Та, кто прядет
Та, кто прядет
И сможешь ты увидеть нить, что связывает все живое.
Глава 1. Белая комната
Четыре утра – это время, когда Норвегия особенно похожа на саму себя. Солнце еще не решило, стоит ли ему сегодня показываться из-за горизонта, но город Осло уже не спит, хотя и не проснулся окончательно. В этом промежутке, между сном и явью, все звуки кажутся громче, а мысли – острее.
Лив проснулась от собственного крика. Сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели, а перед глазами все еще стояло лицо – женское лицо, бледное, с выцветшими глазами, которое смотрело на нее со дна колодца. Она не помнила, утонула та женщина или просто стояла там, в темной воде, и ждала. Но помнила нити. Красные нити, опутывающие ее собственное горло.
Квартира встретила ее привычной тишиной, нарушаемой только равномерным стуком дождя по подоконнику. Четыре утра в конце сентября в Осло – это абсолютная чернота за окном, если не считать одиноких фонарей на противоположной стороне улицы, отражающихся в мокром асфальте.
Лив села на кровати, обхватив колени руками. Тело дрожало мелкой дрожью. «Это просто сон, – сказала она себе, как говорила каждую ночь последнюю неделю. – Просто сон. Ты не тонешь. Ты здесь».
Но здесь было не намного лучше.
Взгляд уперся в стену напротив, где висела старая карта Норвегии, купленная когда-то за пятьдесят крон на блошином рынке. Тонкая паутина протянулась от рамки до угла – Лив все собиралась ее снять, но руки не доходили. Как не доходили руки до многих вещей в последние месяцы.
Она встала, стараясь не смотреть на монитор компьютера. Красная лампочка на системном блоке ритмично мигала, как сердцебиение больного аппарата, напоминая о своем существовании. О том, что внутри этого черного экрана спит недописанный текст. Или, точнее, недописанный провал.
Четыре утра – это время кофе. Слишком рано для завтрака, слишком поздно для сна после такого кошмара. Лив прошлепала босыми ногами по холодному полу в кухню, и каждый шаг отдавался эхом в пустой квартире.
На кухонном столе стояла батарея. Лив насчитала семь чашек – от вчера, позавчера, и, кажется, еще с субботы. В некоторых оставалась черная гуща, в некоторых заплесневелые остатки молока, которое она забыла убрать в холодильник. Запах стоял соответствующий – кислый, тяжелый, мертвый.
Она включила кофемашину – единственную дорогую вещь в этой квартире, подарок родителей на прошлое Рождество, когда они еще верили, что из ее писательства выйдет хоть что-то путное. Машина заурчала, зашипела, и через минуту тонкая струйка черной жидкости потекла в новую, восьмую по счету, чашку.
Лив стояла у окна и смотрела на улицу. Двор был пуст. Только мусорные баки, выстроившиеся в ряд, ждали утра, чтобы их опустошили. Где-то вдалеке проехала машина – звук шин по мокрому асфальту прозвучал приглушенно, как будто город накрыли ватным одеялом.
Телефон завибрировал на столе. Лив вздрогнула, пролив кофе на руку. Горячая жидкость обожгла кожу, но она даже не поморщилась – привыкла.
Экран светился в темноте кухни, высвечивая имя: «Редактор».
Три пропущенных. Два сообщения.
Она открыла первое, не глядя, уже зная, что там будет.
«Лив, где главы? Мы договорились на пятницу. Сегодня понедельник».
Второе пришло через час после первого.
«Лив, я не шучу. Если ты не пришлешь текст до среды, мы разрываем контракт. И верни аванс. У тебя было полгода».
Аванс. Лив усмехнулась и отхлебнула кофе. Горечь обожгла язык, но это было даже приятно – хоть какое-то ощущение, что она еще жива. Аванс давно кончился. Ушел на аренду этой квартиры, на еду, на кофе, на попытки заглушить чувство, что она самозванка, которая не умеет писать, никогда не умела, и тот первый роман, который заметили критики, был просто случайностью.
Тот самый первый роман. Она вспомнила, как держала в руках сигнальный экземпляр, как пахла бумага, как мама плакала от гордости, как отец молча пожал руку. Четыре года назад. Целая жизнь назад. А потом вышел второй роман, и критик из крупной газеты – Лив даже имя его запомнила на всю жизнь, выжгла в памяти – написал рецензию.
«Госпожа Стенсен оказалась автором одной книги. Ее новый роман – это бледная тень первого, попытка повторить успех, обреченная на провал. Скучно, пресно, мертво. Талант, если он и был, испарился, как дым над фьордом».
Фьорд. Он использовал слово «фьорд». Как будто издевался. Как будто знал, что она выросла у фьорда, что убежала оттуда в столицу, чтобы стать писательницей, а он напомнил ей, откуда она родом, и что это место всегда ее догонит.
После той статьи второй роман никто не покупал. Третий она даже не дописала – завязла на середине, как муха в смоле. А теперь четвертый. Последний шанс. Редактор дал ей полгода и аванс, потому что когда-то верил в нее. Теперь, судя по тону сообщений, не верил уже и он.
Лив поставила чашку в раковину, где уже громоздилась гора посуды. Когда она в последний раз мыла посуду? В субботу? В пятницу? Она не помнила. Дни сливались в один бесконечный серый ком, как старая шерсть, которую свалили в кучу.
Она вернулась в комнату и села за компьютер. Экран загорелся, осветив бледное лицо в темном стекле монитора. Лив посмотрела на свое отражение и не узнала его. Глаза впали, под ними залегли синие тени, волосы торчали в разные стороны. Она выглядела старше своих двадцати девяти. Она выглядела как женщина, которая тонет.
Мигающий курсор ждал. Белый лист, чистый, как свежевыпавший снег, и такой же пустой. В левом верхнем углу значилось название файла: «Роман_4_финал_версия_12.doc»
Двенадцать версий. Двенадцать попыток начать. И ни одной законченной главы.
Лив положила пальцы на клавиатуру и замерла. В голове было пусто. Абсолютно, кристально пусто, как в той белой комнате из сна – только там была комната без стен и пола, бесконечное белое пространство, а здесь пустота внутри черепа.
Она набрала: «Глава первая. Море было серым».
Стерла.
«Глава первая. Она проснулась от того, что…»
Стерла.
«Глава первая. В Норвегии осень – время умирать».
Оставила. Посмотрела на предложение. Оно показалось ей пафосным и фальшивым. Кто так пишет? Подростки, которые ведут дневники в соцсетях. Настоящий писатель так не пишет.
Стерла.
Телефон снова завибрировал. На этот раз звонок.
Мама.
Лив посмотрела на экран и почувствовала, как внутри все сжалось. Четыре утра. Мама звонит в четыре утра. Это могло означать только одно: что-то случилось. Или – что мама просто не спала и решила, что дочь тоже не должна спать.
– Алло? – голос Лив сел, пришлось откашляться.
– Лив? Ты не спишь? – голос матери звучал бодро, как будто на часах было не раннее утро, а хотя бы полдень.
– Нет, мам. Не сплю. Что случилось?
– Ничего не случилось. Я просто подумала: может, ты уже встала? Ты же всегда рано встаешь, чтобы писать. Писатели, они же рано встают, да?
Лив промолчала. Она не писала уже три недели.
– Я звоню тебе третий день, – продолжила мать, и в голосе появились нотки обиды. – Ты не отвечаешь. Я волнуюсь. Ты хоть ешь что-нибудь?
– Ем, мам.
– Что ты ешь?
– Кофе.
Мать вздохнула так, что Лив услышала этот вздох через сотню километров, отделяющих Осло от маленькой деревушки на западе Норвегии, у самого фьорда.
– Лив, дочка. Я понимаю, ты хочешь быть писательницей. Но посмотри на себя. Ты худая, как вобла. Ты не спишь. Ты пьешь один кофе. И зачем? Чтобы кто-то там прочитал твои книжки? Чтобы критики опять написали гадости?
– Мам…
– Нет, ты послушай. Я твоя мать, я имею право говорить. Брось ты эту писанину. Иди работать нормально. В школу, как я тебе говорила. Учительницей. У тебя же педагогическое образование, ты забыла? Стабильная зарплата, пенсия, отпуск летом. А это… – мать сделала паузу, подбирая слово, – это баловство. Ты уже не девочка, Лив. Двадцать девять лет. Пора остепениться.
Лив молчала. Она смотрела на мигающий курсор и слушала мать. В голове билась одна мысль: «Она права. Она абсолютно права. Кем я себя возомнила?»
– Ты меня слышишь? – спросила мать.
– Слышу, мам.
– И что ты думаешь?
– Я подумаю.
– Ты всегда так говоришь. «Подумаю». А потом опять сидишь в этой своей дыре и строчишь. Знаешь, что сказала твоя тетя Инга? Она сказала: «Лив надо было замуж выходить, а не книжки писать». И я с ней согласна.
– Мам, я помню, что сказала тетя Инга. Она говорит это каждый раз, когда мы видимся.
– Потому что это правда! – мать повысила голос. – Посмотри на Ханну. Твоя сестра младше тебя, а уже замужем, ребенок, свой дом. А ты?
Лив закрыла глаза. Ханна. Любимая сестра, предмет маминой гордости. Ханна, которая вышла замуж в двадцать три, родила в двадцать четыре и теперь живет в домике у фьорда, печет булочки и выкладывает фото в Инстаграм с хэштегом #счастлива. Ханна, которая никогда не хотела быть писательницей, никогда не мечтала о большем, чем муж, дети и кошка. Ханна, которую мать ставила в пример каждый божий день.
– Лив, ты там?
– Я здесь, мам.
– Ты обиделась?
– Нет.
– Обиделась. Я же знаю. Ты всегда обижаешься, когда я говорю правду. Но я желаю тебе добра. Ты моя дочь. Я не хочу, чтобы ты пропала в этом городе одна.
– Я не пропаду, мам.
– Ты уже пропадаешь. Я по голосу слышу.
Лив посмотрела на уведомления от редактора. На груду немытой посуды. На свое отражение в темном мониторе.
– Мам, мне нужно работать.
– В четыре утра?
– Писатели работают, когда могут.
Мать снова вздохнула.
– Ладно. Но ты подумай над моими словами. И ешь нормально. Не только кофе.
– Хорошо.
– И позвони сестре. Она волнуется.
– Позвоню.
– Я люблю тебя, дочка.
– Я тебя тоже, мам.
Гудки.
Лив отложила телефон и уставилась в потолок. Там, на белой поверхности, расплывалось влажное пятно от протекающей крыши – еще одна проблема, которую надо решать, но на которую нет денег.
«Брось ты эту писанину».
Она не могла бросить. Не потому что была талантлива – после слов критика она уже не была в этом уверена. А потому что не знала, кто она без этого. Если она не писательница, то кто? Просто женщина, которая не вышла замуж, не родила детей, не купила дом, не нашла нормальную работу. Пустота. Белая комната.
Кофе в чашке остыл. Лив допила его одним глотком, не чувствуя вкуса, и налила новый. Дождь за окном усилился, барабаня по стеклу с новой силой. Где-то вдалеке прогудел паром – утренний рейс в Копенгаген.
Она снова села за компьютер, открыла почту и написала ответ редактору:
«Привет. Главы будут. Я работаю. Прости за задержку. Все будет готово на этой неделе».
Отправила, даже не перечитав. Ложь во спасение. Она давала себе еще несколько дней. А потом что? Потом придется признать поражение.
Лив открыла браузер и бессознательно набрала в поиске: «Норвегия фьорды аренда домов».
Она сама не поняла, зачем это сделала. Наверное, захотелось сбежать. Из этой квартиры, из этого города, от этого мигающего курсора. Туда, где пахнет морем и водорослями, где скалы уходят в воду, где серое небо сливается с серым морем. Домой. Хотя домом это место уже давно не было.
На третьей странице поиска она увидела объявление: «Сдаю комнату в доме у фьорда. Вид на воду. Тишина. Идеально для творческих людей. Недорого».
И адрес: деревня у Согне-фьорда. Там, где она не была десять лет. Рядом с местом, где жила мать. Рядом с Ханной.
Лив захлопнула ноутбук и отодвинула его от себя, как будто он мог укусить.
С ума сойти. Она ищет жилье у фьорда. Она, которая бежала оттуда в восемнадцать лет, крича, что никогда не вернется в эту дыру, где люди рождаются, женятся и умирают, так и не увидев мира. А теперь… теперь этот мир, большой и шумный, выплюнул ее обратно, как море выплевывает на берег обломки кораблекрушения.
Четыре тридцать утра. Дождь. Пустая квартира. Пустая голова. Пустой счет в банке.
Лив посмотрела на стопку счетов, прижатых магнитом к холодильнику. Аренда. Электричество. Интернет. И дата на каждом – «просрочено».
Она закрыла глаза и снова увидела лицо из сна. Женщина в колодце. И красные нити, опутывающие шею.
– Я не хочу так, – сказала она вслух. – Я не хочу.
Но кто ее слушал? В пустой квартире голос прозвучал глухо, как будто она говорила в подушку.
Телефон снова завибрировал – эсэмэска от банка. «Уважаемая госпожа Стенсен! Напоминаем, что по вашему кредиту образовалась задолженность. Просим погасить ее до…»
Она не дочитала. Положила телефон экраном вниз, чтобы не видеть.
Взяла чашку. Поставила. Встала. Села. Встала снова.
Ей нужно было куда-то идти, что-то делать, бежать. Но бежать было некуда. Город спал, магазины откроются через три часа, библиотека через пять, и только она, Лив, тридцатилетняя неудачница, мечется по кухне в четыре утра, как зверь в клетке.
Она подошла к окну и прижалась лбом к холодному стеклу. За окном, в сером предрассветном сумраке, угадывались очертания города. Огни на другом берегу фьорда – да, Осло стоит на фьорде, все забывают об этом, но это так – мерцали, как далекие звезды. Красивый город. Дорогой город. Город, который пожирает таких, как она, – талантливых провинциалок, приехавших покорять столицу.
Мать была права. Ей надо было идти в учительницы.
Но она не пошла. И теперь поздно.
Лив вспомнила, как в детстве, когда они жили у фьорда, она сидела на камнях и смотрела на воду. Часами. Мать кричала: «Иди домой, простудишься!», а она сидела и смотрела, как волны лижут камни, как чайки кричат над головой, как солнце садится в воду. И в голове рождались истории. Истории о морских чудовищах, о троллях, живущих в горах, о прекрасных принцессах, которых уносили на дно водяные. Она записывала их в тетрадку, а потом читала сестре, и Ханна слушала, раскрыв рот, и просила: «Еще, Лив, еще!»
Где теперь те истории? Где та тетрадка? Где та Лив, которая верила, что у нее есть дар?
Умерла. Утонула в колодце.
Она оторвалась от окна и посмотрела на часы. Пять. Скоро рассвет, если тучи разойдутся. Хотя, глядя на это небо, вряд ли.
Лив вернулась к компьютеру, открыла крышку, и экран снова осветил ее лицо. Курсор все так же мигал в пустом файле, насмехаясь, дразня: «Ну давай, напиши что-нибудь. Ты же писательница».
Она закрыла файл. Открыла новый. Набрала: «Письмо редактору. Уважаемый мистер Берг. Я не могу дописать роман. Я возвращаю аванс. Простите».
Посмотрела на эти строки и поняла, что не может их отправить. Не потому что гордая. А потому что возвращать нечем. Аванс давно съеден, проеден, пролит в виде восьми чашек кофе в день.
Если она разорвет контракт, ей придется продать квартиру. Но квартира не ее – съемная. Продать нечего. Книги? Их немного, букинист даст гроши. Мебель? Старье. Технику? Та же кофемашина, подарок родителей, но она не продаст подарок.
Тупик.
Лив сидела и смотрела, как за окном медленно светлеет. Дождь прекратился, оставив после себя мокрые стекла и капли, стекающие по подоконнику. Город просыпался. Где-то хлопнула дверь подъезда, завелась машина, залаяла собака. Обычное утро обычного дня.
А для Лив это был день, когда нужно было принять решение.
Она снова открыла браузер и посмотрела на объявление о комнате у фьорда. Цена смешная – вдвое меньше, чем она платила за эту клетушку. Если съехать отсюда, сдать эту квартиру кому-нибудь посуточно, можно продержаться пару месяцев. А там – или напишется, или нет.
Или не напишется, и тогда придется топиться в фьорде, как в старых норвежских легендах топились несчастные девушки.
Она усмехнулась этой мрачной шутке и нажала «Отправить сообщение владельцу».
«Здравствуйте. Меня зовут Лив. Я писательница. Мне нужно тихое место, чтобы закончить книгу. Комната еще свободна?»
Ответ пришел через пять минут.
«Свободна. Приезжайте. Астрид».
Коротко. Сухо. Никаких приветствий и смайликов. Просто факт.
Лив перечитала сообщение несколько раз. Что-то в этом имени – Астрид – показалось ей знакомым. Астрид была героиней ее первого романа. Старая женщина, живущая у моря, хранящая тайны. Совпадение? Наверное. В Норвегии полно Астрид.
Она посмотрела на время: половина шестого. Редактор проснется через пару часов. Если она успеет собраться и уехать до того, как он начнет звонить снова, можно будет выиграть время. Сказать, что она уехала на природу за вдохновением, что там нет связи, что главы будут, как только вернется.
Вранье. Сплошное вранье. Но другого у нее не было.
Лив встала, подошла к шкафу и достала старый рюкзак, с которым приехала в Осло десять лет назад. Он был пыльным, но крепким. Она бросила туда пару свитеров, джинсы, ноутбук, зарядку, блокнот – пустой, как и файл на компе – и несколько ручек.
В ванной собрала зубную щетку, пасту, минимум косметики, которой почти не пользовалась.
Десять минут – и вещи собраны. Остальное бросить. Хозяин квартиры подержит залог, пока она не вернется. Или не вернется.
Лив окинула взглядом комнату. Стопки книг, немытая посуда, смятая постель, разбросанная одежда. Беспорядок, который отражал состояние ее души.
– Я вернусь, – сказала она вслух, но не поверила своим словам.
В пять сорок пять она уже стояла на улице, вдыхая холодный утренний воздух. Осло просыпался, но было еще тихо. Только чайки кричали над головой – вечные спутники норвежских городов, которые таскают рыбу из порта и орут, как ненормальные.
Лив поймала такси до вокзала. Станция была уже полна народу – ранние пташки, спешащие на работу, туристы с чемоданами, студенты с рюкзаками. Она купила билет на первый поезд до Бергена, а оттуда – автобусом до деревни.
В поезде она сидела у окна и смотрела, как город сменяется пригородами, пригороды – лесами, а леса – горами. Туннели сменялись открытыми пространствами, где серое небо встречалось с серыми скалами. Осень в Норвегии – время, когда природа готовится умереть, чтобы воскреснуть весной. Листья желтели, трава пожухла, воздух пах влагой и прелью.
Она задремала под мерный стук колес и проснулась только когда поезд уже подходил к Бергену.
Город встретил ее привычным дождем. Лив перекусила вокзальным сэндвичем – первый раз за сутки – и села на автобус, идущий на север, вдоль фьорда.
Дорога была долгой. Автобус петлял по серпантину, нырял в туннели, выползал на мосты, перекинутые через пропасти. Вода фьорда была темной, почти черной, а скалы по бокам возвышались мрачными стражами, хранящими древние тайны.
Лив смотрела на этот пейзаж и чувствовала, как внутри поднимается что-то знакомое и забытое. Детство. Страх. Восхищение. Здесь, среди этих скал, она родилась. Здесь, в этой воде, она училась плавать. Здесь, на этих камнях, она мечтала о побеге.
И вот она вернулась.
Автобус высадил ее на остановке, которая представляла собой просто щит с расписанием и скамейку под навесом. Дорога уходила дальше, в гору, а внизу, у самой воды, виднелось несколько домов.
Деревня почти не изменилась за десять лет. Все те же красные и белые домики с торфяными крышами, все та же церквушка из темного дерева, все тот же причал, у которого качались на волнах лодки.
Лив пошла по указателю: «Комнаты в аренду – 500 м». Тропинка вела вверх, к дому, стоящему на отшибе, чуть в стороне от остальных.
Дом был старый. Краска облупилась, но крыша была цела, а окна чисто вымыты. На крыльце сидела кошка – худая, полосатая, с настороженным взглядом.
Лив поднялась по ступенькам и постучала.
Дверь открылась не сразу. Сначала скрипнула половица внутри, потом зашуршало что-то, и наконец на пороге появилась она.
Старуха.
Лив никогда не видела таких старых людей. Женщине было под девяносто, а может и все сто. Морщинистое лицо, седые волосы, собранные в пучок, и глаза… глаза, которые смотрели прямо сквозь Лив, хотя были мутными, почти белыми. Слепая? Или почти слепая?
– Ты Лив? – спросила старуха голосом, похожим на шорох осенних листьев.
– Да. Я Лив. Вы Астрид?
– Заходи.
Старуха отступила в сторону, пропуская гостью. Лив перешагнула порог и оказалась в комнате, которая пахла травами, шерстью и старостью. В углу стояла прялка – настоящая, старинная, с веретеном, на котором висела серая нить. Вокруг лежали мотки шерсти – белой, серой, черной и… красной. Алые нитки, яркие, как кровь, лежали отдельно, в деревянном ларце.
– Садись, – Астрид указала на стул у окна. Сама она опустилась на лавку рядом с прялкой и взялась за веретено. Руки двигались автоматически, привычно, хотя глаза смотрели в пустоту.
– Сколько за комнату? – спросила Лив, доставая кошелек.
– Успеется, – ответила старуха. – Твоя монета еще не отчеканена.
– Что?
– Ничего. Глупости старые. Поживешь – поймешь.
Лив посмотрела на хозяйку. Странная. Но кто в Норвегии не странный? Особенно в глуши, у фьорда, где люди живут годами в одиночестве, разговаривают с кошками и верят в троллей.
– Комната наверху, – продолжала Астрид. – Тихо там. Вид на воду. Пиши свои книги. Только к колодцу не ходи.
– К какому колодцу?
– Тут колодец есть старый, за домом. Говорят, древний. Не ходи туда. Вода там плохая.
Лив кивнула, хотя старуха не могла видеть ее кивка.
– Хорошо, – сказала она на всякий случай.
– Не «хорошо», а запомни, – голос Астрид стал жестче. – Не ходи к колодцу. Слышишь, девка?
– Слышу.
Астрид удовлетворенно хмыкнула и снова принялась прясть. Веретено жужжало, нить вилась, и в этом монотонном звуке было что-то гипнотическое.
Лив поднялась наверх. Комната оказалась маленькой, но чистой. Кровать, стол, стул, окно с видом на фьорд. Серое небо, черная вода, далекие горы на том берегу.
Она села на кровать и выдохнула. Она сделала это. Сбежала. Приехала.
Теперь осталось только написать роман.
Легко сказать.
Лив достала ноутбук, включила, открыла файл. Курсор мигал на чистом листе.
– Ну давай, – сказала она себе. – Напиши что-нибудь.
В голове было пусто. Абсолютно, кристально пусто. Только жужжание прялки снизу – ритмичное, усыпляющее.
За окном сгущались сумерки. Фьорд темнел, становясь похожим на бездонную пропасть. Где-то вдалеке закричала чайка, и крик этот прозвучал одиноко и жалобно.
Лив закрыла ноутбук и легла на кровать, не раздеваясь. Глаза слипались после бессонной ночи и долгой дороги. Жужжание прялки звучало как колыбельная.
«Не ходи к колодцу».
Она заснула под этот звук, и во сне ей снова приснилась белая комната. Только теперь в ней была не только она. Там была старуха с прялкой, и красные нити, опутывающие все вокруг, и колодец в углу, из которого смотрело на нее женское лицо.
Лицо было ее собственным.
Глава 2. Книга без имени
Сон оборвался резко, как будво кто-то щелкнул выключателем. Лив открыла глаза и несколько секунд не могла понять, где находится. Потолок был низким, деревянным, с темными балками. За окном кричали чайки, и пахло морем – не городским, бензиновым, а настоящим, йодистым, с примесью водорослей и рыбы.
Она села на кровати и посмотрела на часы. Половина девятого. Проспала почти двенадцать часов. Тело ломило после вчерашней дороги и неудобной позы – она так и уснула одетой, свернувшись калачиком поверх покрывала.
Снизу доносилось мерное жужжание прялки. Астрид не останавливалась ни на минуту. Лив представила старуху, сидящую у окна с веретеном, и почему-то поежилась. Что-то в этой картине было неправильное. Как будто Астрид не просто пряла шерсть, а делала что-то другое, чего Лив не могла понять.
Она встала, натянула свитер и спустилась вниз. Кухня оказалась совмещена с общей комнатой, где стояла печь, длинный деревянный стол и та самая прялка в углу. Астрид сидела на том же месте, где Лив оставила ее вчера. Казалось, она даже не двигалась, только руки ходили ритмично, вытягивая нить из кудели.
– Проснулась? – спросила старуха, не поднимая головы. Глаза ее были закрыты, но голос звучал так, будто она видела Лив насквозь.
– Доброе утро, – сказала Лив. – Простите, что так долго. Дорога вымотала.
– Ничего. Ешь вон там, – Астрид кивнула в сторону стола. – Я оставила.
На столе под чистой льняной салфеткой обнаружились ломоть домашнего хлеба, масло, кусок коричневого сыра – , брюност который Лив не ела с детства – и кружка с холодным уже кофе. Просто, по-деревенски, но от этого уюта почему-то защипало в носу.
Лив села за стол и принялась за еду. Хлеб был грубого помола, с семечками, масло – настоящее, фермерское, а брюност имел тот самый карамельно-кисловатый вкус, который она помнила с тех времен, когда бабушка еще была жива и держала коз.
– Спасибо, – сказала она с набитым ртом.
Астрид не ответила. Веретено жужжало.
Лив доела, выпила кофе – холодный, но крепкий – и подошла к окну. За стеклом открывался вид на фьорд. Утро выдалось серым, но без дождя. Вода лежала гладкая, как зеркало, отражая свинцовое небо. На причале возились рыбаки, перебирая сети. Где-то лаяла собака.
– Сегодня в деревне рынок, – неожиданно сказала Астрид. – По выходным съезжаются со всей округи. Можешь сходить, размяться.
– Рынок? – Лив обернулась.
– Да. Торговцы из Бергена приезжают, с ферм везут разное. И старьевщики бывают. Говорят, у одного книги старые есть. Может, найдешь что для своих писаний.
Лив удивилась. Откуда Астрид знает, что она ищет вдохновение? Хотя, наверное, все писатели ищут вдохновение. Или старуха просто предположила.
– Схожу, – согласилась Лив. – Где это?
– Спустишься к церкви, там площадь. Услышишь шум – найдешь.
Лив накинула куртку – легкую, городскую, не рассчитанную на норвежскую осень, но другой не было – и вышла на крыльцо. Кошка, которая вчера сидела на ступеньках, куда-то исчезла. Зато появилось солнце – робкое, бледное, но все же пробившееся сквозь тучи.
Она пошла по тропинке вниз, к деревне. Дома здесь стояли редко, на почтительном расстоянии друг от друга. Красные, белые, некоторые с торфяными крышами, на которых росла трава. Лив вспомнила, как в детстве они с сестрой играли в прятки среди этих крыш. Ханна всегда боялась залезать на них – думала, что провалится. А Лив залезала и сидела, глядя на фьорд, и сочиняла истории.
Церковь была видна издалека – темная деревянная постройка с высокой колокольней, типичная для западной Норвегии. Вокруг нее действительно кипела жизнь. Разноцветные палатки, фургончики, столы, составленные из козел и досок. Люди ходили между ними, разглядывали товар, переговаривались. Запах жареной рыбы смешивался с запахом вереска и мокрой шерсти.
Лив вдохнула этот воздух и почувствовала, как внутри что-то оттаивает. Город остался где-то далеко, вместе с мигающим курсором и просроченными счетами. Здесь было по-другому. Проще. Древнее.
Она побрела между рядов, разглядывая товары. Вязаные носки и варежки – бабушки продавали рукоделие своих внучек. Банки с вареньем из морошки и брусники. Копченая рыба, разложенная на деревянных лотках. Сыры, обернутые в пергамент. Керамические кружки грубой работы.
Лив купила пару мандаринов – единственное, что выглядело здесь привозным и непривычным – и уже хотела идти дальше, когда увидела его.
В самом конце площади, чуть поодаль от остальных, стоял старый фургон, выкрашенный когда-то в синий цвет, но теперь облупившийся до дерева. Рядом на раскладном столике были разложены вещи, которые никак не вязались с остальным рынком: старые часы с треснувшими стеклами, почерневшие от времени подсвечники, потускневшие броши, и… книги. Книги стопками, вперемешку, некоторые в кожаных переплетах, некоторые в бумажных обложках, потрепанные, с пожелтевшими страницами.
За столиком сидела женщина. Лив не сразу поняла, что именно в ней кажется странным. Обычная старуха, каких много в норвежской глубинке? Но нет. Во-первых, одежда: длинная юбка в несколько слоев, цветастый платок на голове, множество бус на шее – так одевались разве что цыганки в старых фильмах. Во-вторых, лицо: темное, морщинистое, с острыми скулами и черными глазами, которые смотрели на Лив с таким вниманием, будто знали ее тысячу лет.
Цыганка? В Норвегии? Лив знала, что саами – коренной народ севера – выглядят иначе. А эта женщина была похожа на тех, кого в Европе называют «рома». Но откуда ей здесь взяться, в забытой богом деревушке у фьорда?
Женщина улыбнулась, обнажив неровные зубы, и поманила Лив рукой:
– Подходи, красавица. Не бойся. У меня товар хороший. Для тебя особенный есть.
Лив почему-то послушалась. Подошла к столику и принялась рассматривать книги. В основном это были старые Библии, сборники проповедей, школьные учебники начала века, несколько детективов на норвежском с выцветшими обложками. Ничего интересного.
– Не то ищешь? – спросила торговка. Голос у нее был низкий, с хрипотцой, и говорила она на норвежском с легким акцентом, который Лив не могла определить.
– Ищу что-то… для вдохновения, – ответила Лив. – Я писательница.
– Писательница, – повторила женщина и засмеялась. – Знаю я вас. Все ищете истории. А истории сами вас найдут.
Она наклонилась и достала из-под стола книгу, которую, видимо, прятала специально.
– Вот. Это тебе.
Книга была небольшого формата, в переплете из грубой темной кожи, потертой по углам. Застежка – медная, потускневшая – держала страницы. Лив взяла ее в руки и почувствовала, как по коже побежали мурашки. Кожа была теплой. Как будто живой.
– Что это? – спросила она, разглядывая обложку. Ни названия, ни имени автора. Только тиснение, похожее на руны, или просто трещины от времени.
– Книга, – пожала плечами торговка. – Старая. Нашла на чердаке у одного старика, когда он умер. Родственники сказали – выбрось. А я не выбросила. Чую, кому-то пригодится.
Лив открыла застежку и перелистнула несколько страниц. Бумага была плотная, желтая, но не ломкая. Почерк – старомодный, с завитушками, как писали в позапрошлом веке. Но многие страницы были вырваны. Лив пролистала книгу до конца и насчитала не больше двух десятков оставшихся листов. Остальное – пустые корешки.
– Тут почти ничего нет, – разочарованно сказала она.
– Есть, есть, – настаивала торговка. – Ты глянь внимательно. Что нужно, то и осталось.
Лив снова открыла книгу. Первые страницы – какие-то хозяйственные записи, рецепты, даты. Потом несколько стихотворений на датском – старом, почти нечитаемом. И вдруг – глава. Четко озаглавленная красивым каллиграфическим почерком: «И сможешь ты увидеть нить».
Лив замерла.
Дальше шло описание. Она пробежала глазами: «…колодец Урд, что у корней ясеня, хранит тайну всех судеб. Тот, кто бросит в него свою нить, смешанную с кровью, узрит переплетения мира… Но берегись, ибо нити легко запутать, но невозможно распутать без платы…»
Лив перевернула страницу. Описание колодца. Подробное. Где искать, в какое время, что говорить. И дальше – снова пустые листы.
– Откуда это? – спросила она, поднимая глаза на торговку.
– Оттуда, – женщина махнула рукой куда-то в сторону фьорда. – У нас тут много старого. Тролли, колдуны, норны… Люди забыли, а книги помнят.
– Сколько?
– Тебе – даром, – торговка улыбнулась. – Возьми. Почитай. Может, найдешь, что ищешь.
Лив растерялась. Книга явно была старинная, стоила денег. А ей предлагали бесплатно.
– Но почему? – спросила она.
– Потому что ты вернешься, – ответила женщина. – Книги вообще имеют привычку возвращаться к тем, кто их заслуживает.
Она замолчала и уставилась куда-то за спину Лив. Лив обернулась – никого. Только туман начал сползать с гор к воде.
– Спасибо, – сказала Лив, пряча книгу в рюкзак. – Я… я прочту.
– Читай, читай. Только не все сразу. И к колодцу не ходи, если не готова.
Лив вздрогнула. Те же слова, что говорила Астрид.
– Откуда вы знаете про колодец?
– А ты откуда знаешь, что я знаю? – усмехнулась торговка. – Иди, красавица. Вон твой автобус уже ушел. Шучу. Иди.
Лив пошла прочь, но через несколько шагов обернулась. Фургона и столика уже не было. На том месте стоял только мусорный бак и сидела все та же полосатая кошка, которая утром исчезла с крыльца Астрид. Кошка посмотрела на Лив зелеными глазами, лениво зевнула и отвернулась.
Лив потерла глаза. Показалось? Фургон не мог исчезнуть за несколько секунд. Она вернулась к баку, обошла его. Никаких следов. Только примятая трава, где стоял столик, и окурок, еще дымящийся. Значит, не показалось.
Странное чувство – смесь страха и любопытства – поселилось в груди. Лив достала книгу и снова открыла ее. Глава «И сможешь ты увидеть нить» была на месте. Она перечитала абзац про колодец: «…в час между собакой и волком, когда солнце уже село, но тьма еще не настала, подойди к воде и брось нить, пропитанную твоей кровью…»
Час между собакой и волком. Старое норвежское выражение, означающее сумерки. То самое время, когда мир людей и мир духов соприкасаются.
Лив захлопнула книгу и быстро пошла обратно к дому Астрид. Мысли путались. Торговка исчезла. Кошка. Слова про колодец. И эта книга – именно то, что она искала? Основа для сюжета? Старинная легенда, которую можно переработать в роман?
По дороге она встретила нескольких местных – они несли покупки, вели детей, разговаривали. Никто не обратил на нее внимания. Обычная деревня, обычная жизнь. Только Лив чувствовала, что что-то изменилось. Воздух стал плотнее, что ли. Или это просто туман, сползающий с гор?
В доме Астрид было тихо. Прялка не жужжала. Лив поднялась наверх, села на кровать и положила книгу перед собой.
Она еще раз внимательно осмотрела переплет. Кожа была старая, но не потрескавшаяся. На ощупь – гладкая, почти бархатистая. Застежка держала крепко. Лив открыла и принялась листать медленно, страницу за страницей.
Хозяйственные записи. Кто-то записывал расходы: «мука – 2 кроны, масло – 1 крона, свечи – 50 эре». Датировано 1887 годом. Дальше – рецепт соления рыбы. Потом несколько народных примет: «если чайки кричат над домом – к непогоде», «если кошка умывается к гостям». И вдруг – та самая глава.
Почерк менялся. Хозяйственные записи были сделаны одной рукой – мелко, убористо, по-деловому. А глава – другой: с нажимом, красивыми буквами, с завитушками. Как будто писал не счетовод, а поэт.
Лив вчиталась.
«…И сможешь ты увидеть нить, что связывает все живое. Мир соткан из нитей, как свитер из шерсти. Только нити эти невидимы обычному глазу. Но есть место, где они становятся явью. Колодец Урд. Он стоит у корней ясеня, что растет на перекрестке миров. Тот, кто бросит в него свою нить, смешанную с кровью, узрит переплетения. Но берегись, ибо нити легко запутать, но невозможно распутать без платы. Плата же – часть тебя самой. Ибо нить судьбы – это ты сама.
Описание колодца: ищи его там, где скала встречается с водой, где растет старый ясень, чьи корни уходят глубже, чем люди могут измерить. В час между собакой и волком подойди к воде, брось нить, пропитанную твоей кровью, и смотри в глубину. Но не зови никого по имени, ибо имена имеют власть. И не оборачивайся, если услышишь шепот за спиной. Ибо шепчущие – не люди.
Что ты увидишь? Мир как он есть. Нити, соединяющие людей, их судьбы, их смерти. Ты сможешь дергать за нити, но помни: каждое действие имеет последствия. Ты не бог, ты лишь пряха. И однажды нити, которые ты запутала, запутают тебя саму».
Дальше снова были пустые страницы. Лив перелистнула до конца. Несколько листов с какими-то символами – руны? – и все.
Она закрыла книгу и откинулась на подушку. Сердце колотилось.
Что это? Старинный гримуар? Народное предание, записанное каким-то сумасшедшим? Или просто чья-то фантазия, как те истории, которые она сама сочиняла в детстве?
Но почему тогда торговка отдала ей книгу бесплатно? Почему сказала, что книга найдет того, кто ее заслуживает? И почему и Астрид, и эта цыганка – если это была цыганка – предупреждали о колодце?
Колодец. Тот самый, за домом, куда Астрид запретила ходить.
Лив встала и подошла к окну. Из него было видно задний двор. Там, метрах в ста от дома, действительно рос старый ясень. Огромный, раскидистый, с корнями, выступающими из земли, как змеи. А под ним – темный провал. Колодец, сложенный из камней, почти скрытый высокой травой и папоротником.
Она смотрела на это место и чувствовала странное притяжение. Как будто что-то тянуло ее туда. Звало.
«Глупости, – сказала она себе. – Это просто старый колодец. Мало ли в Норвегии старых колодцев? И легенд про них? Я же писательница, я должна собирать материал. Может, это знак? Основа для сюжета?»
Она почти убедила себя, когда снизу раздался голос Астрид:
– Не смотри туда. Глаза сломаешь.
Лив вздрогнула и отшатнулась от окна. Старуха стояла внизу, у крыльца, и смотрела прямо на нее. Слепая? Но взгляд был направлен точно в окно, точно на Лив.
– Я не… – начала Лив.
– Книгу нашла? – перебила Астрид. – Покажи.
Лив спустилась вниз с книгой в руках. Астрид сидела за столом, на этот раз без прялки. Она протянула руки, и Лив вложила книгу в ее ладони.
Астрид провела пальцами по обложке, по застежке, по страницам. Лицо ее оставалось непроницаемым.
– Где взяла?
– На рынке. Женщина дала. Странная такая, в платке…
– Знаю, – перебила Астрид. – Она здесь часто появляется. Уходит и приходит. Никто не знает откуда. Но вещи у нее – особенные.
– Что это за книга?
– Книга как книга, – Астрид пожала плечами. – Старая. Про колодец. Про нити. Ты небось думаешь, что это сказка?
– Не знаю, – честно призналась Лив. – Но совпадение… я приехала сюда писать, ищу вдохновение, и тут такое.
– Совпадений не бывает, – отрезала Астрид. – Бывает судьба. Или ловушка. Смотря как посмотреть.
Она вернула книгу Лив и снова взялась за веретено.
– Астрид, – осторожно спросила Лив. – Вы говорили про колодец. Что там? Почему туда нельзя ходить?
– Потому что вода там мертвая, – ответила старуха. – Или живая. Смотря для кого. Для таких, как ты, – мертвая.
– Для таких, как я?
– Для писателей. Для тех, кто ищет. Кто хочет заглянуть за грань. Колодец покажет то, что ты не захочешь увидеть. Или захочешь – и тогда пропадешь.
Лив замолчала. В комнате слышно было только жужжание веретена и тиканье старых часов на стене.
– А вы видели? – спросила она наконец.
Астрид подняла голову. Ее мутные глаза смотрели сквозь Лив, куда-то вдаль.
– Я не видела, – сказала она тихо. – Я вижу. Каждый день. Каждую минуту. Поэтому я здесь сижу и пряду. Чтобы нити не рвались. Чтобы порядок был.
– Нити? – переспросила Лив, чувствуя, как холодок бежит по спине. – Вы про те нити, о которых в книге?
– Про всякие, – уклончиво ответила Астрид. – Иди, девочка. Думай своей головой. Только помни: за все надо платить. И за книги тоже.
Лив поднялась к себе. Села за стол, открыла ноутбук, но писать не могла. Мысли крутились вокруг книги, колодца, нитей.
Она снова раскрыла книгу на той главе и перечитала ее несколько раз. Язык был старинный, но понятный. Описание – детальное, почти инструкция.
«А что, если это не легенда? – подумала Лив. – Что, если это настоящий магический текст? Но это же глупо. Магии не существует. Есть только психология, самовнушение, вера…»
Однако внутри уже зародилось сомнение. Слишком много совпадений. Приезд в эту деревню, встреча с Астрид, книга от странной торговки, запрет ходить к колодцу. Это похоже на завязку романа. На идеальный сюжет.
– А что, если это знак? – прошептала она вслух. – Основа для сюжета?
Она представила, как перерабатывает эту историю в книгу. Писательница в кризисе приезжает в глушь, находит древний манускрипт, узнает о колодце, исполняющем желания, но плата – страшная. Или о нитях судьбы, которыми можно управлять. Это же готовая фабула! Редактор будет в восторге. Читатели – тем более.
Вдохновение, которое не приходило месяцами, вдруг хлынуло потоком. Лив схватила блокнот и начала записывать: идеи, сцены, диалоги. Главная героиня – женщина, потерявшая веру в себя. Старуха-хранительница. Таинственный колодец. Красные нити.
Она писала час, два, не замечая времени. Рука устала, но мысль не останавливалась. Впервые за долгие месяцы она чувствовала, что роман рождается. Не вымучивается, не высасывается из пальца, а именно рождается – легко, естественно, как дышится.
Когда за окном начало темнеть, Лив оторвалась от блокнота. Рука ныла, пальцы свело, но на душе было легко и светло. Она посмотрела на написанное: около двадцати страниц убористым почерком. План. Наброски. Сцены.
– Получится, – сказала она себе. – У меня получится.
Взгляд упал на старую книгу, лежащую рядом. В сумерках ее кожаный переплет казался почти черным. Лив погладила его и вдруг почувствовала, что книга теплая. Совсем как живая.
Она открыла ее в последний раз, чтобы перечитать описание колодца. Свет из окна падал на страницы, и в одном месте Лив заметила то, чего раньше не видела. Между строк, бледным, почти исчезнувшим почерком было приписано:
«И помни: нить, которую ты дернешь, дернет тебя. Рано или поздно».
Лив захлопнула книгу и отодвинула ее подальше.
– Это всего лишь сказки, – пробормотала она. – Старые бабушкины сказки.
Но голос звучал неуверенно.
Внизу жужжала прялка. Не останавливаясь. Ни на минуту. Казалось, Астрид работает без перерыва, день и ночь.
Лив подошла к окну и снова посмотрела в сторону колодца. Сумерки сгущались, и в сером свете было трудно разглядеть что-то определенное. Но ей показалось, что там, у ясеня, стоит кто-то. Темный силуэт. Женский? Она прищурилась, пытаясь разглядеть, но силуэт исчез. То ли растворился в тумане, то ли его никогда не было.
«Показалось», – решила Лив. Однако сердце билось быстрее обычного.
Она отошла от окна, включила настольную лампу и снова открыла блокнот. Писательство всегда было ее убежищем. Когда мир пугал, она уходила в выдуманные истории. Там было безопасно. Там она управляла всем.
– Я напишу эту книгу, – сказала она твердо. – А колодец пусть остается в легендах.
Но книга, подаренная торговкой, лежала на столе и, казалось, ждала. Ждала, когда Лив решится. Ждала, когда любопытство пересилит страх.
А любопытство уже росло. Как нить, тянущаяся из темноты.
Глава 3. Туманные фьорды
Ночь прошла беспокойно. Лив ворочалась на скрипучей кровати, слушая, как ветер бьется в окно и как жужжит проклятая прялка внизу. Казалось, Астрид не спит никогда. Этот звук проникал в сны, сплетаясь с образами красных нитей и темной воды. Под утро Лив провалилась в глубокое забытье и проснулась только когда солнце – настоящее, редкое для этих мест солнце – уже стояло высоко.
За окном сиял фьорд. Вода блестела, как расплавленное серебро, скалы на том берегу четко вырисовывались на фоне бледно-голубого неба. Лив умылась ледяной водой из рукомойника, оделась и спустилась вниз.
Астрид сидела на своем обычном месте, но прялка молчала. Старуха грела руки у печки, в которой потрескивали дрова. В комнате пахло хлебом и травами.
– Сегодня поедешь? – спросила Астрид, не оборачиваясь.
– Куда? – удивилась Лив.
– В город. За вещами. Или ты думала, что твой рюкзачок на неделю хватит?
Лив усмехнулась. Старуха права. Она набрала минимум, думая, что вернется через пару дней. Но теперь, когда вдохновение наконец пришло, оставалось только одно – остаться. Написать книгу здесь, в этой тишине, у этого фьорда. Для этого нужны вещи. Теплая одежда – куртка совсем не грела, по ночам зуб на зуб не попадал. Нормальные ботинки – кроссовки промокали насквозь. Ноутбук, конечно, с ней, но зарядка, бумага, ручки, может, какой-нибудь обогреватель.
– Да, – сказала Лив. – Наверное, съезжу в Берген. Там есть магазины.
– В Берген далеко, – Астрид покачала головой. – Дорога долгая. И туман сегодня будет. Ты лучше до ближайшего городка. Там тоже есть все. Или вон, спроси у кого из местных – подбросят.
– У меня мало наличных, – призналась Лив. – Картой не везде берут.
– Возьми такси. Тут один есть, Эйнар. Он возит. Дорого, но довезет. Скажешь, от меня.
Лив кивнула. Астрид дала номер телефона, нацарапанный на клочке бумаги, и Лив позвонила. Трубку взяли не сразу, но после третьего гудка хриплый мужской голос ответил:
– Да?
– Эйнар? Меня Астрид послала. Нужно в город, за покупками.
– А, старая карга, – голос усмехнулся. – Когда?
– Сейчас можно?
– Через полчаса буду у церкви. Жди.
Эйнар положил трубку. Лив собралась, накинула свою жалкую курточку, сунула в рюкзак книгу – старую, кожаную, почему-то не хотелось оставлять ее в доме без присмотра – и вышла.
Дорога к церкви заняла минут пятнадцать. Деревня просыпалась медленно, по-осеннему. Где-то лаяли собаки, пахло дымом из труб, на причале старик чинил сети. Лив дошла до площади, где вчера был рынок, и села на скамейку. Фургона со странной торговкой, конечно, не было и следа. Только мусорный бак и кошка – та самая, полосатая – грелась на солнышке.
Ровно через полчаса подъехала машина. Старый «мерседес» универсал, рыжий от ржавчины, с багажником, примотанным скотчем. За рулем сидел мужчина лет шестидесяти, с обветренным лицом и седой щетиной. Руки в мозолях, глаза голубые, выцветшие, как старая джинса.
– Лив? Садись.
Она забралась на пассажирское сиденье. В машине пахло рыбой, табаком и собакой – хотя собаки не было. На заднем сиденье валялись какие-то сети, ящики, бухты веревок.
– Эйнар, – представился мужчина, протягивая руку. Рукопожатие оказалось крепким, сухим.
– Очень приятно.
– Астрид, значит, прислала? – он завел двигатель, и старый «мерседес» закашлял, зачихал, но поехал. – Как она там? Все прядет?
– Прядет, – подтвердила Лив.
– Угу. Прядет она, – Эйнар покачал головой. – Всю жизнь прядет. Я ее еще мальчишкой помню, всегда с этой прялкой. Люди говорят, она рехнулась на старости лет. А я думаю, не рехнулась, а… ну, в общем, сам не знаю. Ты у нее надолго?
– Пока книгу не допишу.
– Писательница, значит, – Эйнар покосился на нее. – Астрид говорила, что кто-то приедет. Она редко ошибается.
– Она много говорит? – осторожно спросила Лив.
– Не, не много. Но если скажет – запомни. Старая, а мозги острые.
Машина выехала из деревни и покатила по дороге, вьющейся вдоль фьорда. С одной стороны – скалы, поросшие мхом и карликовыми березками, с другой – обрыв и вода. Темная, глубокая, спокойная сегодня, как в чаше.
– Далеко ехать? – спросила Лив.
– Километров сорок. Городок маленький, но магазины есть. И банкомат. И кафе, если хочешь поесть по-человечески.
– Хорошо.
Некоторое время ехали молча. Лив смотрела в окно. Пейзаж менялся медленно – скалы, вода, скалы, редкие домики, прилепившиеся к склонам, иногда водопады, тонкими нитями стекающие с высоты. Красиво. Сурово. Одиноко.
– Ты не местная, – сказал вдруг Эйнар. Не вопрос, утверждение.
– Из Осло.
– А-а, столичная штучка, – он усмехнулся, но без злобы. – Чего в наши края потянуло? Вдохновения искать?
– Вроде того.
– У нас многие ищут. Только находят не все.
– А что находят?
Эйнар помолчал, глядя на дорогу. Потом ответил:
– Кто что. Кто себя, кто… ну, сам знаешь.
Лив не знала, но переспрашивать не стала.
Дорога пошла вверх. Серпантин вился между скал, поднимаясь все выше. Растительность исчезла, остался только голый камень и мох – желто-зеленый, цепкий, покрывающий валуны, как плесень. Небо начало хмуриться. Солнце, еще недавно такое яркое, спряталось за тучами, и сразу стало холодно, сыро, неуютно.
– Туман будет, – сказал Эйнар, кивая на горизонт.
Лив посмотрела вперед. Там, где дорога исчезала за поворотом, действительно клубилось что-то белое. Плотное, как вата, медленно ползущее вниз по склону.
– Сильный?
– Для наших мест обычный. Ты главное не бойся. Я эти дороги как свои пять пальцев знаю. Только медленно поедем.
Машина нырнула в туман, и мир исчез. Лив показалось, что они въехали в молоко. Ничего не видно – ни скал, ни неба, ни дороги. Только белая стена перед глазами и мокрый асфальт, уходящий в никуда.
– Черт, – выдохнула она.
– Ничего, ничего, – спокойно сказал Эйнар, сбавляя скорость до пяти километров в час. – Здесь главное – не спешить. И ориентиры знать. Вон, видишь, столбик с краю? Значит, дорога прямая. А как пропадет – жди поворота.
Лив вглядывалась, но видела только туман. Он был везде. Он проникал в щели в кузове, оседал влагой на стеклах, заставлял «дворники» работать без остановки.
– Часто здесь такое? – спросила она.
– Осенью – каждый день, – Эйнар достал сигарету, прикурил от прикуривателя. – Туман с гор спускается, с фьорда поднимается – вот и встреча. Места у нас такие. Красивые, но опасные.
– Чем опасные?
– А всем, – он выпустил дым в приоткрытое окно. – Люди пропадают. Не каждый год, но бывает. То турист с тропы сорвется, то местный в шторм рыбачить поедет и не вернется. А бывает, что и просто… исчезают. Идут в туман и не выходят.
Лив поежилась.
– Вы про колодец тоже скажете? – спросила она, сама не зная, зачем.
Эйнар резко повернул голову и уставился на нее. Глаза его в полумраке машины казались светлыми, почти белыми.
– Про какой колодец?
– Тот, что у Астрид за домом. Она запретила туда ходить. И в книге, которую я нашла… в общем, про него говорят.
Эйнар долго молчал. Машина ползла в тумане, как улитка. Было слышно, как шуршат шины по мокрому асфальту и как завывает ветер где-то далеко внизу, над фьордом.
– Ты в книгу эту не верь, – сказал он наконец. – Книги они разные бывают. Особенно старые. Мало ли что там написали сумасшедшие люди.
– А вы верите?
– Я? – он усмехнулся. – Я, девочка, в море вырос. Море – оно почище всякого колодца будет. Оно забирает, не спрашивая. И отдает, когда захочет. А колодцы… они для старух, вроде твоей Астрид. Пусть прядут себе.
– Но люди пропадают?
– Пропадают. Но не из-за колодца. А из-за глупости. Из-за того, что лезут, куда не надо. Из-за того, что любопытство их губит.
Лив вспомнила, как вчера смотрела на колодец из окна, и как ей показалось, что там стоит кто-то. Любопытство. Да, оно уже грызло изнутри.
– А вы были там? – спросила она. – У колодца?
– Был, – неохотно ответил Эйнар. – Давно. Еще парнем. Друзья позвали – пойти посмотреть, что там. Ну, пошли. Дуракаваляние. Посидели, поболтали, домой вернулись. Ничего особенного. Только…
– Только что?
– Только мне потом лет пять снилось, что я в этом колодце тону. И нити красные снились. Вокруг шеи. Душно так, что просыпался в холодном поту. Пока не перестал об этом думать. А как перестал – прошло.
Лив молчала. Туман за окном начал редеть, и в просветах показались очертания скал. Они поднимались все выше, и теперь дорога шла по самому краю пропасти. Лив покосилась вниз – там, глубоко, темнела вода. Фьорд.
– Страшно? – спросил Эйнар, заметив ее взгляд.
– Немного.
– Бойся, но не паникуй. Страх – он полезный, если в меру. Учит осторожности. А паника – она убивает. В горах, в море – везде.
– Вы много где были?
– Я? – он снова усмехнулся. – Всю жизнь здесь. Рыбак, как отец и дед. В море ходил, на промысел. Теперь вот такси. Спина уже не та, чтоб сети тягать.
– Не жалеете, что не уехали?
– А куда ехать? – Эйнар пожал плечами. – Здесь родился, здесь и умру. Место есть место. Оно тебя держит. Ты, вон, уехала, а вернулась. Значит, и тебя держит.
Лив хотела возразить, сказать, что она не вернулась, а просто приехала на время, что ее дом – Осло, что она городской человек… но слова застряли в горле. Потому что, глядя на эти скалы, на эту воду, на серое небо, она чувствовала что-то, чего не чувствовала в городе. Что-то древнее. Родное. Пугающее.
– Расскажите еще про пропавших, – попросила она. – Для книги.
– Для книги, значит, – Эйнар почесал щетину. – Ну, слушай. Лет двадцать назад туристка приехала. Молодая, как ты. Тоже писательница, кажется. Или художница. Снимала комнату у одной бабки – не у Астрид, у другой, она уже умерла. И пошла гулять. В горы. Одна. Предупреждали ее – не ходи, туман, тропы скользкие. Не послушала. Ушла и не вернулась.
– Нашли?
– Нашли. Через неделю. Внизу, под скалой. Сорвалась. Или сама прыгнула – никто не знает.
– Ужасно.
– Ужасно, – согласился Эйнар. – А другой случай. Мужик местный, лет сорок. В шторм пошел лодку проверять. Волна смыла. Тело так и не нашли. Море не отдает.
– А про колодец? Были случаи?
Эйнар помолчал. Машина выползла наконец из тумана, и Лив увидела, что они спускаются с перевала. Внизу, в долине, виднелись крыши домов, церковь, причал – другой городок, не тот, откуда они выехали.
– Про колодец, – повторил Эйнар. – Был один. Лет пять назад. Парень молодой, приезжий. Тоже что-то искал. Полез ночью к колодцу. Нашли его утром. Сидел под ясенем, смотрел в воду и смеялся. Смеялся и плакал одновременно. В психушку увезли. До сих пор там, говорят. Никого не узнает, только про нити какие-то бормочет.
Лив почувствовала, как холодок пробежал по спине.
– Что за нити?
– А я знаю? – Эйнар пожал плечами. – Псих, он и есть псих. Может, грибов объелся, может, еще чего. Только после того случая Астрид и поставила замок на калитку к колодцу. Раньше свободно можно было подойти.
– А вы верите, что колодец… ну, особенный?
– Я верю в то, что вижу, – ответил Эйнар уклончиво. – Вижу воду – значит, вода. Вижу камень – значит, камень. А что там люди видят… это их дело.
Машина въехала в городок. Небольшой, уютный, с деревянными домиками и главной улицей, где расположились магазины, кафе и банк. Эйнар остановился у супермаркета.
– Я здесь подожду, – сказал он. – Ты не торопись. Кури, пока есть.
Лив вышла из машины и вдохнула свежий воздух. Здесь, внизу, тумана не было, только низкие облака, цепляющиеся за вершины окрестных гор. Пахло морем, рыбой и еще чем-то сладковатым – то ли выпечкой из кафе, то ли цветами, которые еще не завяли.
Она зашла в супермаркет и купила все необходимое: теплый свитер грубой вязки, непромокаемые штаны, резиновые сапоги – в Норвегии без них никак, – термобелье, пару толстых носков. Взяла еще блокнотов, ручек, батарейки для фонарика. В аптеке – снотворное. В последнее время она плохо спала, а после разговора с Эйнаром сон и вовсе мог не прийти.
С покупками вернулась к машине. Эйнар курил, глядя на горы.
– Все взяла?
– Да. Спасибо.
– Тогда поехали обратно. Пока туман не вернулся.
Дорога назад показалась короче. Может, потому что Лив задремала, убаюканная мерным гулом мотора. А может, потому что туман отступил и солнце снова выглянуло, освещая фьорд золотом.
Очнулась она от того, что машина остановилась.
– Приехали, – сказал Эйнар. – Дальше я не поеду. Дорога к дому Астрид узкая, моей колымаге не развернуться. Дойдешь пешком?
Лив посмотрела – они стояли у церкви. До дома Астрид было минут двадцать ходу. Она расплатилась – сумма оказалась вполне приемлемой – и вышла.
– Спасибо, – сказала она. – За поездку и за… истории.
– На здоровье, – Эйнар завел мотор. – И вот еще что, Лив.
– Да?
– Ты это… про колодец не забывай, что я сказал. Не ходи туда. Особенно ночью. И одна не ходи. Если пойдешь – с кем-нибудь. На всякий случай.
– Хорошо.
Машина уехала, оставив Лив одну на деревенской площади. Солнце уже клонилось к закату, хотя было всего часа четыре. Осень, дни короткие. Скоро стемнеет.
Она пошла к дому, неся тяжелые пакеты. Дорога вела вверх, мимо тех же красных и белых домиков, мимо причала, где рыбаки разгружали улов. Мимо церкви, откуда доносилось пение – наверное, репетиция хора.
У самого дома Астрид она остановилась. Закат окрасил небо в розовые и оранжевые тона, и фьорд внизу горел, как расплавленный металл. Красиво. До мурашек красиво. Лив достала телефон, чтобы сфотографировать, но передумала. Такое не передать фотографией. Такое надо видеть.
Она вошла в дом. Астрид сидела на своем месте, прялка жужжала.
– Вернулась, – констатировала старуха. – Ешь. Суп на плите.
– Спасибо.
Лив поела – наваристый рыбный суп со сливками, какой умеют готовить только здесь, на побережье. Потом поднялась к себе, разобрала покупки. Теплый свитер пах овчиной и домом. Сапоги стояли у двери, готовые к любым прогулкам.
Она села за стол, включила ноутбук. Экран загорелся, открылся файл с романом. Она прочитала то, что написала вчера, и осталась довольна. Текст лился, дышал, жил. Впервые за долгое время она чувствовала себя настоящей писательницей.
Вдохновение снова пришло. Лив строчила, почти не отрываясь. Герои обретали голоса, сцены выстраивались в логическую цепочку, диалоги звучали естественно. Она писала о писательнице, которая приезжает в глушь и находит древний манускрипт. О колодце, исполняющем желания. О нитях судьбы.
Когда за окном совсем стемнело, Лив откинулась на спинку стула. Руки устали, глаза слипались. Она посмотрела на страницу счетчика – около тридцати новых страниц. Неплохо для одного дня.
Внизу жужжала прялка.
Лив подошла к окну. Ночь была темная, безлунная. Ничего не видно. Только чернота и далекие огоньки на том берегу фьорда.
– Интересно, – прошептала она, – что там, в колодце? Просто вода? Или правда что-то есть?
Она вспомнила рассказ Эйнара о парне, который сошел с ума. Вспомнила его собственные сны про нити. Вспомнила книгу.
Книга лежала на столе, кожаную, теплую. Лив открыла ее на той же главе и перечитала описание ритуала.
«…брось нить, пропитанную твоей кровью, и смотри в глубину…»
– Глупость, – сказала она вслух. – Древние суеверия. Способ самовнушения.
Но мысль засела. И чем больше она думала, тем сильнее хотелось проверить. Просто из любопытства. Просто чтобы убедиться, что это ерунда. А вдруг? Вдруг там действительно что-то есть? Вдруг она сможет увидеть нити? Вдруг это даст ей силу, вдохновение, власть?
Она тряхнула головой, отгоняя наваждение.
– Нет, – сказала она твердо. – Я не пойду. Я писательница, а не сумасшедшая искательница приключений.
Она легла в кровать, укрылась новым теплым одеялом и закрыла глаза. Но сон не шел. Перед внутренним взором стоял колодец. Темный, глубокий, манящий.
Прялка внизу жужжала без остановки.
***
Утром Лив проснулась разбитой. Снились кошмары: она стояла у колодца, а из воды тянулись красные нити, обвивали ее руки, ноги, шею, тянули вниз. Она кричала, но никто не слышал.
За завтраком Астрид спросила:
– Плохо спала?
– Кошмары, – призналась Лив.
– О чем?
– О колодце.
Астрид покачала головой.
– Я же говорила, не думай о нем. Мысли притягивают.
– Я не думаю, оно само.
– Само не бывает, – старуха помешала в печке. – Ты книгу ту читала?
– Читала.
– И что думаешь?
– Думаю, что это может быть основой для романа. Легенда, переработанная в сюжет.
– Для романа, – Астрид усмехнулась. – А если это не легенда?
Лив замерла.
– Что вы имеете в виду?
– То и имею. Ты девка умная, из столицы. В чудеса не веришь. А я здесь семьдесят лет живу и знаю: чудес не бывает. Бывает другое. То, что люди не могут объяснить, и называют чудом. Или проклятием. Колодец этот – он не чудо и не проклятие. Он просто есть. И он работает.
– Как работает?
– По-всякому. Смотря кто приходит. Кто за славой – получает славу, но платит собой. Кто за любовью – получает любовь, но теряет что-то другое. Кто за смертью – получает смерть. Все просто.