Зайчик: Падальщик

Глава 1

Первое января 1999 года. Пока вся страна доедает оливье, смотрит «Голубой огонек» и надеется на светлое будущее, я лежу в сугробе на старом кладбище и смотрю, как из меня вытекает жизнь.

Снег под щекой уже не казался холодным. Это был плохой знак. Я знал: когда перестаешь чувствовать мороз, значит, финишная прямая уже близко. Боли тоже не было – только странная, ватная легкость и тяжесть в груди одновременно. Будто кто-то вынул сердце и положил туда кусок свинца.

Я попытался сделать вдох, но вместо морозного воздуха горло обожгло соленой теплой жижей. Я закашлялся, и на девственно-белый снег брызнула черная густая кровь. Я опустил взгляд, хотя это стоило мне титанических усилий. В центре грудной клетки зияла дыра размером с кулак. Сквозь рваные края куртки, свитера и плоти я видел пустоту. Вместе с паром из неё уходило всё: ярость, голод, страх, ненависть. Оставался только я. Обычный подросток, Паша Талалаев.

С трудом повернув голову, я посмотрел на своего убийцу. В паре метров от меня, раскинув мощные лапы, лежала гигантская туша. Хозяин Леса. Тот, кого боялись звери и люди. Тот, кого считали божеством. Сейчас он выглядел жалко – гора окровавленного мяса в изодранном в клочья.. Его кишки дымились на морозе, смешиваясь с грязью, а стеклянные козлиные глаза смотрели в никуда. Его рука с длинными, острыми как бритва когтями застыла, указывая на меня. Гроссмейстерская ничья.

«Встретимся в аду, Паша…» – голос прозвучал в моей голове тихим, затухающим эхом.

Это был Зверь. Я чувствовал, как его присутствие растворяется, исчезает, оставляя меня в оглушающей тишине. Впервые за долгое время я был совершенно один.

Звезды над головой кружились в медленном вальсе. Темнота подступала с краев зрения, мягкая, бархатная, обещающая покой. Люди говорят, что перед смертью вся жизнь пролетает перед глазами. Я всегда считал это красивой чушью для книг и дешевых драм. Но сейчас, лежа на промерзшей земле забытого богом поселка, я понял что они не врали.

Вкус крови во рту стал невыносимым, и память, зацепившись за это ощущение, швырнула меня назад. В тот день, когда всё началось…

Вкус железа во рту мне даже нравился. Он отрезвлял. Я сплюнул в сугроб, с удовольствием отмечая, как грязная, утоптанная сотнями ног белая каша окрашивается в густой пунцовый цвет.

– Паш… Паша, тебе больно?

Голосок Ксюши дрожал, как натянутая струна. Она стояла в паре метров, прижимая к груди свой дурацкий рюкзак с вышитым мишкой, и смотрела на меня огромными, полными слез глазами.

На улице стоял сильный мороз. По ощущениям было минус сорок, хотя на деле – не больше десяти. Но даже так стоять на холоде без шапки было паршивой идеей.

– Нормально.

Я вытер губу рукавом куртки, зная, что мать дома убьет за пятно. Костяшки горели огнем, кожа на них лопнула, но Валерка из седьмого «Б» сейчас чувствовал себя куда хуже. Он все еще валялся в сугробе, пытаясь собрать в кучу свои длинные ноги и остатки гордости. Из носа у него текло так, что шарф уже можно было выкидывать.

Рядом с ним валялась Ксюшина новая розовая шапка – мама с боем урвала её на рынке с получки. Белая снежная шапка, ставшая серой от грязи. Я нагнулся и подобрал её, попутно стряхивая комочки земли, снега и мелкие ветки.

Когда мне показалось, что я почистил её достаточно, я натянул шапку на голову Ксюши. Получилось немного грубо, вязаные уголки закрыли ей глаза. Я невольно хмыкнул.

– Паша! – недовольно шмыгнула носом Ксюша.

– Ха-ха, ладно, прости, – ответил я, поправляя ей шапку.

Я повернулся к Валере. Тот уже успел подняться на ноги. Одной рукой он вяло отряхивался, а другой держался за нос, из которого сочился ручеек крови.

– Еще раз увижу, что ты Сеньку задираешь – считай, что ты труп. Усёк?

– Да… – почти шепотом выдавил Валера.

– Не слышу ответа! – с сарказмом гаркнул я.

– ДА! – прокричал Валера, явно потратив на этот крик последние остатки смелости.

– Чеши отсюда, – бросил я с ухмылкой.

Валера развернулся и, шатаясь, побрел в сторону школы.

– Пошли домой. Мультики начинаются. «Дисней-клуб» пропустишь.

Я взял её маленькую ладошку в свою – горячую, сбитую, пульсирующую от адреналина. Она тут же ухватилась за меня, как утопающий за круг. Её пальчики через вязаную варежку казались ледяными.

Мы шли через поселок, и ранние зимние сумерки уже начинали сгущаться, заливая всё вокруг синильной тоской. Фонари, как всегда, не работали – только один, у сельсовета, мигал, как припадочный, отбрасывая дерганые тени.

Снег скрипел под ботинками. Скрип-скрип. Скрип-скрип. Будто кто-то шел следом, но останавливался, стоило мне обернуться.

Справа, за покосившимся забором, чернел лес. Наша школа стояла на отшибе, и путь домой всегда лежал вдоль кромки тайги. Обычно я не обращал на него внимания – ну елки и елки, дрова и смола. Но сегодня, может, из-за драки, или из-за того, как жалась к моей ноге Сенька, лес казался другим.

Деревья стояли слишком плотно. Словно частокол. Или зубы в гигантской пасти. Ветра не было, но верхушки сосен едва заметно покачивались, будто кивали нам.

– Паш, – тихо позвала сестра, дернув меня за рукав.

– Чего?

– А ты боишься леса?

– Да нет, чего его бояться-то?

– А вдруг там живут монстры? – с дрожью в голосе спросила Ксюша, сжимая мою руку сильнее.

Я фыркнул, но шаг невольно прибавил. По спине пробежал холодок, никак не связанный с морозом.

– Сказок меньше читай. Никто там не живет, разве что дикие звери, волки те же. Да и тех уже давно не видно.

– А почему не живут?

– Ну, потому что они стараются не приближаться к поселкам. Здесь они в опасности.

– А если они перестанут бояться?

Ксюша посмотрела на чащу. Похоже, она и вправду не на шутку перепугалась. Иногда мне кажется, что она – беззащитный зайчик, отчаянно ищущий нору.

– Я с тобой. А пока я рядом, тебя даже чёрт лысый не тронет. Поняла?

Она кивнула и шмыгнула носом.

Почему-то весь оставшийся путь мы шли в тишине, слушая гул ветра, карканье ворон и скрип снега. Угх, ненавижу снег, так противно хрустит…

Спустя минут десять мы наконец подошли к нашей крепости. Вот она, великая и ужасная «Хрущёвка»! Довольно мрачная постройка, зато уютная: в окнах соседей горел свет, а на лавочке перед подъездом сидела баба Зина с первого этажа.

Я посмотрел на наш балкон: там краснел огонек, похоже, от сигареты. Это был отец – он всегда выходил покурить в это время, в любую погоду, будь то дождь или вьюга.

Заметив нас, отец затушил сигарету и распахнул окно.

– О, Паш, Ксюша! Заходите быстрее, мамка вам картошку с сосисками приготовила, а к ним – свежесваренный чай!

– Из шиповника? – воодушевленно пискнула Сенька.

– Конечно, твой любимый.

Ксюша заметно повеселела, она бодро потянула меня вперед, намекая, что нужно поспешить. Я быстро поздоровался с бабой Зиной, и мы поднялись наверх.

– Фух, ну точно зайчик! – с одышкой произнес я на площадке.

– Хи-хи, Паша – улитка, Паша – улитка! – весело повторяла Сенечка.

Я рассмеялся. Мы открыли дверь, и в нос сразу ударил запах жареной картошки. Прекрасный запах – когда чувствую его, сразу согреваюсь, и на душе становится тепло.

Я стал снимать куртку, пряча разбитый кулак, чтобы родители не заметили. Ненавижу моменты, когда они читают мне нотации, мол «кулаками дело не решить». Ага, как же. Вот Валера так не думает.

Ксюша, раскрасневшаяся с мороза, уже стягивала валенки.

– Паш, ты будешь чай? С вареньем?

– Буду, Сенька. Иди руки мой.

Вечер прошел как обычно. Уроки, ужин, ворчание отца на правительство. Я сидел в нашей с Ксюшей комнате, делая вид, что учу алгебру, а сам тайком перематывал кассету карандашом, чтобы сэкономить батарейки в плеере. Ксюша сидела на полу, в круге света от настольной лампы, и рисовала.

Она всегда любила рисовать. Принцесс, замки, лошадок. Но сегодня она была слишком тихой. Карандаши шуршали по бумаге с какой-то пугающей скоростью. Ших-ших-ших. Черный карандаш. Снова черный. И серый.

– Что малюешь? – спросил я, откидываясь на спинку стула и разминая ноющую кисть.

– Лисичку, – ответила она, не поднимая головы. Голос у неё был воодушевленный, даже слишком.

Я встал и подошел к ней, заглядывая через плечо. Улыбка медленно сползла с моего лица.

На альбомном листе не было ни солнца, ни принцесс. Весь лист был заштрихован черными, агрессивными линиями – стволами деревьев. Они переплетались, ломались, тянулись ветками вверх. А между деревьями, в самой гуще штриховки, Ксюша старательно выводила образ… Девочки? Трудно сказать, это была будто помесь человека и лисы.

– Ого… а кто это?

– Моя новая подруга! – не отводя глаз от рисунка, ответила Ксюша.

– И… Как её зовут? – неуверенно спросил я.

– Мммм, не помню… но помню, что она лисичка!

– Ясно… Слушай, может нарисуешь, ммм… Не знаю, котика?

– Не хочу. Лисичка красивее, она поделилась со мной конфетами!

– Ксюш, я же говорил не брать у незнакомцев кон…

В прихожей хлопнула дверь – отец вышел покурить на лестничную клетку. Ксюша моргнула, а быстрые движения карандашом прекратились. Она снова стала обычной шестилетней девочкой, просто уставшей.

– Я спать хочу, – зевнула она, откладывая черный карандаш. Грифель был сточен почти под ноль.

Я помог ей расстелить постель. Укрыл одеялом, подоткнул края, как она любила – «в кокон».

– Спокойной ночи, Сенька.

– Спокойной ночи, Паш. Ты ведь не оставишь меня одну?

– Я здесь. Я на соседней кровати. Спи.

Я выключил свет и лег к себе. Рука ныла. За окном выл ветер, швыряя снег в стекло. Я закрыл глаза, проваливаясь в сон. Но перед мысленным взором все еще стоял тот рисунок. И желтые глаза этой лисы, казалось, теперь смотрели на меня из темноты нашей собственной комнаты.

Глава 2.

Утро в поселке всегда начиналось одинаково: холод, мрак и тоска. Мороз был такой, что пробирал даже через ватное одеяло, заставляя сворачиваться в позу эмбриона и мечтать, чтобы будильник сломался, школа сгорела, а мир замерз во времени, давая поспать еще хотя бы пять минут.

– Паш… – шепот над ухом. – Паша, там опять…

Я открыл один глаз. Ксюша стояла у моей кровати, закутанная в одеяло, как маленький гусенок. В темноте комнаты, разбавленной лишь оранжевым светом уличного фонаря, её глаза казались двумя черными дырами.

– Кто там опять? – прохрипел я, садясь и чувствуя, как мурашки бегут по спине от сквозняка.

– Не знаю. Кто-то стучал в окно.

Я вздохнул, спустил ноги на ледяной пол и подошел к окну. Отодвинул штору. Стекло покрывали морозные узоры – папоротники, спирали, перья. На карнизе сидел голубь. Секунду он смотрел на меня своим глупым круглым глазом, а после сорвался вниз. Никаких монстров. Только тоска, мрак и заблудившийся голубь, что ищет, чего бы пожрать.

– Это голубь был, Сенька.

– Он большой был. А еще стукал так настойчиво, – упрямо буркнула сестра, забираясь ко мне под бок. – И белый. Как простыня.

Я не стал спорить. Просто накрыл её своим одеялом поверх её собственного и прижал к себе. Она пахла молоком и шампунем «Кря-кря». Самый мирный запах на свете.

– Спи давай, орнитолог. Нам вставать через час.

– Можно я с тобой посплю? – со щенячьими глазами спросила Ксюша.

– Моя кровать напротив твоей, зачем?

– Ну пожалуйста… – жалобно протянула она.

Боже, ну как ей отказать? Смотрит на меня этими глазищами…

– Ладно, ложись. Только нам все равно скоро просыпаться.

– Ура! – тихо, но радостно пискнула Ксюша.

Она взобралась на кровать и улеглась прямо у стены. Я зевнул и лег рядом. Мне осталась только половина места, мда, об удобстве и речи быть не может. Ну, главное, чтобы Ксюша была довольна. Потерплю.

Я провалился в сон мгновенно, а разбудил меня уже крик мамы, зовущей на завтрак. Я лениво поднялся. Ксюши рядом уже не было – похоже, ушла умываться. Собрав все силы, я выбрался из-под одеяла в этот холодный мир.

Делая зарядку, я невольно скользнул взглядом по полке. Там стоял небольшой кованый сундучок на замке. Семейная реликвия. Дед отдал мне его перед смертью, когда я перешел в девятый класс. Сказал открыть лишь в час крайней нужды. Я до сих пор не знаю, что внутри, но ключ всегда ношу с собой.

Из размышлений меня выдернула Ксюша, ворвавшаяся в комнату с зубной щеткой во рту.

– Пас, ты идес кусат? – не вынимая щетку, спросила Сенька.

– Иду-иду. Только иди зубы дочисти.

Она весело кивнула и убежала полоскать рот. Я взял полотенце и поплелся следом. Едва я подошел к ванной, как оттуда пулей вылетела сестра и помчалась на кухню.

– Ну реально зайчик, – пробормотал я.

Зеркало в ванной было под стать всей нашей квартире – старое, с мутными рыжими пятнами по краям и трещиной в левом углу, похожей на шрам. Я плеснул ледяной водой в лицо, смывая остатки сна, и поднял голову.

Оттуда на меня смотрел хмурый парень, которого даже родная мать вряд ли назвала бы красавцем. Лицо человека, привыкшего ждать удара. Угловатое, с резкими скулами, обтянутыми бледной кожей – сказывался северный дефицит солнца. Нос прямой, но с горбинкой – подарок с пятого класса, когда упал с гаражей, – делал профиль хищным.

Темно-каштановые волосы вечно торчали в разные стороны. Я давно забил и стригся коротко, «под машинку», но сейчас вихры отросли, спадая на лоб небрежной челкой. Из-под неё удобнее было смотреть на мир исподлобья.

Я оскалился, проверяя зубы. Нижняя губа, разбитая вчера об Валерку, распухла и налилась лиловым. В уголке рта запеклась корка. Выглядело жутковато, но мне шло.

«Шрамы украшают мужчину», – усмехнулся я отражению, но улыбка вышла кривой.

Закончив любоваться собой и проведя все процедуры, я пошел на кухню. Ксюша уже доедала свой завтрак – яичницу с колбасой. В чашке дымился неизменный чай из шиповника. Казалось, она может пить его литрами. Её любимая керамическая кружка с зайцем, к счастью, была всё ещё цела. Я подарил её Ксюше на прошлый день рождения, откладывая с обедов, но её довольная мордашка того стоила.

Доев, мы стали собираться. Я поправил на сестре её любимый серый шарф, а на голову натянул шапку. Мы спустились по лестничному пролету и вышли в подъезд, а затем – на улицу.

Генерал Мороз сразу же прописал мне четкий джеб по лицу. Было жутко холодно. А я еще и принципиально не носил шапку, чтобы казаться крутым в глазах Ксюши. Хотя и понимал, что это чистой воды ребячество – отмораживать уши ради понтов.

Школа номер 70 встречала нас, как обычно, запахом хлорки и переваренной капусты. Это здание всегда напоминало мне не храм знаний, а какой-то режимный объект.

– Шнурки, – скомандовал я, когда мы зашли в вестибюль.

Ксюша послушно выставила ногу. Я опустился на корточки.

– Ты когда уже сама научишься завязывать? В первом классе уже стыдно должно быть.

– А зачем? – она хитро прищурилась, глядя на меня сверху вниз. – У меня же ты есть. Ты лучше завязываешь. Хе-хе.

Я лишь хмыкнул, затягивая «бантик». В этом была вся она. Маленькая манипуляторша с ангельским лицом. И ведь работало. Я бы ей шнурки хоть до пенсии завязывал.

– Всё, беги. И помни: если кто обидит…

– …сразу к тебе, – закончила она заученную фразу и, чмокнув меня в щеку, побежала к своему кабинету. Её рюкзак с мишкой смешно подпрыгивал на спине.

Я проводил её взглядом, пока белая шапка не скрылась в толпе коричневой формы и бантов. Только тогда я позволил себе расслабить плечи и нацепить привычную маску «не влезай – убьет».

Мой день прошел в тумане. Алгебра, где я делал вид, что слушаю, а сам рисовал в тетради карикатуры на директора. Литература, где Лилия Павловна снова распиналась о «лишних людях», не замечая, что половина класса спит с открытыми глазами. Перемены, на которых я курил за гаражами с пацанами, слушая их тупые байки.

Всё это было серым шумом. Единственное, что имело значение – это звонок с шестого урока.

Я ждал её у крыльца. Снег пошел сильнее, крупными, тяжелыми хлопьями, засыпая следы, дороги и, казалось, само время.

– Пашка!

Она вылетела из дверей школы, как пушечное ядро, и врезалась мне в живот.

– Тише ты, снесешь! – я поймал её, удерживая равновесие. – Ну что, сколько пятерок принесла?

– Две! – гордо заявила она, показывая два пальца в варежке. – По письму и по чтению. А еще Маша сказала, что у меня шапка дурацкая.

– Ну и дура твоя Маша, – авторитетно заявил я, беря её за руку. – Она просто завидует. У неё-то шапка, небось, из кролика, облезлая. А у тебя – стиль.

Ксюша рассмеялась. Звонко, чисто. Этот звук как будто разбил стеклянный купол серости, накрывший меня с утра.

Мы шли домой не спеша. Специально делали крюк через магазин, чтобы купить две булочки с маком и лимонад «Буратино». Это был наш ритуал.

– Знаешь, – сказала она, жуя булку и оставляя крошки на шарфе, – я, когда вырасту, буду жить в лесу.

– Это еще зачем? – я откусил от своей.

– Ну, там тихо. И звери. Я буду их лечить. Лисичек, зайчиков… И даже волков.

– Волков лечить опасно, Сень. Откусят руку – и все.

– Не откусят, – серьезно ответила она, глядя куда-то в сторону чащи, которая уже чернела справа от нас. – Звери добрые, если их не бояться. Они кусают только тех, от кого пахнет злом. Так сказала Мария Ивановна!

Я посмотрел на неё. Откуда в шестилетней голове такие мысли?

– А от меня чем пахнет? – спросил я в шутку.

Ксюша остановилась. Подошла ко мне вплотную, встала на цыпочки и смешно втянула носом воздух у моей куртки.

– Табаком, – сморщила нос она. – Но страхом не пахнет. Значит, тебя не тронут.

Мы подошли к старому дубу, что стоял на границе поселка и леса. Местные называли его «Висельник», но я никогда не говорил об этом сестре. Здесь было тихо. Слишком тихо даже для зимы. Ни птиц, ни лая собак.

Ксюша вдруг замерла. Её пальцы в моей руке сжались так сильно, что мне стало больно.

– Сень, ты чего? Замерзла?

Она не ответила. Она смотрела вглубь леса, туда, где еловые лапы сплетались в плотную, непроглядную стену. Её дыхание стало частым, прерывистым.

– Там… – прошептала она. – Смотри, Паш. Там стоит.

– Кто?

Я всмотрелся до рези в глазах. Снег, стволы, тени. Игра света и сумерек.

– Никого там нет.

– Есть! – в её голосе прорезалась истерика. – Высокий! С рогами! Он машет мне! Паша, пойдем отсюда! Пожалуйста!

Она заплакала. Не капризно, а именно от ужаса, пряча лицо в мою куртку. Я почувствовал, как её трясет крупной дрожью. Злость на невидимого врага захлестнула меня. Я не видел никого «с рогами», но я видел, как боится моя сестра.

– Так, тихо! – я опустился перед ней на колени, прямо в сугроб. – Посмотри на меня. Ксения!

Она подняла заплаканное лицо. Губы посинели от холода и страха. Я начал стягивать с себя свой шарф. Серый, грубой вязки, колючий, но очень теплый. Тот, который связала бабушка перед смертью.

– Смотри сюда. Это не простой шарф. Это… броня.

Я снял с неё её маленький шарфик и обмотал свой вокруг её шеи в несколько оборотов, закрывая сестру почти до самого носа. Он был велик ей, и она в нем выглядела как маленький нахохлившийся воробей.

– Пока он на тебе, никто тебя не увидит. Ни волки, ни рогатые, ни совы. Это как шапка-невидимка, только шарф. Поняла?

Она шмыгнула носом, трогая колючую шерсть щекой.

– Правда?

– Зуб даю. Я его носил, когда был мелкий, и меня ни разу ни один монстр не съел. Видишь, живой?

В её глазах мелькнуло недоверие, смешанное с надеждой.

– А ты? Тебе же холодно будет.

– Я морж, – я подмигнул и расстегнул верхнюю пуговицу куртки, хотя ледяной ветер тут же лизнул горло. – Мне жарко.

Она улыбнулась. Слабо, робко, но улыбнулась.

– Спасибо, Паш. Он пахнет тобой и сигаретами…

– Пошли домой. Мама убьет, если мы опоздаем.

Я взял её на руки – она была легкой, как пушинка, – и понес прочь от леса. Она обняла меня за шею, уткнувшись носом в воротник, и почти сразу засопела, убаюканная моим шагом.

Я шел быстро, не оглядываясь. Но затылком я чувствовал тяжелый, липкий взгляд. Будто лес был разочарован, что добыча ускользнула.

«Ничего, – подумал я, прижимая сестру крепче. – Пока я дышу, хрен кто её обидит».

Ксюша спала у меня на руках всю дорогу. Я был не слабым, но нести двадцать пять килограмм километр по снегу – задача не из легких. Подходя к нашему дому, я легонько подтолкнул её, чтобы разбудить.

– Ой, я что, уснула? – сонно пробормотала Ксюша.

– Да, похоже, день у тебя выдался насыщенным.

– Прости… Я тяжелая, наверное, – виновато произнесла Сенька.

– Ты? Да ты легкая, как пушинка, целый день мог бы тебя носить!

Это была ложь во спасение – руки уже отваливались, – но не мог же я ей в этом признаться.

В подъезде, на лестничном пролете, мы пересеклись с Катей Смирновой – дочкой Лилии Павловны и главной сплетницей школы.

– Привет, – чисто из вежливости буркнул я.

– Угу, привет, – ответила она почти беззвучно.

– Катя, а я получила две пятерки, представляешь?! – весело прокричала Ксюша, показывая два пальца.

Катя остановилась. Её надменный взгляд смягчился.

– Правда? Какая ты молодец. Ладно, я пойду, – мягко сказала она, улыбнувшись сестре.

Она ушла вниз, а мы поднялись домой. Я уже начал стягивать куртку, как из комнаты вышел отец.

– О, вы уже дома? – с теплотой спросил он.

– Ага, а я две пятерки получила! – с порога похвасталась Ксюша.

– Ты ж моя умница, вся в маму! – отец с улыбкой погладил её по голове, а потом перевел взгляд на меня. – Паш, не раздевайся, пойдем покурим.

– Ладно.

Раньше я бы начал отнекиваться, мол, «не курю, это ребята рядом стояли». Но отец, бывший КГБшник, видел меня насквозь. Когда он узнал про курение, я ждал тумаков, но он лишь прочитал лекцию о том, что когда я вырасту, сам буду жалеть.

Мы поднялись к окну на лестничной площадке. Отец протянул мне сигарету и зажигалку. Мы закурили. Он выпустил струю дыма и почесал висок.

– С кем дрался?

– С Валерой из седьмого «Б».

– И что он сделал?

– Забрал у Ксюши шапку и не хотел отдавать. Ну, я дал ему разок по роже. Хотя и самому прилетело.

– Кто победил?

– Я, – с ухмылкой сказал я, чувствуя гордость.

– Молодец, – кивнул отец.

Я не ожидал похвалы. Обычно он бубнил, что дракой дело не решишь. Может, он так только при маме говорил?

– А что на личном фронте? Ты уже в девятом классе как-никак.

– Ой, пап, не начинай… – я попытался съехать с темы.

– Не «папкай» мне тут, отвечай.

– Ну…

Блядь. Он же не отстанет.

– Ну, мне Катя нравится. – Я ляпнул первое, что пришло в голову.

– Да ну? Та, что под нами живет? – удивленно вскинул брови отец.

– Да.

– Ну ты, конечно, даешь. Она же на три года тебя младше.

– А ты маму на пять лет старше.

– Ха! И не поспоришь. Уел батьку, молодец. Ладно, я рад, что у тебя хотя бы есть интерес к девушкам, а то я начал подозревать, что ты не той масти. – Отец рассмеялся, закашлялся и сделал затяжку.

Мы курили в тишине. И зачем я вообще про Катю сказал? Еблан. Глядя в окно, я увидел, как Катя с мамой идут к подъезду, нагруженные большими пакетами. Отец тоже это заметил. Он многозначительно посмотрел на меня и кивнул на лестницу.

– Иди, Ромео. Помогай.

Сука, ну кто меня за язык тянул.

Я потушил сигарету и спустился вниз. Лилия Павловна и Катя что-то бурно обсуждали у дверей.

– Ого, Паша, вот так встреча, – удивилась учительница.

– Здравствуйте, Лилия Павловна.

– А что ты тут делаешь?

– Эм… ну, я увидел, как вы пакеты тяжелые несете, вот и подумал… по-соседски помочь.

Голос предательски дрогнул. Стыд жег изнутри, особенно от мысли, что отец сейчас, наверное, ухмыляется там наверху.

– Ох, какой джентльмен! Побольше бы таких, – обрадовалась Лилия Павловна, вручая мне пакеты.

– Вот, Катенька, присмотрись: сильный и вежливый мальчик, – громким шепотом добавила она.

– Ой, мам, не начинай, – закатила глаза Катя.

Я дотащил пакеты до их двери на третьем этаже.

– Спасибо вам большое, Геннадий Федорович, что воспитали такого сына! – крикнула учительница в пролет.

– Всегда пожалуйста! – с довольной интонацией отозвался отец сверху.

Катя забрала пакеты.

– Спасибо. Хотя я бы и сама справилась, – буркнула она, но уже без злости.

– Не за что. Бывай.

Я пулей взлетел на свой этаж. Отец докуривал вторую.

– Ну вот, фундамент заложен, хе-хе.

– Ага, – мрачно ответил я и зашел домой.

На ужин была гречка с грибами. Я не фанат грибов, но мама готовила вкусно. Семья что-то весело обсуждала, а я молча жевал, прокручивая в голове слова Сеньки про «высокого и рогатого». О ком она? С начала зимы она сама не своя – рисует зверей, а теперь еще и этот… черт.

– Паш, тебе плохо? – голос сестры вывел меня из транса.

– А? Да нет, все нормально.

– Ты просто уже доел, а до сих пор смотришь в пустую тарелку, – обеспокоенно заметила мама.

И правда.

– Все нормально, мам. Я просто… устал. Пойду к себе. Спасибо.

Я умылся ледяной водой, пытаясь смыть наваждение. «Что с тобой, придурок?» – мысленно рявкнул я на себя в зеркале.

Упав на кровать, я вырубился почти сразу. Из забытья меня вывела Ксюша. Она стояла в пижаме, переминаясь с ноги на ногу.

– Замотать в кокон?

– Угу…

Я укутал её в одеяло. Она выглядела такой маленькой и беззащитной.

– Чего ты смеешься? – насупилась она.

– Смешная ты. Как гусеница.

– Ну не смейся!

– Ладно, прости. Спокойной ночи, гусеница.

Я лег к себе. Глаза слипались.

– Паш… я тебя люблю.

– Я тебя тоже, Сенька. Спи давай.

– А если я пропаду, ты будешь меня искать?

Вопрос прозвучал тихо, но в тишине комнаты он был подобен грому.

– Весь лес на уши поставлю. Каждый камень переверну, – пробормотал я, проваливаясь в сон. – Никто тебя не спрячет…

Этой ночью мне снился тот рогатый, что напугал Сеньку. Он стоял среди деревьев и манил меня пальцем. Убить его мало.