Пункт назначения: Ты

Глава 1. Прачечная имени Достоевского

Лео ненавидел утро. Но ещё больше он ненавидел запах собственного пота, перемешанный с дешёвым виски и чужими духами. Вчера была какая-то Маша или Даша. Или Саша. Высокая, с длинными волосами, работала то ли в пиаре, то ли в рекламе. К утру она превратилась в раздражающий фактор, который хотел завтрак и разговоры.

Он сунул ей тысячу рублей на такси, натянул худи – то самое, старое, с дырой под мышкой – и свалил.

В прачечную он припёрся в пятом часу утра. Просто потому, что дома закончился чистый носок, а спать в грязном было ниже его достоинства. Он загрузил барабан, сел на пластиковый стул, достал телефон и открыл приложение букмекерской конторы.

Тысяча долларов на «Нави» в следующей игре. Почему бы и нет.

– Здесь занято?

Он поднял глаза. Перед ним стояла девушка. Растрепанные рыжие волосы, собранные в пучок, из которого торчали пряди во все стороны. Большие очки в чёрной оправе, под ними – синяки от недосыпа такие, будто она месяц не вылезала из бункера. На ней была огромная мужская рубашка, надеттая поверх толстовки, и смешные шерстяные гольфы, один выше другого. В руках она держала тазик, доверху наполненный разноцветным тряпьём, обильно измазанным краской.

– Тут вообще всё занято? – она кивнула на пустой зал.

– Тут вообще всё свободно, – Лео убрал телефон. – Кроме этого стула. На нём сижу я. Остальные – берите, не стесняйтесь.

Она закатила глаза – он это заметил даже сквозь очки. Плюхнулась через два стула от него, начала пихать своё тряпьё в соседнюю машинку.

– Краска масляная? – спросил Лео, наблюдая за тем, как она пытается запихнуть явно лишнее.

– А что, возьмёшь на слабо постирать свои трусы в одном тазу с моими?

– У меня принцип: личные вещи только с проверенными людьми, – усмехнулся он. – А вы, судя по всему, та ещё непроверенная.

– Умный какой, – фыркнула она, засыпая порошок на глаз, явно сыпанув в три раза больше нормы. – Сразу видно – мажор. Припёрся в пять утра стирать худи, потому что мама не пришла?

Лео хмыкнул. Его это не задело. Скорее позабавило.

– Мама у меня умерла, когда мне было двенадцать. Так что стираю сам. А ты, я смотрю, прямо мастер бытовых приборов. Порошка не жалей, он нынче дорогой.

Она замерла. На секунду в её глазах мелькнуло что-то похожее на сожаление, но тут же сменилось злостью. Она не любила чувствовать себя виноватой.

– Прости, – буркнула она. – Я погорячилась.

– Бывает. Тяжёлая ночь?

– Тяжёлая жизнь, – она сняла очки и протёрла глаза. Без очков она оказалась красивой. Не той гламурной красивой, как вчерашняя Маша или Даша, а другой. Острой. Как бритва, которую забыли на столе.

– Иллюстратор? – спросил Лео, кивая на её одежду, измазанную краской.

– Художник. Делаю книги для детей, – она скривилась. – Про ёжиков и зайчиков. Хотя душа просит рисовать апокалипсис и голых тёток с бензопилами.

– А рисуешь ёжиков.

– А рисуешь ёжиков, – эхом повторила она. – Потому что за ёжиков платят. За тёток с бензопилами – нет.

– Сложно.

– Не то слово. А ты чем занимаешься? Кроме как по прачечным шастаешь в неурочное время?

– Игрок, – просто сказал Лео.

– В казино?

– В угадайку. Ставлю на киберспорт. Иногда на политику. Редко – на погоду. Знаешь, сколько можно поднять на том, пойдёт ли дождь в Лондоне через три недели?

Она посмотрела на него с искренним недоверием.

– То есть ты просто… ну… ничего не делаешь? Сидишь и смотришь, как другие играют, и получаешь за это деньги?

– Именно, – он довольно откинулся на спинку стула. – Мечта любого школьника и моя реальность.

– Вот сука, – выдохнула она без злобы, скорее с усталым восхищением.

– Чего сразу сука? Я тоже работаю. Анализирую, считаю, рискую.

– Ты рискуешь деньгами, которые у тебя и так есть. А я рискую последним зрением, высиживая ночами этих грёбаных ёжиков, чтобы завтра мне сказали: «Знаете, мы хотели розовых, а не голубых. Переделайте всё».

– Так пошли их, – пожал плечами Лео.

– Пошли их? – она встала со стула. – А кредит за оборудование пошлёшь? А аренду студии? У меня нет папы-олигарха, который открыл счёт в букмекерской конторе.

– И у меня нет, – его голос вдруг стал жёстче. – Я просто умею считать. И мне, в отличие от некоторых, хватает ума не влезать в долги.

– Ах ты… – она шагнула к нему. Глаза её горели.

И тут машинка, в которую она загрузила бельё, жалобно загудела, дёрнулась и встала. Из щели потекла мыльная пена. Алиса застыла. Лео посмотрел на машинку, на неё, на пену и расхохотался.

– Ты издеваешься? – прошептала она.

– Ты переборщила с порошком, – сказал он, давясь смехом. – Ты, видимо, высыпала всю пачку.

– Заткнись! – рявкнула она. – Просто заткнись!

Она бросилась к машинке, пыталась открыть дверцу, но та заблокировалась. Пена текла всё сильнее. Лео встал, подошёл к ней, отодвинул её плечом и нажал кнопку «слив» и «отжим» в какой-то хитрой последовательности. Машинка жалобно всхлипнула и затихла. Пена перестала течь.

– Откуда ты… – начала она.

– Я тут часто бываю, – оборвал он. – Изучил матчасть.

Они стояли в полумраке прачечной, среди запаха порошка и сырости. Она – злая, красная, с выбившейся прядью волос, прилипшей к губам. Он – насмешливый, в дурацком худи, но с умными, цепкими глазами.

– Спасибо, – выдавила она.

– На здоровье, – кивнул он. – Только в следующий раз читай инструкцию.

– А в следующий раз не лезь, – огрызнулась она, но уже без прежней злости. – Я сама разберусь.

– Уверена?

– Нет, – честно призналась она, и это «нет» прозвучало так откровенно, что Лео на мгновение перестал улыбаться.

Она снова села на стул, обхватила голову руками. Он смотрел на неё и чувствовал странное желание – то ли дать ей пинка, чтобы не ныла, то ли обнять, чтобы хоть кто-то в этой жизни её обнял.

– Слушай, – сказал он. – Давай я куплю тебе кофе. Тут через дорогу есть круглосуточный.

– С чего это вдруг? – она подняла голову. Глаза у неё были мокрые, но она не плакала. Просто устала.

– Ты спасла моё утро от скуки, – усмехнулся Лео. – Я хоть кого-то поругал. А то всё один да один. Душа разговора просит.

– Иди ты, – фыркнула она, но встала.

– Ну так что? Кофе? Или так и будешь сидеть со своим пенистым бельём?

– Буду сидеть, – сказала она твёрдо. – Иди, развлекайся. И спасибо за машинку. Правда.

Он пожал плечами, вышел на улицу. Было холодно, ветрено. Он дошёл до угла, остановился. Что-то царапало изнутри.

Он обернулся. Сквозь стекло прачечной было видно, как она сидит на том же стуле, смотрит на машинку и медленно, очень медленно растирает слёзы по щекам. Не плачет в голос. Просто утирается, как ребёнок, который разбил коленку, но решил не реветь.

– Чёрт, – выдохнул Лео.

Он развернулся и пошёл обратно.

Кофе оказался паршивым. Настолько, что Алиса, сделав глоток, закашлялась и чуть не выплюнула обратно в стаканчик.

– Говорила же, дыра, – прохрипела она, промокая губы тыльной стороной ладони.

– Зато работает двадцать четыре на семь, – Лео сделал глоток и даже не поморщился. – Привыкаешь.

– К такому нельзя привыкнуть. Можно только смириться.

Они сидели за пластиковым столиком у окна. За мутным стеклом начинал заниматься рассвет – серый, холодный, совершенно не вдохновляющий. Город просыпался. Где-то загремели первые трамваи, загудели мусоровозы.

Алиса вертела стаканчик в руках, рассматривала Лео в упор. Без очков она видела хуже, но сейчас разглядела главное: под этим дурацким худи и вечной усмешкой прятался человек, который тоже не спал ночами. Просто по другим причинам.

– Сколько тебе лет? – спросила она вдруг.

– Двадцать семь. А что?

– Просто. Выглядишь старше. Под глазами мешки, как у пенсионера.

– Спасибо за комплимент. А тебе?

– Двадцать пять. И у меня тоже мешки. Только у меня они трудовые, а у тебя – от безделья.

– От безделья не бывает мешков, – усмехнулся Лео. – От безделья бывает довольная морда. А мешки – от мыслей. Я много думаю.

– О чём? О том, на кого поставить в следующем матче?

– В том числе. А ещё о том, как устроен мир. Почему одни вкалывают как проклятые и ничего не имеют, а другие… – он развёл руками, – просто живут.

– Ты про себя?

– Я про всех. Про нас с тобой, например. Ты вон рисуешь ёжиков, ненавидишь это дело, влезла в кредиты, не спишь ночами. А я… ну посмотри на меня.

Она посмотрела. Лео сидел расслабленно, развалившись на хлипком стуле. Одна нога закинута на другую, руки в карманах худи. В нём не было ни грамма напряжения. Только усталость. И какая-то затравленность, которую он тщательно прятал за бравадой.

– Ты несчастлив, – сказала Алиса.

Это был не вопрос.

Лео дёрнул щекой.

– С чего ты взяла?

– Глаза. У счастливых людей другие глаза. У них там… ну, не знаю… лампочки горят. А у тебя – выключено.

– Умная, да?

– Нет. Просто художник. Я лица читать умею.

Он замолчал. Отвернулся к окну. Алиса вдруг подумала, что сейчас он встанет и уйдёт. Пошлёт её подальше. Мужики не любят, когда их раскусили.

Но Лео не ушёл.

– А ты? – тихо спросил он. – Ты счастлива?

– Я? – она усмехнулась. – Я забыла, как это пишется.

– Так бывает?

– Со мной – всегда.

Он снова посмотрел на неё. В упор. Так, что у неё внутри что-то ёкнуло. Взгляд у него был тяжёлый, цепкий. Таким взглядом раздевают или бьют наотмашь.

– Знаешь, в чём твоя проблема? – сказал он.

– В чём?

– Ты сама выбрала эту жизнь. Кредиты, долги, ненавистная работа. Ты могла бы всё бросить. Уехать. Начать рисовать своих голых тёток. Но ты не бросаешь. Почему?

– Потому что страшно, – вырвалось у неё раньше, чем она успела подумать.

– Вот именно. Страшно. А мне не страшно. Я давно уже всё бросил. И знаешь что? Мир не рухнул.

– Тебе не страшно, потому что у тебя есть подушка, – огрызнулась она. – Ты проиграешь тысячу – у тебя останется ещё пять. А я проиграю – и мне нечего будет жрать завтра.

– Откуда ты знаешь? – вдруг зло спросил он. – Откуда ты, мать твою, знаешь, сколько у меня денег и что у меня есть?

– А что, нет?

– Я два года жил в машине, – сказал Лео так, будто плюнул. – Ночевал на заднем сиденье старого «Опеля». Жрал доширак, потому что на нормальную еду не хватало. Ставил последние копейки на всякое дерьмо и молился, чтобы прокатило. Не потому что я такой крутой игрок, а потому что у меня не было выбора. Так что не надо мне про подушку.

Алиса смотрела на него, открыв рот.

– А сейчас?

– А сейчас есть. Нажил. Потому что, в отличие от некоторых, умею считать не только чужие деньги, но и свои. И рисковать умею. А ты – нет. Ты сидишь в своей клетке и ноешь, как там тесно. Открой дверцу и выйди.

– Легко сказать.

– Легко сделать. Просто страшно.

Она молчала. Внутри всё кипело – злость, обида, стыд. И ещё что-то, чему она не могла подобрать названия. Какое-то дикое, неуместное уважение к этому придурку, который только что разобрал её по косточкам за пять минут знакомства.

– Ты всегда такой? – спросила она.

– Какой?

– Невыносимый.

– Всегда, – кивнул он. – Это моя суперсила.

– И как, помогает? Девушки любят таких?

– Девушки любят кошельки, – отрезал он. – А я свой кошелёк никому не показываю. Так что да, не очень.

– Значит, ты тоже один.

– Мы все один, Алиса. Это не новость.

За окном совсем рассвело. По улице поползли первые машины, заспешили люди с термокружками и скучными лицами. Алиса вдруг поймала себя на мысли, что не хочет уходить. Не хочет возвращаться в свою студию, к недорисованным ёжикам, к коту, который опять нагадил в тапки, к бесконечной гонке за заказами.

– Слушай, – сказала она. – А давай… ну, не знаю… ещё встретимся?

Лео поднял бровь.

– Ты серьёзно? Я тебя только что обозвал неудачницей, которая боится жить. И ты хочешь ещё?

– Ага, – кивнула она. – Потому что ты первый за последние полгода, кто сказал мне правду. Все остальные врали. Говорили, что всё будет хорошо, что я справлюсь, что ёжики – это мило. А ты просто… взял и вмазал. Мне это нужно.

– Странная ты, – сказал Лео, но в голосе его не было насмешки.

– Сам такой.

Он достал телефон, протянул ей.

– Набивай номер.

Она набила. Вернула телефон. Их пальцы соприкоснулись, и Алису будто током ударило. Она отдёрнула руку, как ошпаренная.

– Чего? – спросил Лео, заметив её реакцию.

– Ничего. Руки холодные.

– У тебя тоже.

Они смотрели друг на друга. Секунду. Две. Между ними висело что-то тяжёлое, липкое, как та самая пена из стиральной машинки.