Крещенская вода
1
Ему снился запах только что скошенной травы. Терпкий, дурманящий, он веселил, обдавал ноздри то горечью, то сладостью, увлекал вместе с собою в танец. Руки гудели от приятной усталости. Изумрудная колосиха и желтовато-зелёная ежа падали ровными волнами. Рукотворный луг, разровненная машинами для человека земля, засаженная, политая в нужное время — благодарная, должно быть, земля.
Жарко!
Арсений начал на рассвете. Солнце разгоралось за лесом. Луг был прохладен и свеж, стебли тяжелы, а в мускулах тела, приученного скоро и рано подниматься, играла простая и здоровая энергия, и радостно было дать ей волю, а особенно — без посторонних глаз, в чистой борьбе с самим собою.
Он косил без спешки, но с желанием сделать каждый взмах широким, резким, так чтобы коса шла возле самой земли, чтобы остро наточенное, гладкое от росы и сладко-горького сока лезвие стремительно проносилось сквозь высокую стену и без промедления, подобно шашке фланкёра, возвращалось для следующего круга.
В согласии с шумными выдохами звучала коса; трава вздрагивала, ложилась ровными пластами…
Появился Ерька — справиться, всё ли ладно, не желает ли хозяин отдохнуть, поручить остальное полевым автоматам. Арсений с неохотой отвлёкся, подошёл к ограде, отёр большим платком пот со лба.
— Не нужно ничего. Ступай. Хотя вот что: на углу, где дорога поворачивает… лютик сидит. Чего пропустили?
— В этом году не говорилось про лютики.
— Всё время надо следить. Понял?
— Понял, господин.
— Пускай придут полевые и всё перекопают. Только не раньше, чем я закончу.
Ерька — автомат из дома Кати, Екатерины Павловны. После венчания поселился в новой семье. Он простоват, со слабыми руками, так что тяжёлую работу ему не поручают: берегут. Дети любят играть с Ерькой — кто знает, почему?
Коса — забава семейная, ещё от деда. Кованая, тяжёлая. Будто сама ходит, особенно по росе. Арсений только сменил косовище под свой рост, а рукоять переставил со старого.
«Хорошо вот так, одному…»
Арсений наклонился, взял в руку травы, сжал изо всех сил, будто желая выдавить из неё сок, а, кажется, и правда этого желая…
Нет, это провода.
Он проснулся. Правая рука сжимала толстый шлейф перепутанных разноцветных проводов.
Бог с ними, с проводами — надо бы возвращаться. Проверить птичник, на котором автоматы начали укладывать крышу… Хотя, это подождёт. Лучше домой. Арсений поднялся, протёр косу, положил на плечо, огляделся, глубоко вздохнул и зашагал в сторону берёзовой рощи.
* * *
Тропинка вела на мостик, перекинутый через ручей. Пахло грибами. Тихими звуками покоя манила к себе вода, и Арсений спустился умыться. Побеспокоенная его появлением мышь, а может птица, юркнула в кусты, затаилась. Прозрачная чистая вода бежала бесконечной лентой над отшлифованными временем камнями. «Нельзя дважды увидеть одну воду», — говорилось в книге. Это верно только для воды-материи, набора молекул. А если, прикасаясь к воде этого особенного ручья в этом особенном месте, ты пробуждаешь в себе воспоминания и снова ощущаешь контакт с той самой водой из детства, текущей над теми же, кажется, камешками — материальное исчезает с позором.
Давным-давно, таким же летом, отец пообещал взять девятилетнего Арсения с собой, в соседнюю усадьбу. «Поедем утром, в семь. Не проспи». Арсений проспал. Мальчик думал, что отец прикажет его разбудить, пошлёт за ним. Он не понял, что это было очередное «задание», не понял настроения отца и, разбуженный в половине восьмого нянькой-автоматом, кое-как оделся и бросился за ворота — догонять.
Где там! Без учителя, без няньки он не знал толком, куда бежать!
Ноги привели его к ручью. Здесь, возле мостика, он присел отдышаться… и неожиданно ком обиды, сидевший в горле и требовавший слёз, сам собою растаял. Вместо него появилось ощущение свободы и приключения: он один! Точно так же журчала и серебрилась вода, манили гладкие камешки. Кто-то шуршал в кустах на другой стороне ручья; над головой летали стрекозы. Чуть поодаль, свысока, повторяла свой незамысловатый мотив пеночка-теньковка. Звуки её голоса представились Арсению звоном капель, падающих с большой-большой высоты, с самого неба.