня, за угощение.

Продолжать эксперимент на оставшихся соседях и посторонних прохожих я не решился: и без того было понятно, что внезапная пищевая проблема – моя и исключительно моя личная.

– Возможно, Вам следует обратиться к лекарю, профессор Амлетссон, сэр! – резонно предположил домовой. – Ваше странное недомогание может оказаться куда опаснее, чем кажется на первый взгляд. К тому же, сэр, полный отказ от алкоголя может привести Вас в состояние уныния и снизить работоспособность!

Хорошо быть профессором. Вдвойне хорошо быть профессором королевского университета: Его Величество хоть и не платит большого жалования (впрочем, грех жаловаться, на жизнь хватает), но зато обеспечивает нас, людей государственной службы, приличным количеством социальных благ.

Такова, например, медицинская страховка: я, к счастью, почти полностью здоров, и нужна она мне не то, чтобы часто, но когда нужна… Согласитесь, глупо платить полсотни еврофунтов за полноценный прием врача, если тебе всего-то и нужен рецепт на покупку жаропонижающих таблеток!

Для того же, чтобы воспользоваться страховкой, нужен страховой полис. Для того, чтобы полисом воспользоваться, его, для начала, неплохо бы отыскать.

Рыться в ящиках стола, несгораемом шкафу и даже сейфе мне пришлось самостоятельно: даже если бы запрет на работу с хозяйскими документами не был оговорен в магическом контракте, домовые чисто технически неспособны воспринимать человеческую бюрократию нормально и всерьез. Вид любого документа с печатью, цифровой, магической или чернильной, вызывает у них искренний задорный смех и желание пуститься в пляс.

Совершенно неизвестно: то ли кто-то их так когда-то заклял, то ли это – имманентное свойство всякого домового духа… Мне это было неизвестно до того, да и вовсе неинтересно в тот самый момент: я был занят.

Бумажная копия полиса нашлась в винном шкафу: я успел искренне порадоваться тому, что самого вина внутри не было, и потому шкаф стоял выключенный и внутри совершенно сухой. Почему полис оказался именно там, кто затейливо свернул его трубочкой и кокетливо обвязал ниточкой… «Ладно», решил я тогда. «Пусть у мироздания будет для меня на один ответ больше».

Номер телефона контрактной клиники был написан прямо на обороте полиса, и, видимо для сомневающегося меня, дважды подчеркнут зеленым карандашом.

Трубку элофона, по дню субботнему, на той стороне сняли не сразу. «Регистратура,» – сообщил молодой, но усталый, женский голос.

– Здравствуйте, – я решил быть вежливым настолько, насколько это показалось возможным. – Я – клиент Вашей страховой компании, полис номер двести семь сто семь ноль один. Моя фамилия – Амлетссон. Мне нужен доктор, и чем скорее, тем лучше.

Глава 4

Ирландская медицина состоит из двух вещей: виски и чортова сострадания.Уолтер Тейлор аб Галуэй

Королевская медицина – в иных, не осененных милостью короны местах она именуется государственной – это, натурально, выставка всех возможных человеческих рас.

Я даже знавал пару бандитов, называвших ближайшую контрактную клинику не иначе, как Цирк Уродов – правда, называвших уважительно и с некоторым даже придыханием. Самих их, при этом, тоже сложно было назвать чистокровными хуманами.

Первый из них испустил дух на столе хирурга, второй – где-то поблизости, до самого стола не доехав.

Ни уважительность, ни придыхание им обоим так и не помогли: то ли сработали неумолимые кармические законы, то ли просто так совпало. Впрочем, люди их образа жизни и отношения к окружающим редко задерживаются на этом свете и без помощи королевских докторов.

Как раз в такую, ближайшую из доступных, клинику, я и направил сейчас свой неспешный ход.

Куда идет профессор университета в случае, когда у него что-то болит, или, как у меня сейчас, чешется? Особенно, если Королевский Университет Вотерфорда – организация старинная, приличная, и, не побоюсь этого слова, богатая, и при ней обретается не просто клиника, а самый настоящий госпиталь?

Новое здание госпиталя (есть еще и старое, но там мне делать было нечего – хотя и очень хотелось посмотреть на красивый старинный замок) выстроено у основания, если смотреть по карте, полуострова. Полуостров этот образован рекой Килкенни (слева и сверху), Королевским Каналом (сверху и справа: первая переходит во второй близ оконечности Малого острова), снизу же от остального города его отделяет широкий Данморский проспект.

Ну как, новое здание. Названный так когда-то комплекс – настоящая мешанина корпусов, строений и совсем уже домиков, одинаково покрашенных в цвет песчаника и крытый дурацкими коричневыми крышами из жести. Когда идет дождь, а в Ирландии он, скорее, идет, чем нет, стены становятся грязно-бурыми, крыши – черными, и говорят, что большего уныния не найти на всем Зеленом Острове, даже если как следует поискать.

Еще новое здание госпиталя отличается огромным количеством парковочных площадок, расположенных вокруг: площадки эти славятся организацией столь хаотичной, что при полной загрузке – а это почти тысяча эсомобилей – что выезд, что заезд становятся если не подвигом, то деянием неоднозначным.

Кстати, пешком я пошел еще и поэтому: до назначенного времени приема оставалось слишком немного времени, чтобы тратить его на такое нервное занятие, как правильная парковка.

Не то, чтобы это мне сильно помогло: в прошлый раз я оказался в госпитале почти год назад, по поводу незначительному и не стоящему упоминания, и о новых порядках, конечно, до того не слышал.

Новые порядки выразились в том, что почти все тропинки, бывшие до того прохожими и удобно проложенными, какая-то бестолочь решила засадить плотным и колючим кустарником – видимо, для того, чтобы посетители организованно шли по размеченным дорожкам, а не ломились напрямик.

В один из таких кустов я чуть не влетел: подвела привычка читать на ходу газету. Вернее, как: влетел, зацепился, но из противодействия выкидышу безумных друидических практик вышел с честью, тела не расцарапав и одежды не порвав.

Куст, правда, не пострадал тоже: у нас получилась боевая ничья.

И вот то ли друид, вырастивший кусок колючей изгороди, обладает изощренным чувством прекрасного, то ли очевидную лысую рожу вырезал секатором местный садовник… В общем, куст оказался в форме рожи, рожа вытаращила на меня зеленые буркалы, рожа погано ухмылялась.

– Ну и что ты мне сделаешь, псина? – как бы сообщала мне гнусная ухмылка.

– Да будь ты проклята, сволочь зеленая! – сообщил я в ответ. Правда, уже голосом, но не то, чтобы всерьез.

Засосало под ложечкой – примерно так, как в юности, когда я пытался колдовать, и эфирных сил применял больше, чем положено и даже чем имелось.

Зеленая сволочь вдруг побелела, зазвенела и рассыпалась на тысячу осколков. Получившаяся горка мелко колотого льда выглядела внушительно, но ее уже можно было перешагнуть – я так и поступил, порадовавшись по пути, что от всех очевидных мест установки визиокристаллов меня надежно прикрывает большой туристический эсобус, удачно случившийся на парковке.

И вот я, из всех сил стараясь не думать на предмет того, «а что это, собственно, было», уже со всех задних лап несся в сторону главного здания университетского госпиталя. Для начала следовало посетить регистратуру.

Регистратура – хотя бы в этом не случилось сюрприза – оказалась ровно на том же месте, на котором я ее оставил год назад: прямо напротив широких стеклянных дверей, через каковые двери посетителям положено было попадать в главное здание госпиталя.

Не изменилось не только расположение, но и форма, и, скорее всего, содержание.

Все та же слегка облезлая стойка, оставшиеся еще с недавних времен зубастой чумы целлулоидные экраны (половина из которых присутствовала частично, вторую же настоятельно требовалось вымыть), и даже уставшая пожилая русалка за стойкой, если не та же самая, то очень похожая на ту, предыдущую. Не было только очереди страждущих, хотя мне казалось, что в выходной день подобных мне должно было быть с избытком.

– Здравствуйте! – я подошел вплотную к стойке и, стараясь не улыбаться, поприветствовал русалку: заметив, кстати, тонкий ободок блокиратора на шее.

– Добрый день! – вымучено улыбнулась регистратор, и продолжила унылым сонным голосом. – Назовите себя и цель визита в университетский госпиталь Вотерфорда.

Я представился. Потом подумал, и представился полным именем. Подумал снова, и назвал номер полиса – подглядывая в бумажную копию, конечно.

Регистратор кивнула, отвернулась от стойки и принялась шуршать карточками, занимающими обширных габаритов деревянный ящик, установленный поверх столь же широкого стола. Видимо, постоянные рассказы офиса мэра о повсеместной цифровизации к этой клинике отношения, покамест, не имели.

– Профессор, – голос русалки неожиданно потеплел. – Я нашла Вашу карточку. Вы ведь у нас уже лечились, почти год назад, в связи с…

– Неважно, – я поспешил прервать монолог регистратора: к стойке подошли еще два посетителя, и в одном, точнее, одной из них, я узнал свою недавнюю студентку, ныне же – ассистента одной из кафедр. – Лечился и лечился.

И повод, и причину обращения стоило оставить неназванными ввиду незначительности… Кроме того, мне страшно не хотелось, чтобы в университете узнали о том, что профессор Лодур Амлетссон не просто алкоголик, а даже пробовал от своего алкоголизма лечиться.

– Хорошо, – русалка понимающе скосила взор на новых посетителей, и компрометировать меня не стала. – Вам, профессор, уже назначено, врач-иммунолог, доктор медицины Ричард Грейс, примет Вас в течение часа. До того, – она протянула мне пахнущий краской лист, только что вылезший из щели печатника, – Ваше направление на анализы.

Это было что-то новенькое, и не сказать, что неприятное.

И в прошлый раз, и до того, анализы назначал и отправлял на их сдачу уже доктор, и мне еще тогда казалось глупым такое положение дел: вместо одного приема получалось два, а доктору все равно сложно понять, что происходит с пациентом, не имея на руках хоть каких-нибудь данных!

Видимо, очередной эксперимент по оптимизации здравоохранения и условно-бесплатной страховой медицины принес пациентам не только новые сложности, но и что-то полезное.

Сдача анализов заняла несколько минут.

Сначала у меня взяли кровь.

– Будет неприятно, – сообщила медицинская гоблинша, принявшая меня среди белого кафеля и хромированной стали процедурного кабинета.

– Когда уже будет? – браво осведомился я, едва удержавшись от позорного обморока, чуть не настигшего меня при виде темной венозной крови, устремившейся в вакуумную ампулу, или как она там правильно называется.

– Повязку можно будет снять через три минуты. Результаты анализа сразу направлю доктору, – медсестра проигнорировала мою общительность и натурально выставила одного мохнатого профессора в коридор, противно потребовав следующего пациента.

На двери следующего кабинета красовалась табличка, сообщающая всем желающим о том, что внутри проводится магически-рекулятивное топографирование. Название было интересным, мне ни о чем не говорило, процедура же оказалась до крайности простой: еще одна одинаковая медсестра, на этот раз – карла, провела вдоль меня, лежащего на кушетке, вычурного вида жезлом.

Потом я сидел в приемной доктора. Сидел недолго: мягкое кресло даже не успело принять окончательно форму моего седалища.

Доктор медицины Ричард Грейс, чистокровный ог