Тот, кто в пути

Глава 1. Первый мокрый путь.

«У нас нет нужды в том, чтобы брать под себя острова теплых морей. Мы богато живем: хорошей мясной пищи достает и в наших краях!»

Сага о Пафагаукуре Волдемарссоне, прозванном Невинным.

Спецхран библиотечного фонда Рижской Пущи, СССР

Разница между плаванием из Исландии в Ирландию и из Исландии на материк, конечно, есть. Хотите знать, в чем она заключается?

Сначала в расстоянии, пусть оно и почти одинаково: если выйти из Исафьордюра, то морской путь до Бергена – при хорошей погоде – займет всего на полдня дольше, чем до Бараньего фьорда.

Затем – в водах, которыми придется плыть. Полуночное Норвежское море норов имеет куда более суровый, чем уклоняющаяся к полудню Великая Теплая Река, по которой, пусть и навстречу течению, проложен всякий путь к Зеленому острову.

Воды второго пути почти всегда спокойны. Первый путь обязательно приведет к берегам Норвегии: в тех водах шторма – дело привычное, даже и летом. Именно потому выходцы из полуночных земель и славятся крепким северным обычаем, не в пример изнеженным южанам!

Отличие третье, важнейшее, заключается в том, что в Ирландию мне плыть не надо, или надо, но не сейчас.

Мы и я на моих ногах стояли на носу корабля, но не на той оконечности, что считается носом по обычаю и необходимости. Здесь и сейчас это был именно нос: он оказался срублен куда острее, чем противоположная сторона длинного корабля, и из него вперед торчало нарочитое тонкое бревно.

Очень странный корабль вез нас в Норвегию: вовсе не ладья, будь то драккар или кнорр, и даже гребцов на нем почти что и не оказалось.

– Это особый корабль, океанский, – непрошено просветил меня Хетьяр, сын Сигурда. – Посмотри, как он построен: огромные трюмы, широкая палуба, а сколько парусов!

Мне стало интересно, но виду я не подал: все еще дулся немного на Строителя. Вольно же было тому бросить меня одного в деле важном и опасном!

Сам он, конечно, пробовал объяснить: мол, был сильно занят, да и не мог ничем помочь, и я принял объяснение – умом, но не сердцем.

– Ветер портится, – сообщил, против обыкновения, чей-то третий голос: а я и забыл, что кроме нас с духом-покровителем, на носу корабля есть кто-то еще.

– Вижу, – согласился я, потому, что ветер действительно делался резок и порывист, словом, совсем негоден для доброго плавания.

Вскоре начался шторм: налетел жестокий шквал, и мужи парусного фунда – значительно численнее, чем бывает рёси на иных больших ладьях – принялись сноровисто убирать полотнища бревна моря. Я ведь уже упоминал, что на этом корабле их оказалось больше одного?

Ветер крепчал, росли страшные седые волны. Кормчего, ворочающего большим рулевым веслом, нарочно вделанным в заднюю часть корабля, именуемую кормой, привязали к надежно устроенной прямо на палубе дубовой колоде: об этом я узнал позже, в тот же удар сердца ноги несли меня вниз по крутой лестнице, под верхнюю палубу. Это я послушался опытных в деле морского хода людей, ведь совершенно не годилось оказаться смытым в воду во второй же свой вик!

Сидеть под палубой было скучно и немного страшно: так всегда, когда вокруг происходит что-то важное и опасное, а ты никак не можешь толком понять, что именно.

Будь я не скальд, а просто викинг, или, по возрасту своему, не более, чем мальчишка, хоть и совершенных лет, я бы просто боялся и пережидал. Однако, зачем-то ведь я превосходил науку веселой песни целых три оборота годового колеса!

Поэтому я потащил из чехла утан: он поменьше, чем поющее древо франков, иначе именуемое лютней, и струн на нем не шесть или восемь, а всего три. Мне и другим полуночным скальдам хватает и того, ведь главный песенный смысл не в звоне струн, а в суровом складе саги!

Здешний фунд почти не владеет веслом, но называть его людей я буду, не чинясь, рёси: скальду не годится путаться в словах.

Так вот, рёси загомонили одобрительно, и потащили мешки, на которых сидели, ко мне поближе – стараясь, все же, расположиться по обе руки от меня поровну, сам же я сидел, как и полагается морскому скальду, лицом вперед, по ходу движения корабля.

В саге о моих похождениях будет сказано про то, что и как творил Хетьяр, сын Сигурда, при жизни прозванный Строителем, в мире духов и во время бури: я же узнал об этом после. Случилось вот что:

…Мне сложно было объяснить Амлету, почему я практически бросил его – как говорили в дни моей юности у нас, на улице Журналистов, «на острые камни», я и не смог. Парень на меня сильно обиделся, и было за что. Радовало только то, что, как и большинство знакомых мне теперь детей Севера, псоглавец не умеет долго обижаться: очень отходчивы эти суровые мореходы, отходчивы и наивны порой, словно дети.

Слушайте, ну я ведь действительно собирался поговорить с ним еще раз, более обстоятельно, привести аргументы, но не вышло – просто не успел.

…В этом месте я уже то ли бывал, то ли нет, то ли мне предстояло здесь оказаться когда-то еще… Время в мире духов течет странно, и ладно, если не стоит совсем. С пространством происходит ерунда и почище: понять, как оно все работает и устроено, сложнее сложного, а ведь гиперболическую геометрию мне читал лично Николай Иванович, в нерегулярных пространствах понимавший лучше иных прочих, причем – лет двести подряд!

Лобачевский, кстати, никакой не эльф, несмотря на фамилию: я лично видел его уши, они совсем круглые, да и эфирный слепок у него классический, homo sapiens sapiens basis. Даром, что живет уже лет пятьсот или более того – от человека, подчинившего себе саму суть континуума, стоит ждать и не такого.

В общем, пространство тут устроено еще сложнее времени, причинно-следственными связями в мире духов часто и не пахнет, потому и гости-посетители являются прямо ниоткуда и никогда. Так случилось и в этот раз.

– Ты меня, конечно, не помнишь, – неприятно улыбнулся гость. Я, чтобы немного потянуть время, затеял считать про себя острые, почти акульи, зубы пришедшего: насчитал тридцать два и сбился.

– Тем не менее, я пришел, чтобы спросить, а ты – держи ответ! – если до того мне не понравилось появление рыболюда и его же манера противно улыбаться, то сейчас, натурально, взбесил жалковатый апломб. Я-то помню, что в последнюю нашу встречу победителем спора смыслов вышел вовсе не рыбий шаман!

– Было бы, что помнить, – да, хамоватую манеру поведения я подсмотрел у своего рыжего подопечного, благо, к ситуации она подходила идеально. – Ты ведь даже не представился тогда, зубастик.

Стрела моей иронии цели достигла во всех смыслах: рыболюд скривился, будто сожрал целиком ящик новогодних мандаринов, и тон голоса сделал соответственный.

– Ты меня обманул! – почти взвизгнул тощий и лупоглазый мужик, одетый в набедренную повязку и смешные бисерные браслеты. – Что с человеком, которого тебе надлежало извести? Чего ты ждешь? Как ты вообще вспомнил наш разговор?

Я немного напрягся: требовалось воспроизвести запись на папирусе добуквенно, то есть, конечно, покартиночно. Не стоило давать супостату даже тени намека на то, что знаю о нашем разговоре с чужих слов или их записи.

– Ты сам-то вспомни, как увещевал меня заняться нужным тебе делом, зубастик, – кажется, ехидством моим в тот момент можно было плавить что-то, к кислотам инертное – например, стеклосталь. – Я у тебя и волшебник умелый, и дух могучий, и червей стальных заклинаю по два раза на день… Было?

– Конечно, было, – рыболюд внезапно успокоился, и это было плохо: следовало, по моему скромному мнению, вывести его из равновесия как можно надежнее, и, желательно, надолго. Авось, что называется, и допустит какую глупость в состоянии своего рыбьего аффекта. – Было, и ты ведь купился! Сам пообещал то, что мне нужно, сам! И обещания не сдержал. Вот только, – шаман снова скривился, на этот раз – недоуменно, – почему тогда сработала вторая часть нашего договора?

– Что, ты говоришь, я сделал? – уточнил я тоном максимально нехорошим. – Или не сделал? Не сдержал слова? То есть, солгал?

– Не договорил, скрыл, умолчал… Не знаю! – до шамана вдруг дошло, что духи категорически не умеют лгать: если, конечно, задавать верные вопросы и требовать точного ответа. – Но как-то ты же вывернулся!

– Кто тебе, рыба, сказал, что я вообще выворачивался? – передо мной не было зеркала, но я знал откуда-то, что сейчас образ мой все более подобен такому, знаете, архетипическому пацанчику из Казан Уруклар, живущему в районе Советской площади, или и вовсе дальше по Космонавтов, в сторону Поселка Нефтяников. Сам я таких застал только краешком детства, но повадки их и внешность немного помнил, и были они сейчас весьма кстати.

– Короче, дело к ночи. За базар ответить есть желание? – я ловко сплюнул прямо перед собой сквозь зубы: при жизни профессорский сын так, конечно, не умел. Плевок угодил туда, куда и целил – аккурат в колено оппоненту. По всем понятиям, что местным дофеодальным, что советским – современным моему детству, выходило: я оскорбил шамана сознательно, специально, нарываясь на драку.

– Я тебе что обещал, дура ты безжаберная? – я решил обострить окончательно, желая если не решить вопрос раз и навсегда, то, как минимум, обозначить, кто есть кто. – Поступить с мальчишкой по своему обыкновению! Откуда тебе, мокрому, знать, каким бывает обыкновение у демонов?

Главное в этой речи, наглой, но проникновенной, было не ляпнуть что-то наподобие «у нас, демонов» – про-не-жив в мире духов несколько земных лет, я уже представлял себе возможные последствия действия плохо привязанной метлы.

– Ты выкрутился! – заорал мне в лицо шаман. – Вы всегда выкручиваетесь! Нам потом за вас отвечать!

– Именно, – я ухмыльнулся как можно гнуснее, всеми силами стараясь показать не только вполне существующий клык, но и отродясь не водившуюся в моем рту золотую фиксу. – Поди вон, мокрый, проотвечаешься!

Интересно, он понимал, что сотворенную прямо за тощей спиной острогу я ощущал с самого начала сотворения, то есть, здешних не-минут с две или три?

Потом, я, конечно, не Амлет, и время тормозить не умею, но отчего шаман решил, будто его неторопливый замах имеет хоть какой-то боевой смысл?

В общем, острогой шаман в меня не попал. И подлым заклинанием, приготовленным на другой руке, не попал. И ничем никуда не попал, потому, что следом за острогой и водяным копьем улетел и сам: всего-то и надо было, что немного поправить траекторию движения мосластого тела, почти не вкладывая в бросок эфирных сил! Да, «самбо – оно тебе не просто так», как говаривал в годы моей юности динамовец Камалов.

Дальше было совсем неинтересно: шаман рыболюдей очень зря решил биться на моем поле и моим же оружием, то есть бороться. Проиграл он позорно, потратил массу сил обычных и эфирных (я воспринял их немедленно и с большим толком), выставил себя редкостным идиотом, и главное – дал мне доподлинно понять, что за сволочь такая мешает жить моему мохнатому студенту… И как с ней, сволочью, теперь предстоит бороться.

Знаете, что еще? Пока зубастый изображал из себя старшего из братьев Мадьяровых, я успел довольно точно срисовать его эфирный слепок: они тут, в этом дремучем времени, совершенно не умеют его прикрывать, ни случайно, ни нарочно! В срисованном предстояло еще разобраться, но одно я понял точно, и в том готов был поручиться. Эфирные нити направления, мотивации и исполнения приказа, который мне пытался заново отдать шаман, оказались неотличимо похожи на те, взбудоражившие честных жителей Исафьордюра, и заставившие Амлета отправиться в странное свое изгнание. Говоря проще, у обоих событий оказался один и тот же заказчик, и я, кажется, уже догадывался, кто именно это был…

Хетьяр, сын Сигурда, редкостный шутник, но не лгун. Напротив, присуще ему особое свойство: какой бы героический поступок тот ни совершил, всякий раз оказывается, что рассказал он о таковом скромно, роль свою, скорее, умаляя, чем увеличивая.

Так оказалось и на этот раз. С шаманом, по словам самого Сигурдссона, справиться оказалось легко, никакой особенной волшбы творить не пришлось, урона наносить не потребовалось, а то, что противника изгнан за пределы восприятия и понимания – так этот тот сам мокрый дурак: вольно было ему надеяться справиться с духом в его же, духа, обители!

Получалось, что все то время, пока мы с рёси и другими достойными мужами бревна моря развлекались песнями и сагами, пережидая не такой уж и страшный, как оказалось, шторм, Строитель бился не на жизнь, а на смерть, и бился за меня и нас, а я, недостойный сын своей матери, ничем ему не помог!

Я не помог, но Хетьяр не обиделся: вот же он, болтает, веселится, напевает вовсе лишенные гальдура песенки своего далекого народа… Раз не обиделся дух, то тем паче не след так поступать и мне. Решено – расспрошу его о корабле!

Шторм, тем временем, совсем утих, ветер же не переменился: рёси снова выставили два больших паруса, и мы полетели по волнам даже и без особой Песни. Берген был все ближе, и я волновался, но виду не показывал: невместно.

– Я хотел расспросить тебя о корабле, который сейчас плывет по нашему делу и с нами на палубе, – я легко воплотил зримый образ сына Сигурда и искательно заглянул в его слегка раскосые глаза. – Вот ты сказал, что он предназначен для океана. Так ведь и кнорр…

– Сейчас надо не об этом, Амлет, – видимо, мой дух-покровитель все же немного обиделся. – Есть и более важные вещи, которые надо обсудить. Считай это, кстати, уроком – попробую восполнить пробелы, оставленные твоим предыдущим, скажем так, наставником.

Я навострил уши. Речь, оказывается, не шла об обиде, но о чем-то важном, раз уж Строитель решил упомянуть это важное вот так, сходу.

– Итак, для того, чтобы прикрыться от чужих магических эманаций, – начал Хетьяр, – что входящих, что исходящих, нужно…

В Берген мы так и не зашли: немного постояли в гавани, обновили – при помощи шустрых лодочников – запасы воды и провизии, да и были таковы: путь наш лежал в земли иберов, по следам достославного Чаки, сына Сензангаконы – пусть и не оставляет корабль, идущий по водам, столь долгих следов!

– Немного огорчительно, – поделился я с Хетьяром. Слово «обида» мы, по некоему молчаливому соглашению, решили пока не употреблять. – Было интересно – каков он, Берген.

– Если я правильно понимаю суть жителей полуночи, – ответил Хетьяр ехидно, – а я ее уже понимаю, то Берген до крайности похож на Рейкьявик, только очень большой. И чего ты не видел в том Рейкьявике?

Каково было наше дальнейшее плавание? До несмешного обыденное.

Да, какие-то города и села по богатым берегам новых морей – но нам не надо было с ними торговать.

Да, лодки, корабли и суда, от стремительных, но маленьких, куррахов (или чего-то, до крайности на них похожего), до огромных, в три длинных ряда весел, галер далекого полудня – но мы не собирались их грабить.

Да, новые лица и чужой говор – но с лодочными торговцами, как и везде, можно было сговориться на пальцах, показывая, какие именно монеты у нас при себе, и они, эти монеты, неизменно оказывались в ходу.

Я понимал, что это не совсем правильно: мне, по одним только юным моим летам, полагалось интересоваться всем происходящим без меры, требовать захода в гавани, расспрашивать окружающих о местах новых и для меня неизведанных… Но я этого, отчего-то, не делал.

Днем становилось очень тепло и даже жарко: покамест, спасал ветер, набегавший на корабль с разных сторон и неизменно сносивший удушливую жару с палубы долой. Ночью же всем было холодно, мне же – наоборот, на то я и мохнат, будто полуночный волк, даром, что масти не белой, а рыжей! Думать о том, как буду себя чувствовать – хоть язык высовывай – по настоящей жаре, мне совершенно в тот момент не хотелось.

Путешествие, даже такое, странным образом неинтересное, должно подойти к концу. Так заповедано могучими асами – если ты, конечно, не сын альвского ярла, теми же асами принужденный вечно таскать по небу то ли Луну, то ли Венеру – Хетьяр мне рассказывал, но делал это скучно и с чужих слов, и я почти ничего не запомнил.

Не было крика «земля!», обычного в конце пересечения обширной страны тюленей: мы довольно давно уже шли вдоль берега, и орать было совершенно незачем. Просто впереди вставали крепкие, с самого моря видимые, стены морского города.

– Корунья, – сообщил Хетьяр Сигурдссон странное. – Портус Магнус Артаброрум, – уточнил он еще непонятнее. – Впрочем… Главное, что мы почти в Иберии, и это – конечная точка нашего с тобой нынешнего плавания.

– Чака, – уже куда понятнее объяснил Строитель далее, – друг твоего отца, покорил как раз эти земли.

Глава 2. Первые полудня.

Шкурой морского знатного зверя его оберни.

В три слоя его оберни, придави свою жадность!

После сундук зачаруй, что из дуба на бронзовых клепках

Внутрь сундука положи, да и цепью трехкратно внахлест!

Снорри Ульварссон,

«Сага о дальнем пути», фрагмент

Реликварий Балина, Казань, СССР

Хетьяр, сын Сигурда, владеет многими тайными знаниями, и даже не все из них относятся к волшебным секретам его народа. Он часто рассказывает о чем-то, не несущем ни клочка гальдура, но неизменно полезном: таково оказалось единство противоположностей, называемое им на старый полуденный манер «диалектика».

Не знаю, правильно ли я понял его объяснения, но жизнь моя этой самой диалектикой полна неизбывно: так вышло, к примеру, с Коруньей, каковую я сразу же обозвал на полуночный лад. Корунсфьорд, Коронный Залив, оказался и интересен, и нет.

Интересными в нем были стена и башни, видимые с большой воды, неинтересным – все остальное.

В самом начале я так обрадовался возможности сойти на берег и посмотреть на невиданную доселе разновидность прибрежного города, что все увиденное казалось мне прямо замечательным. Стены виделись высокими, башни – крепкими, краски – яркими, девушки же… Наверное, красивыми: ни одной девы своего народа на этом берегу я не встретил.

Потом мне стало скучно, затем – жарко. Вместе с ощущением душной жары пришло понимание: все не такое, каким сначала показалось. Стена – всего одна и полуразрушенная, на башнях нет ни крыш, ни стрелометных машин, краски яркие только потому, что на полудне ярче само солнце. Положение же с прекрасными девами осталось неизменным – все так же, ни одной.

В город мы так и не пошли. Еще на пристани оказалось, что ярл Чака в городе отсутствует, и даже более того – обычно держит свой стол еще в одном городе, название которого не имеет понятного человеку смысла, и звучит так: Бригантиум.

– Отплываем нынче же, – уведомил нас с Сигурдссоном водитель корабля. – Если отпустить команду на берег… Собирать их по всем окрестным бирхусам придется несколько дней, а мы, кажется, торопимся?

Мы действительно торопились, хотя я и не понимал, куда и зачем: наверное, просто хотелось побыстрее закончить эту часть долгого пути.

Бригантиум снова имел два названия, как, кажется, и вообще все в этой слишком жаркой стране. Второе имя чаемого города – Бетансос – мне понравилось больше, поскольку точно так же не имело никакого смысла, но хотя был стоял этот город на одноименной реке, Бетанзе.

– Плыть недалеко, скальд, – утешил меня водитель корабля. – Бригантиум выстроен в глубине соседней бухты, более удобной и защищенной от ветра. Река, опять же, довольно полноводная…

Вопреки ожиданию, второй город, он же Бригантиум, он же – нынешняя столица ярла Чаки, понравился мне куда больше, чем Корунсфьорд. Этот город оказался больше, новее и как-то наряднее: по мнению Хетьяра, так сказывалось то, что все купцы тянутся поближе к столице и двору ярла.

С неизбывной купеческой тягой я согласиться был готов, но как это влияет на высоту стен?

– Экономика, Амлет, – поучающе поднял вверх палец зримо проявившийся дух-покровитель. – Ты же помнишь, мы обсуждали. Давай, попробуй теперь сам.

Я напрягся: рассуждения такого рода давались мне нелегко, но ведь не глупее же я южан, придумавших любомудрствовать с постоянного перепою, и совершенно случайно додумавшихся до верного и имеющего смысл?

– Купцы продают товары, – начал я. Хетьяр согласно кивнул: мол, продолжай.

– Когда купец продает товар, – продолжил я, – он платит пошлину. Часть пошлины идет напрямую ярлу, за защиту от разбойников и других лихих людей, изрядную же долю оставляет себе городская община.

– Пока все верно, – согласился сын Сигурда. – Только здесь нет городской общины, есть совет богатейших жителей города.

– Толково придумано, – решил я. – Это прямо как твоя демократия, помнишь? И места для нее подходящие, жарко, виноградная брага, наверное, дешевая, много рабов из дальних стран…

– Ты продолжай, – потребовал Хетьяр. Я продолжил.

– Так вот, получив часть пошлины, совет богатейших принимает решение, даже два: как обратить в серебро полученные товары и на что потратить вырученное серебро, – я показал на ту самую стену с башнями, что понравилась мне тут больше, чем в том, другом, городе полудня. – Так как богатейшие люди не хотят стать беднейшими, им интересно, чтобы город был хорошо защищен. Следовательно, – ввернул я кстати умное слово…

– Все верно, Амлет, все верно. Уроки не прошли даром, пусть и не все, – прозванный при жизни Строителем выглядел зримо довольным. – Кстати, о пошлинах. Приготовь медную монету из тех, что выдал тебе твой дядя: в этих краях нужно платить за право прохода городских ворот!

Это мы, за полезным разговором, преодолели недлинный путь от пристани до городской стены и широких ворот, устроенных в стене. Медной монеты мне было жаль, но, раз уж таков обычай…

Еще я утешился, что пусть небольшая, но часть, этой платы, пойдет в казну ярла Чаки, а значит, дружина друга моего отца будет от того лучше накормлена, снаряжена и вооружена.

По городу прошли быстро: на поверку, Бригантиум оказался не сильно больше Рейкьявика, и уж точно меньше, чем виденный с моря Берген.

Как водится, город, хороший снаружи, диалектически оказался очень так себе изнутри.

Я и мы на моих ногах шли сейчас по каменной мостовой, частично разобранной для непонятных нужд и во многих местах заросшей грязью и даже прямо нечистотами. Видно было, что улицы мостили очень давно, и с тех пор даже и не думали не то, чтобы подновлять, но и попросту убирать с них мусор!

– Думаю, Амлет, что ты неправ, – решительно возразил мне Хетьяр, стоило мне обратить его внимание на состояние улицы. – Если бы тут совсем не убирались, по улице нельзя было бы пройти. Просто… Видишь канавы?

Я видел, ну и кивнул. Канавы, тоже, кстати, забранные камнем, шли по обеим сторонам от каждой улицы, и даже были перекрыты там, где одна улица пересекалась с другой.

– Давно не было дождя, вот что, – догадался я сам. – Тут ведь так, наверное, устроено, что дождь смывает всю дрянь с улиц прямо в море?

– Думаю, да, – согласился Хетьяр.

Чуть было не стали искать дом-корабль, приличествующий ярлу: кто-то из нас двоих вовремя вспомнил, что Чака родился и вырос в краях, лежащих к полудню даже от этих жарких мест. Это значило что к местному обычаю строить дома яррл привычен больше, чем к исландскому, датскому или даже ирландскому: отсюда и эти жители Зеленого Острова выглядят северянами!

– Давай просто поищем самый большой дом, – предложил сын Сигурда, – и чтобы стоял в самой середине. Это и будет дворец ярла.

Дворец отыскали быстро.

Это и вправду оказался большой, в три поверха, дом, выстроенный местным обычаем. Сложен он был какого-то камня вперемешку с бревнами, снаружи стены его оказались покрыты толстым слоем чего-то, похожего на пустой соломенный кирпич, только белый и размазанный тонким слоем по всему дому.

– Саман, – непонятно сказал Строитель. – Странно, мне казалось, что в этих краях еще должны строить из чистого камня и дерева, не так уж тут и жарко, да и дожди…

– Если это – «не жарко», то я искренне не хотел бы побывать в тех местах, где, по-твоему… – начал я.

– А ведь придется, и совсем скоро, – порадовал меня спутник, незримый для всех прочих. – Борг Константинов южнее этих мест, пусть и ненамного.

Широкие, дубовые, богато украшенные и укрепленные дорогим железом, двери дома распахнулись даже раньше, чем мы и я успели постучаться: нас уже ждали.

Как оказалось, не нас: едва не сбив меня с ног, в дверь вкатился муж достоинств превеликих – про таких у нас говорят, что он поперек себя самого шире. Все это невероятное, сравнимое, разве что, со знатным морским зверем объемом телес, было затянуто в шитый шелк и бархат: про второе я уверен не был, поскольку до того ни разу не видел, но уверился, что выглядит он как-то примерно так.

Преширокому в дверях поклонились со всем тщанием и вежеством, и видно стало сразу же, что человек этот важен, то ли по роду своему, то ли по высокому положению. Положению, кстати, достигнутому иным образом, но точно не мечом: при толстяке, кажется, и вовсе не было никакого оружия.

Перед нами дверь хотели затворить: вотще, я уже всунул в боковую щель древко копья и переступил порог.

– Стой! Куда? – закричали на меня изнутри. Вернее, это сейчас я понимаю, что именно мне сказали, тогда же мне показалось, что невидимый привратник произнес нечто, человеку непонятное, но явно ругательное.

Я вынул древко из щели и вошел уже целиком. Оказалось, что вторжением моим недоволен еще один круглый человечек: был он, впрочем, куда менее объемист, чем тот, кому сам открывал двери, и куда беднее одет.

– Имя мне Амлет, сын Улава, прибыл я из Исафьордюра, что лежит к дальней полуночи от этих мест, – произнес я вежливо. – Так что – здравствуй!

В преддверии оказалось не очень светло. Я подумал еще, что местные жители, верно, не знают гальдур-светильников, жир же берегут: не водится в этих водах знатного морского зверя!

Не очень светло, но рожу привратника я разглядел, и рожа была противная: круглая, как и сам он, лоснящаяся, и совершенно лишенная волос, причем что сверху головы, что снизу, что посередине.

Еще рожа противно вопила, и на этот крик уже сбегались разные люди, многие – с оружием. Я изготовился к драке…

Шел один. Хетьяр зачем-то скрылся внутри меня, и признаков нежизни не подавал: снова оказался занят чем-то таким, особенным, чего не надо понимать живым.

Драки не вышло. Кто-то из оружной стражи услышал звуки полуночной речи, да и меня, присмотревшись, признал. Был не то, чтобы совсем из наших, но из тех мужей, что населяют юг острова Придайн, притом не ирландцы, и точно гостивших в Исафьордюре на празднике моих совершенных лет.

Не вышло и чего-то иного. Признавший меня оказался невелик знатностью: только и смог, что остановить совсем уже начавшуюся потасовку.

В дом меня не пригласили, за стол не усадили, и вообще обошлись невежливо: выставили за порог. Мол, самого Великого Чаки в городе сейчас нет, уехал вершить суд и собирать полюдье по обычаю полуночи, распоряжений же насчет гостей с севера не оставлял. Поэтому – ступай, наш гость мохнатый, подобру-поздорову, остановись в каком трактире или иной гостинице, да и ожидай короля там. Мы же ему о тебе доложим, честно-честно…

Я обиделся. То есть, конечно, огорчился, но виду не подал: не дружил раньше с местными обабившимися мужами – да и не больно-то хотелось начинать. Просто ушел, просто отправился искать место, где переждать ночь – назавтра предстояло двигаться в путь, и лежал тот путь посуху.

Шел себе и шел, и смотрел на людей: увиденное мне не нравилось.

Мне казалось, что чем дальше на полдень живет человек, тем чаще он должен омывать свое тело от пота, грязи и насекомых – он ведь попросту чаще пачкается!

К тому же, чем южнее, тем теплее вода, даже и большая. Например, в местную реку – я успел попробовать ее ногой – я был готов заходить для мытья по три раза в день без всякой опаски, тогда как в ручьи, речушки и реки Ледяного Острова лезть не стану вовсе: на то он и Ледяной!

Нет. Местные, казалось, не моются вовсе: об этом говорил запах и про это прыгали насекомые. Я даже порадовался, что по сути моей человеческой породы мелкие таври, одолевающие иные народы, для меня неопасны, а от блох собачьих я уж как-нибудь уберегусь.

Таковы были все, от самого несчастного нищего – в своих родных краях людей, столь опустившихся, я не видел вовсе, и до богатеев, наряженных в узорчатые, шитые серебром, ткани, а то и в меха!

– Вот не понимаю я, Хетьяр, – сказал не сам себе, но внутрь себя. – Я свою шубу ношу, не снимая, потому как так заповедано асами: ульфхеднару быть мохнатым и при хвосте. В наших краях, на дальней отсюда полуночи, иначе и вовсе нельзя – или собственная шуба, или достойный и теплый наряд, а лучше – и одно, и второе, вместе. Тут же нужды в таком нет, очень тепло. Здесь, мех, зачем?

– Люди не всегда ведут себя сообразно, мой юный друг, – тоном поучительным сообщил сын Сигурда. – Сам ведь знаешь.

Знаю. Особенно, когда у человека много денег, много настолько, что дети его не понимают, чего им хотеть, и потому сходят с ума. Так и он сам, разве что, по совершенным и часто великим летам своим, знает больше, хотеть может разного, но вот хочет всякой нестоящей чуши.

Идти в любую таверну мне расхотелось – если так пахнут люди, идущие по улице, то какова же должна быть вонь внутри заезжего дома!

– Давай вернемся на корабль, там и заночуем, – принял я решение. – Там, конечно, надоело и тоже пахнет, но, хотя бы, вещами знакомыми и не опасными.

Так и поступил, вернее, поступил я сам, сыну Сигурда же деваться было некуда, он и не возразил.

Ночь прошла почти спокойно: интересное случилось уже под утро.

Весь путь, проделанный нами под парусами от самого Исафьордюра, меня не оставляла мысль о том, что я забыл сделать что-то очень важное, возможное только в Исландии, или, по крайности, сильно затрудненное в иных краях.

Что именно забылось, я понять не сумел, но вот, вспомнил: получилось так, что я не отдал кузнецу Богги, сыну Дурина, тот опасный серп!

Сам серп все это время был со мной, однако, по совету Снорри Ульварссона, прозванного за хитрость и сноровку Белым Лисом, предмет этот я вез не просто так.

Сначала обернул его несколько раз шкуру морского быка: трижды, а то и четырежды. Сам Хетьяр Сигурдссон, осмотрев материал, остался доволен. По его словам, она, шкура, отлично экранирует эманации беспорядка, что бы это в самом деле ни означало.

Сверток разместил в особенном сундуке. В нем еще дед деда моего деда возил особо ценные вещи: золотые украшения, полуденные пряности и саги, записанные на пергаменте. С тех пор дубовый сундук стал только крепче – вот как раньше умели строить мебель!

Даже сундук, на всякий случай, и, как выражается Строитель, во избежание, обернул наговоренной бронзовой цепью. Если про это мое путешествие когда-нибудь сложат звонкую сагу, в ней споют, что сделал я это трижды, но на самом деле – все четыре раза. Такой хитрости от меня никто не ждет, потому, что три – число волшебное, четыре же – нет.

Уложенный образом столь хитрым и сложным, серп не давал о себе знать никак: не было ни скрытой угрозы, ни явного волнения, ни звука, ни света в неурочный миг. Кусок литой бронзы о деревянной рукояти просто лежал себе в сундуке, будто обычный нож, каковым я, скальд, научен ловко срезать целебные травы и особые грибы.

Проснулся в первый час утра. Вымок, но не промок, будто кто-то нарочно облил меня спящего водой из банного ковша. Голова гудела: ей, верно, все еще виделся сон, которого самому мне было уже не разобрать.

То ли качало корабль, то ли штормило самого меня, то ли вся вода, вокруг и внутри, будто взбесилась: меня бросало в пот, пересыхало горло и даже глаза, в воздухе висели какие-то брызги, словно небывало крупные капли тумана…

Хетьяр появился сам собой: иногда ему свойственна такая повадка, оказываться в нужное время и в нужном месте.

– Амлет, не дергайся! Стабилизирую! – шепотом закричал Строитель. Я не стал ему отвечать, мол, дергаюсь уже не так чтобы сам… И тут странная его волшба сработала. Меня, как говорит сам сын Сигурда, отпустило.

– К сундуку, – все тем же страшным шепотом потребовал мой дух-покровитель. – Чтобы мне Анубису в шахматы проиграть, если кто-то вот только что не влил эфир в аспект воды!

Сундук стоял открыт. Разорванная то ли страшным усилием, то ли крепкими стальными клещами, цепь валялась поодаль. В сам сундук можно было даже не заглядывать – некий некто уже бежал по нижней палубе прочь, прижимая что-то к груди, и догнать мне его было не успеть нипочем.

Хотел замедлить время – гальдур не давался, будто и не было его окрест вовсе!

Тогда я сделал единственное, что могло хоть как-то помочь в такой беде, странной и страшной. Я утвердился покрепче, напряг горло, и заорал во всю мощь, дарованную мне асами.

– Держи вора!

Глава 3. Новые тайны.

«Болтун – находка для врага!»

«Наставление ярла Гардарики Свендислейва Ингварссона сыну своему Вальди во всяких достойных делах и помыслах, приличествующих владыке земель обильных и великих», фрагмент

Информаторий РАН СССР

До этого дня я и не знал, что волшебной бывает не только песнь, но и крик.

Вопль мой сработал отлично, пусть и не так, как сам я того хотел: вора, польстившегося на бесполезный бронзовый серп, сбило с ног, протащило два или три шага, и как следует припечатало прямо лбом об удачно начавшуюся в этом месте лестницу.

Я двинулся следом: что-то подсказывало мне, что уже можно никуда не торопиться.

– Надо же, – обрадовался внутри меня Хетьяр. – Ты теперь и так умеешь… Интересно, а если повторить?

– Позже, сын Сигурда. Ладно? – предложил я. – Сперва разберемся, кто этот ночной находник, и что ему нужно в моих вещах…

– И почему стало нужно только сейчас, – подхватил ехидно Строитель, – особенно, с учетом того, сколько долгих дней мы плыли бок о бок.

– Это, как раз, понятно, – возразил я. – Что бы он ни украл – кроме серпа – сойти на берег посреди полуночного моря получилось бы не вдруг.

Крик мой подействовал и в том смысле, что на него должны были явиться, и явились, даже в силах тяжких: водитель корабля, его главный помощник из числа рёси, да и самих их не менее, чем двое. Все во вздетых бронях и при мечах, разве что, не со щитами: в нешироких подпалубных пространствах управляться с круглым скьёльдом несподручно.

Дело решилось быстро: слишком красноречиво разметался лбом в лестницу покрадун, слишком понятно лежал под его рукой сверток с моим имуществом, да и кричал про вора явно я.

– Только бы не подох, – озаботился я, переворачивая, между делом, незадачливого воришку на бок. Дышать он дышал, но неровно, крови же не натекло вовсе: вот какой крепкой оказалась глупая голова!

– Не подохнет. По крайности, не сам, – усмехнулся помощник водителя корабля. Я знал, кстати, что его зовут Бьярни, имя же славного отца его запамятовал. Я поверил: в делах лечебных он разбирался досконально, на корабле исполняя сложный урок лекаря – вправлял вывихи, перевязывал раны и даже ловко заговаривал больные зубы.

Глупого дурака отлили водой. Скоро он сидел, опираясь на ту же самую лестницу, что чуть не убила его совсем недавно, и…

– Что есть такого, что ты делать сначала полюбил, а потом отказался, и правильно сделал? – неожиданной загадкой вмешался в суть дела Хетьяр Сигурдссон. Я призадумался.

– Ох, сдается мне, что ты сейчас станешь думать, и додумаешься. И мне не понравится то, что я услышу, – не дал мне слишком уж медлить прозванный при жизни Строителем. – Я только о том, что ты давно не воплощал меня как духа, водящего руками!

– Думаешь, надо? – усомнился я, вовремя вспомнив, чем может грозить такое воплощение, если повторять его слишком часто. – Совсем нет желания разучиться сгущать гальдур, знаешь ли.

– От одного раза ничего не случится, Амлет, – голос Хетьяра сделался вдруг проникновенен и даже вкрадчив. – Дело же важное.

Сколько знаком с сыном Сигурда, столько не устаю поражаться странным и своевременным его умениям: теперь он мысли читать умеет, ходя по тропам сознания столь же уверенно, как я – от пиршественной залы до спальни в доме моего отца!

Времени прошло немного: кажется, даже не успел завершиться второй утренний час, когда мой дух-покровитель завершил удивительное свое волшебство.

Толку оказалось немного: тот, кого иначе стоило бы считать вором, действовал намереньем чужим и волей не своей. Голос, что звучал в его крепкой голове, я теперь слышал как наяву, только я бы смог противостоять колдовской силе, а он, обычный рёси из числа многих, не устоял.

– Сам-то как думаешь, – спросил я пострадавшего – решил про себя называть его именно так, поскольку невиновность в умысле кражи была явно доказана, – зачем надо было сунуть серп в воду, да непременно морскую?

– Я, конечно, наполовину кимр, – поморщился отвечающий, видимо, имея в виду головную боль, приключившуюся от удара, – а у кого мать из кимров – у того бабка ведьма, но тут другое. Как по мне, так явственно пахнет, даже смердит, от всего этого злым деревянным колдовством наших родичей из-за по ту сторону теплого пролива… Короче, я не знаю. Могу только догадываться.

– У него не только крепкий лоб, у него в голове еще ни капли маргарина, одно только сливочное масло, – по обыкновению своему непонятно высказался Хетьяр.

Мы давно уже сошли с корабля и двинулись в дальнюю дорогу – решили, почти не сговариваясь, проделать часть пути сушей, чтобы не вышло чего нового с морским или водяным колдовством, на которое оказались куда как горазды оба – уже, получается, двое, моих нечестных противника.

– Как бы то ни было, – согласился я с духом-покровителем, – сообразил он здраво, впрочем, где зришь серп, там жди друида, а где один друид – там и все они сразу.

Все это мне напоминало о Зеленом Острове еще и потому, что ехали так же, как тогда от Бараньего Фьорда – одвуконь. Вновь я в седле, снова поклажа моя (футляр, сундук и мешок), на второй животине, ну и Хетьяр, невесомо притворяющийся, будто едет верхом, на ней же. Ехали уже два дня, и предстояло еще пять раз по столько: путь выбрали не самый прямой.

Дорогой попадались гостеприимные трактиры, при деревушках и сами по себе. В трактирах прилично кормили за смешные медные деньги, и это было хорошо. Дважды уже удалось переночевать, совсем без приключений, если не считать местных злых клопов: меня они, впрочем, почти не кусали, не умея подобраться к уязвимой коже сквозь замечательную, но невкусную, мою шерсть.

В последнем из утренних трактиров мы свернули не той дорогой, что собирались ехать ранее, и причиной тому был особый разговор, состоявший из одного вопроса и двух советов: всего частей получалось, как и положено, три.

– Воин с севера, я полагаю? – совсем уже в дверях остановил меня вопрос. Задан он был на полуночном наречии, очень правильно звучащем – так мог говорить, например, знатный датчанин. Я обернулся.

Вопрос был задан мужем столь замечательным, что описать его стоит отдельно: нет, да сгодится для доброй саги мне самому или кому-то из товарищей по опасному промыслу!

Муж был очень высок, страшно худ и казался бледной тенью себя же самого: мне отчего-то помстилось, что не так давно он был и румянее, и полнее – богатое синее платье его будто шилось на иную ширину плеч и толщину живота. Лицо мужа было вытянуто, что у твоей лошади, уши же, столь же бледные, что и лицо, отстояли от головы острыми кончиками своими мало не на пядь, каждое в свою сторону. Бороды он не носил вовсе: и так я окончательно уверился, что вижу перед собой кого-то из Первых Детей, альва или даже старших аугетор награнни, прозываемых на гэлах «дини ши».

– Мне одному так кажется, или твой собеседник, – Хетьяр замялся, чего за ним прежде не водилось. – Немного, ну…

– Не переживай лишнего и сразу говори, как есть. – Неожиданно обратился прямо к моему всегдашнему спутнику новый собеседник. – Да, я не немного, я уже лет пять, как помер.

– Ух ты, эльфийское умертвие! – обрадовался Хетьяр. – Теперь понятно, как ты так ловко меня распознал! Правда, у меня один только вопрос: разве бывают на свете немертвые перворожденные?

– Как видишь, – усмехнулся ушастый мертвец, – бывают. Редко, но да. И нет, никто из этих достойных поселян не беспокоится – они просто не понимают моей неявленной сути! Иначе уже несли бы на вилах, и, боюсь, прямиком на костер.

Я вдруг подумал, что веду себя без подобающего вежества – мертв этот альв или нет, но вопрос он задал, я же отчего-то не тороплюсь отвечать.

– Не знаю твоего достойного имени, неживой из славных соседей, – решил я сделать вид, будто каждый день веду достойные беседы с вернувшимися из-за грани… Хотя именно так, в какой-то мере, и было. – Я не воин, но скальд, по местному – бард, путешествую вот. Слушаю людей, замышляю саги…

– Меня зовут, – будто замялся альв, – пусть, например, Ахтталогар.

– Восемь языков пламени? – удивился я. – Это больше похоже на прозвище. Впрочем, если ты решил назваться так, то не я буду тот, кто усомнится. Мне же имя – Амлет, сын Улава.

– Я слышал о твоем отце, Амлет, – просто сказал альв. – И сагу о том, как ты победил злого рыбьего шамана мирной волшбой, слышал тоже. И, полагаю, не я один, даже в этих местах, которые вы, северяне, мыслите дикими. Позволишь ли дать тебе совет?

– Ты намного меня старше, и, значит, опытнее. Совет выслушаю, принять его не обязуюсь, – ответил я, с трудом удерживаясь от того, чтобы завилять хвостом: очень уж по сердцу пришлось мне обращение мертвеца.

– Тогда советов будет сразу два: вместе с вопросом, которым я остановил тебя в дверях, так выходит три речи, и это правильно, – сообщил альв, и я кивнул, подумав в тот удар сердца ровно о том же.

– Совет первый: не представляйся полным именем. Зовись, к примеру, Рустикус, – начал Ахтталогар. – Оно созвучно первому имени твоего духа-покровителя, означает то же самое, что и твое северное имя, но на местном наречии, и показывает, что ты тоже почти местный – мало ли, из какой деревни, например, из-за той стороны гор.

Я кивнул: совет был толковый, я и сам собирался поступить примерно так же, но просто не успел.

– Совет второй: не рассказывай о том, что слушаешь людей и замышляешь что-то, их послушав. Примут за соглядатая, поколотят, могут и насмерть убить! – мертвец оглянулся. За разговором мы уже дошли до коновязи, и надо было остеречься чужих и недобрых ушей. – Теперь же отправляйся своей дорогой, и держи в голове еще два совета, которых я тебе не дам, ибо дух твой уже превзошел их суть!

Двинулись. Мертвый альв остался позади, вместе с безымянной деревушкой и трактиром, на вывеске которого было нарисовано непонятное, а потому и внимания не стоившее.

– Я узнал его, кстати, – первым нарушил молчание Хетьяр. – Правда, мне всегда казалось, что это персонаж другого легендариума, он, вроде, был жив, да и пребывать сейчас должен во тьме внешней… Была одна нехорошая история с волшебными камнями, знаешь ли. Но пусть его, умер и умер.

– Он странный, как и положено, должно быть, живому мертвецу. Вроде хотел все прояснить, но только запутал… О каких, например, лишних советах шла речь? – поинтересовался я, убедившись, впрочем, что в дороге мы прямо сейчас одни. – Он передал их тебе каким-то особенным образом, путями духов?

– Нет, – засмеялся сын Сигурда. – Просто он понял, что я понял, что он понял… В общем, слушай.

Я насторожил уши и сделал внимательные глаза, всем своим видом превратившись во внимание.

– Четвертый совет прямо вытекает из первого. Мы и ты собирались идти с тобой через Льёнборг, на местный лад называемый похоже: Леон, – дух зачем-то появился зримо: видимо, для того, чтобы покачать головой. – Так вот, мы через него не пойдем. Первое: и по виду, и по повадке твоей слишком легко признать в тебе северного воителя. Второе: воителей полуночи привез с собой Чака, ныне ярл этих земель, даром, что сам с дальнего полудня. Третье: в рекомом борге сидят теперь в осаде последние люди той, старой, знати, что не уберегла своих владений от крепкой оружной руки друга твоего отца. Даром, что ни они сами, ни крепкий город их и вовсе никому не нужны.

– Тут все ясно, – согласился я, устрашившись продолжения долгого поучения. – В Леон не идем.

– Наконец, пятый совет тоже неглуп. Амлет, ты скальд, или где? – мне показалось, или сын Сигурда даже немного рассердился?

– Как будто ты сам не знаешь, – ответил я. – Конечно, скальд.

– Тогда почему, – вернулся Хетьяр к своей всегдашней манере, ехидной до огорчения, – я два добрых дня не слышал ни одной саги, ни одной песни в твоем, скальд, исполнении? Ты ведь понимаешь, что молчаливый бард куда подозрительнее поющего?

Тут я тоже согласился: действительно, как бы чего не вышло. Надо петь – значит станем петь. Одно только вот…

– Не беспокойся, – дух, по своему обыкновению, прозрел мое сомнение раньше, чем я его высказал. – Слова песен на местном наречии я тебе подберу.

– Слова песен – это замечательно, – согласился я благодарно. – Но есть еще одно, такое, знаешь… Как прикидываться почти местным, если их языком я не владею без всяких почти?

– Да они сами им не владеют! – вновь развеселился неугомонный дух. – Ты прислушайся: бормочут, кто во что горазд, даром, что вроде как изъясняются народной латынью… Теперь не переживай о пустячном: некоторые слова ты и сам знаешь, остальные я тебе подскажу, и, на крайний случай, обойдешься жестами.

Так и вышло: еще три полных дня минуло в дороге, и предстояло столько, сколько уже одолели, да еще полстолько.

На одном постоялом дворе повстречали попутный караван: не очень богатый, но большой, в дюжину повозок. Старший над сторожами оказался хальфдан, говорить с ним можно было по-человечески, и я быстро условился идти попутно до самого Барсино: там предстояло вновь искать места на корабле.

– Волков боишься? – спросил тогда полудатчанин, и, не дожидаясь моего возражения, добавил: – правильно делаешь, что боишься. Они, волки, тут лютые… Особенно зимой. Как спустятся с гор, только держись!

– Волк труслив, – вежливо усомнился я. – Как так выходит, что он нападает на большие отряды оружных людей?

– Это у вас, на полуночи, всякий землепашец – свободен и вооружен. Здесь же… – воин огорченно махнул рукой. – Да и волки, они, знаешь ли, бывают не только четвероногими.

Тут уже огорчился я сам: воспринял намек на породу моего народа, насупился и замолчал, а после и вовсе отстал от головы каравана – так, чтобы быть все время на виду.

Скучная вышла дорога, хоть и пришлось одолеть весь путь сушей!

Пел я исправно, каждый день: то в трактирах, обязательно случавшихся по дороге, а то и просто так, на привале. Послушать звон струн и сильный голос собирались неизменно все, кроме оставшихся дежурными, кашеваров и так, сторожей. Впрочем, эти, последние, все равно не были в обиде – пел я громко.

Десять дней минуло в пути, десять и еще один. День последний, на исходе которого я и мы собирались достичь Барсино, замыкал дюжину, и в ночь перед ним мне был сон.

Сон мне был непростой, но и не вещий. Я почти его не запомнил, ни слов, ни образов, только неясное сомнение и переживание: так и сказал сыну Сигурда утром последнего дня, и тот, конечно, не удержался от расспросов.

Сон мне был такой, что снятся, обыкновенно, на палубе корабля в море, непременно так, чтобы от одного берега было не менее целых двух дней пути, и до второго берега – более, чем от первого.

Снилось мне, что кто-то меня зовет и не может дозваться, пусть и силен его зов: не угрожает притом, не прельщает, а так, примерно посередине.

Снилось море, и было море неспокойно, пусть и синее: всякому мореходу ведь известно, что в бурю вода всегда серая, ярко-синей же земля тюленей бывает только в очень ясную погоду!

– Пушкин был неправ. В очередной раз неправ, – будто для себя самого заметил Хетьяр. – Неспокойно, вишь, у него синее море…

– Кто такой Пушкин, и зачем он говорит такие глупости? – удивился я.

– Умный был человек, – возразил Строитель. – Волочился за всякой красивой женщиной, постоянно дрался, ну, по-вашему, на судебных поединках, писал красивые саги, в размер и просто так… Даже погиб поединком, но, что плохо, обидно проиграл его франку!

– Наверное, был сильно пьян? – спросил я первое, что пришло в голову.

– Скорее всего, – зримо пожал плечами мой дух-покровитель.

Вновь ехали молча, а вскоре и повод для разговора появился совсем иной: впереди показалась стена, огораживающая с суши большой морской город – мне было это хорошо видно с холма, на котором наш караван поместился весь целиком.

– Шабаш, – похвастался знанием еще одного наречия сын Сигурда. – Считай, прибыли. Вот она какая, Барселона.

Глава 4. Первая книга.

Хочешь достойно выучиться – читай!

«Поучение всякой юности»

Сигурд Герарссон, прозванный Асом

Отец говорил мне, и делал это не раз: люди похожи между собой больше, чем два деревянных истукана в оружейной зале одного дома. Я таких видел: на них хранят, надев и расправив, дорогие доспехи, в домах богатых, где хозяин может себе позволить (и позволяет) держать в хозяйстве более одной брони на единую спину.

С виду о людях, конечно, так не скажешь: вон они все какие, каждый о чем-то своем! Однако, отец старше меня и опытнее, и потому мудрее. Верно, сын Аудуна, когда говорил, имел в виду что-то совсем другое и немного отдельное.

Города, большие и малые, подобны людям. Они, города, тоже совсем разные, но неуловимо чем-то похожи. Мне, пусть и ведут меня пути скальдов, а не правителей, непременно надо разобраться в этом самому – такой опыт не будет лишним ни одному взрослому мужу, будь он хоть конунг, хоть скальд, а пусть даже и могучий бонд.

Барсино отличался от Бригандиума неимоверно, и дело было не только в том, что во второй я прибыл, как полагается свободному человеку, на корабле, в первый же приехал на лошади, что тоже достойно, но немного непривычно.

– Как тебе новый город? – сын Сигурда, по всегдашнему своему обыкновению, сделался видим для меня одного, и, наскучив молчанием, затеял беседу. Я ответил – не видел ни одной причины молчать.

– Город… Он, как будто, новее, вот что, – сообщил я духу-покровителю. – Или не новее, но… Не знаю, как и объяснить.

– Объяснить-то просто, – не принял моего тона Хетьяр, – но меня сейчас интересуют не верная причина и умное следствие, а только твои ощущения. Первое, что приходит в голову.

Я дернул ухом: откуда-то от воды, до которой было не очень далеко, пришел крик. Кричали громко, но как-то лениво: будто человек делает что-то единственно по всегдашней обязанности, и с удовольствием занялся бы чем-то еще.

– Горазды орать! – поморщился прозванный при жизни Строителем. – Сразу понятно: город торговцев и торговли, ведут себя так, будто самоличные хозяева. Этот, кстати, зазывает покупателей в рыбную лавку.

– Но мы туда не поедем? – понадеялся я, придержав немного лошадь.

– Нечего нам делать только среди рыбы, – ответил Хетьяр, – в порт же едем обязательно.

Дух был прав: для утреннего улова было уже довольно поздно, для вечернего еще очень рано, делать в рыбной лавке решительно нечего – не любоваться же остатками товара, коим побрезговали утренние покупатели? Да еще и нос зажимать отчаянно, нюх ведь никуда не денешь!

– Я, кстати, понял, о чем ты меня спросил только что, – поделился я с морочным собеседником. – Понял сам и готов объяснить.

Хетьяр посмотрел на меня вопросительно и несколько побуждающе, речи же не произнес, но я понял его и без слов.

– Барсино не новее видом своим, – умудренно высказался я. – Он, наверное, даже и старше: обширнее сам по себе, выше стены, в гавани – вон она, кстати – больше кораблей. Разница между двумя городами как раз такая, как между лавками на богатом торге. Бригандиум будто принадлежит купцу солидному, но небогатому, да и лучшие дни его торговли давно позади. Верно, и не ходит уже в походы за товаром, перепродает привезенное другими.

Я вынужденно прервался: дорогу нам и еще нескольким гостям города пересекла толпа поющих пеших людей. Шли они медленно, пели уныло и длинно, по сторонам не смотрели, да еще и были через одного несуразно бриты, будто от болезни: у нас так иногда стригут непокорных трэлей, чтобы сразу было видно – человек несвободный, да еще и глупый. Будь дело на полуночи – я бы уже раскрутил до свиста кнутик, да и убрались бы убогие с дороги…

– В чужих землях смотри по сторонам чаще, чем говори, говори чаще, чем делай, делай чаще, чем умышляй! – Хетьяр, верно, решил, что мне не удержаться от обыкновенного поведения, и решил предостеречь, пусть и излишне: я и сам уже посмотрел на то, как унылых певцов восприняли другие люди.

Заодно и додумал мысль, да и толпа прошла довольно быстро: не так уж много их и оказалось, недобритых.

– Барсино не новее видом, – повторил я. – Однако, это как соседняя лавка, не единого купца, а целого товарищества. Крепче стены, белее известь, больше товара, да еще и бегают туда-сюда с поручениями приказчики и зазывалы. Сразу видно, товар наилучший, цены же отнюдь не ломят, получая выгоду с оборота…

– Все верно, Амлет, и ты совершенно прав, – порадовал меня согласием дух-покровитель. – Казалось бы, Барсино стоит на точно таком же морском берегу… Таком, да не совсем: море теплее, народу по его берегам живет куда как больше, торговля живее, товар качеством выше, цены же, наоборот, невысоки. Отсюда и вся эта богатая суета, потому и сам город выглядит более новым, и люди, его населяющие, более сытыми…

Шли еще некоторое время, я смотрел по сторонам, стараясь не выдавать удивления от увиденного, вяло помахивал хвостом и готовился страдать от жары: однако, с моря, лучше зрения указывая направление, все время дул прохладный ветерок, и это было хорошо.

– Как ты думаешь, Хетьяр, где в этом городе тинг? – озвучил я мысль, пришедшую мне внезапно. – Очень хочется посмотреть!

– Нет здесь тинга, мой юный друг, – немедленно ответил вопрошаемый. – Судебные поединки тут тоже не в чести: в городе купцов все решают купцы, а тем привычнее заплатить или взять плату не сталью, но серебром. Рынок – другое дело, рынок непременно есть, и, как мне даже отсюда кажется, не один.

Казалось сыну Сигурда правильно: впрочем, так бывает почти каждый раз, когда он об этом говорит.

Мы как раз приехали в порт, и там, в порту, нашли торговую площадь: куда меньшую, чем стоило ожидать от богатого города, и явно не единственную на весь Барсино. Рыбный зазывала, кстати, кричал откуда-то с этой стороны, усиливая, верно, крик волшебством: иначе мы нипочем бы не услышали его настолько издалека.

– Что делаем сначала, смотрим лавки или сговариваемся о морском пути? – спросил меня Хетьяр, имея при этом такой вид, словно взаправду интересуется моим мнением. Эту его повадку я знал и старался перенять: полезное умение – поставить дело так, будто решение принял сам собеседник, а ты, как бы, и ни при чем.

– Сначала ищем корабль, – я решительно направил копыта одра живых в сторону недалекой уже пристани. Хетьяр кивнул: я, однако, скорее угадал кивок, чем увидел. Вторая лошадь двинулась за первой, будто привязанная – даже и призрачный дух отменно управлялся со всякой четвероногой копытной породой, верно, и вправду вел свой род от великих воинов восходных степей.

Первыми достигли двух галер, каждая – с пять больших ладей, вот какие огромные! Их, впрочем, мы пропустили сразу, хотя мне и хотелось посмотреть на такое диво изнутри.

– Едем мимо, Амлет, – настороженно потребовал Хетьяр. Вид у духа был, при этом, какой-то не такой: совсем иной, чем обычно. – Эти галеры, они… Впрочем, принюхайся.

Я так и поступил: поводил носом, повлажневшим в один удар сердца, и немедленно о том пожалел. Случайный порыв ветра донес страшное: запахи сотен давно не мытых тел, жуткой какой-то по своей тухлости еды, нечистот, будто въевшихся в дощатый палубный настил…

– Отвратительно, – сообщил я еле слышно. – Это же боевой корабль, вон, стрелометы, большой ворон, лучная башенка… Как мог старший над рёси довести доброе бревно вод до такого непотребства?

– Рёси, – ехидно усмехнулся Хетьяр. – Нет там никаких рёси, пусть в избытке вёсел. На таких кораблях, Амлет, веслами ворочают не просто не воины, а даже и не свободные люди – это рабы.

– Как – рабы? – поразился я. – Какой глупец доверит весло такому никчемному человеку, как раб?

Разницу между нашими полуночными трэллями и рабами жарких мест я уже знал. Трэлль – человек глупый, нищий и не свободный, не носит оружия, не имеет богатой одежды, не кричит на тинге и даже жениться может только с позволения хозяина дома. Трэлем быть плохо, свободным – куда как лучше, пусть и обязан свободный несвободному крепкой одеждой, достаточной провизией и лавкой для сна в теплом доме.

Раб – вроде, почти то же самое, но с одним отличием, сочтенным мной важнейшим. Трэлль – не вещь.

Несвободный житель полуночи всегда имеет надежду выкупиться из своего состояния, быть отпущенным в бонды за долгую и верную службу, схватиться, наконец, за оружие при обороне обиталища от врагов своего хозяина, зарубить кого-то из находников, да обрести тем свободу, уважение и новую одежду!

Раб остается рабом на всю свою, обыкновенно недолгую и страшную, жизнь.

В общем, доверять рабу весло я бы не стал, и никто из друзей и родичей моего �