Лот 404
Глава 1. «Лот 404».
Меня продавали вечером – как всегда продают то, что залежалось.
Ещё утром я был «лот 117» – симпатичный номер, без претензий, почти везучий. Но до обеда дважды переносили расписание, потом вышла из строя система голосования, потом какой‑то бенгальский котик с третьего ряда не то зашипел, не то чихнул прямо в лицо предыдущему покупателю, и всё пошло наперекос. К тому моменту, когда диктор наконец объявил моё имя, я успел промёрзнуть под кондиционером, передумать обо всём на свете и даже немного поспать сидя.
«Лот 404» – сказал диктор. Я дёрнул ухом. Четыреста четыре. В старой системе это означало «не найдено». Смешно, если умеешь смеяться в нужный момент. Я умею. Но не здесь.
Здесь – «Casa de Humanos», главный торговый павильон Нео-Барселоны, центральный, тот самый, что стоит у подножия Саграда Фамилия, перестроенной под гигантскую когтеточку из красного камня. Снаружи павильон выглядит безобидно: стекло, мягкий свет, пальмы в кадках. Внутри пахнет дезинфектором, кормом класса «люкс» и чем‑то сладковатым – это распыляют в воздух специально, чтобы коты не нервничали. На людей эта смесь действует иначе: хочется зевать и никуда не торопиться. Хочется быть удобным.
Я стою за стеклом. Платформа мягкая, тёплая, немного пружинит под ногами – как батут, только маленький и с подсветкой. На шее – голубой ошейник «городской, ручной», зелёная лампочка. Над головой – экран, где по кругу идут мои фото: я подаю поднос с едой, я сплю, я смотрю в закат. Всё это снято в один день, ещё на карантинной базе, в комнате без окон. Закат нарисован. Кот на фото не мой. Но покупателям нравится история, а не правда.
Диктор объявляет:
– Экземпляр класса «домашний универсальный», двадцать четыре года, мужской. Привит, приучен к лотку, тактилен, эмоционально устойчив. Читать не умеет.
Последнее – ложь. Я умею читать на трёх языках. Но в системе написано иначе, потому что я сам попросил написать иначе ещё на первичной регистрации. Пять лет назад. Мне было девятнадцать, и я уже тогда понимал: быть умным здесь – это как ходить по городу с горящим факелом. Рано или поздно найдётся кто‑то, кому нужен огонь, и не факт, что ему понравится, что факел думает сам по себе.
Первые ряды – коты среднего класса. Шотландские вислоухие с модными ошейниками, пара мейн-кунов в деловых жилетках, какой‑то тощий абиссинец, который всё время смотрел в телефон и явно пришёл сюда по ошибке. Они разглядывают меня лениво, как смотрят на товар в витрине магазина, когда вроде бы ничего не ищут, но вдруг что‑то зацепит.
Я улыбаюсь. Спокойно, ровно, без зубов – зубы здесь считаются агрессией. Держу руки на виду, пальцы чуть разведены: «не опасен, не скрываю». Это называется «открытая поза», и её учат в обязательной программе подготовки. Двенадцать часов. Зачёт по итогам.
На меня смотрит молодая пара – серая кошка и рыжеватый британец. Они пришли вдвоём, что уже хороший знак: значит, хотят кого‑то в дом, а не на работу. Кошка что‑то мяукнула партнёру, тот кивнул. Я слышу – у меня хороший слух – что она говорит по‑каталански, высокое мяуканье с барселонским акцентом: «симпатичный, спокойный, молодой ещё». Британец соглашается. Я думаю: вот оно. Тихая квартира, мягкий диван, работа по дому, ничего сложного. Иногда это лучшее, на что стоит рассчитывать.
Торги начинаются.
Диктор называет стартовую цену. Пара тянет голосовалку – маленький пульт в форме лапки. Я слежу за ними краем глаза, не поворачивая головы: так нельзя, это «демонстрация интереса к торгам», за это снижают категорию.
Потом – с четвёртого ряда – поднимается другая лапа.
Я её сразу заметил, но старался не думать о ней раньше времени. Большая, тёмно-серая, с выщербленным когтем на указательном пальце. Принадлежала коту, которого здесь знали все: он сидел в дальнем ряду, в тени, где кондиционер уже не доставал и пахло старой шерстью и чем‑то вроде холодного табака. Мейн-кун. Огромный, как небольшой пуф. Морда вся в шрамах – один шёл через левый глаз наискосок, второй рассекал губу. Звали его Дон Базилио, и это было не прозвище. Это было официальное имя, внесённое в реестр Совета Девяти Жизней, органа управления, о котором в школах для людей говорили вскользь и всегда с понижением голоса.
Серая кошка с британцем переглянулись. Британец опустил пульт.
Умные.
Базилио поднял лапу ещё раз – просто чтобы убедиться, что все видели. Это был не торг. Это было сообщение: «уже куплено, расходитесь». Диктор сделал вид, что ждёт других ставок. Никто не шелохнулся. Тишина в зале стала такой плотной, что я слышал, как гудит собственный ошейник.
– Продано, – сказал диктор. И в его голосе не было ровно ничего.
Стекло платформы поднялось. Вошёл помощник – маленький кот-клерк в жилете с логотипом павильона, протянул мне поводок. Я дал надеть его на ошейник и не дёрнулся, хотя пальцы на секунду сжались.
Базилио не встал. Он ждал, пока меня подведут к нему, как ждут, пока принесут заказанное блюдо. Я шёл сквозь расступающийся зал и думал только об одном: он купил меня не потому что ему нужен кто‑то «тактилен и эмоционально устойчив». Таких здесь три сотни в день. Он купил меня по другой причине.
Я просто ещё не знал, по какой.
Базилио посмотрел на меня снизу вверх – неспешно, как смотрят на карту незнакомого города. Жёлтые глаза, один с бельмом от старого шрама. Он что‑то сказал по‑кошачьи, тихо, почти под нос.
Я понял каждое слово.
И именно поэтому – не шевельнул ни единым мускулом.
Он сказал: «Посмотрим, насколько хорошо ты умеешь притворяться».
Клерк уже тянул меня к выходу. За спиной снова заработал диктор – следующий лот, следующая цена, следующая жизнь. Барселона за стеклянными дверями светилась тысячами огней. Внизу, по нижнему ярусу, шли люди – привычно, тихо, по своим делам. Наверху, по подвесным переходам, скользили коты.
Всё было на своих местах.
Кроме меня.
Глава 2. «Запах мяты и бетона».
Машина была хорошей. Это я понял сразу – по тому, как она не пахла.
Дешёвые транспортники для людей всегда воняют: дезинфектором, чужим потом, иногда чем-то кислым, что въелось в обивку ещё при прошлом владельце. Здесь был только нейтральный воздух, чуть прохладный, с едва уловимым запахом мяты. Сиденья – широкие, без сетки-делителя посередине. Окно – настоящее, не заклеенное матовой плёнкой. Я смотрел в него всю дорогу и делал вид, что мне просто интересно. На самом деле я запоминал маршрут.
Базилио сидел напротив. Не рядом – напротив, на специальном возвышении, которое в народе называли «трон», а в официальных каталогах – «хозяйское место для комфортного надзора». Он не смотрел на меня. Смотрел в окно с другой стороны и время от времени касался лапой планшета. Скучал? Работал? Я не знал. Морда у него была такая, что по ней вообще ничего нельзя было прочитать – не то что у обычных котов, которые злятся или довольны всей физиономией целиком. Базилио умел быть просто никаким.
Клерк из павильона остался позади. Водил машину автопилот. Кроме нас двоих – никого.
За окном шла Барселона.
Я видел её много раз – в учебных фильмах, на картинках в разрешённых книгах, один раз вживую, когда нас вывозили на «ознакомительную прогулку» с карантинной базы. Но тогда мы ехали по нижнему ярусу, и я видел только бетонные столбы, чужие ноги и серое небо в просветах между переходами. Сейчас машина шла по среднему уровню, и город открывался иначе.
Над головой – провисшие мосты-переходы, широкие, с мягкими бортами и сетчатыми крышами. Коты шли по ним сотнями: деловые, неторопливые, каждый сам по себе. Иногда двое останавливались, что-то обсуждали. Иногда кто-то прыгал с перехода на балкон, нырял в окно, исчезал. Жизнь там, наверху, текла легко и без видимого усилия. Жизнь, в которой гравитация – не проблема, а опция.
Внизу – люди.
По нижнему ярусу они шли плотно, деловито, без лишних жестов. Рабочие, курьеры, обслуга. У каждого на шее ошейник – у кого зелёный, у кого жёлтый, у одного мелькнул красный, что означало «временно без хозяина» и почти наверняка какую-то неприятность. Красный носить не хотел никто. Красный – это очередь на переоформление, штрафной блок в документах и три месяца в транзитном лагере на Монтжуике, который в народе звали «Котелком».
Я смотрел на них и думал: любой из них мог оказаться мной год назад. Или я – любым из них. Разница между нами была только в том, что кто-то купил меня первым, а не они.
Потом нижний ярус кончился.
Машина пошла на подъём, вышла на эстакаду, и под нами разверзся город весь – от старого порта до горы Тибидабо, которая тоже была перестроена: на вершине стоял огромный кошачий силуэт из белого камня, подсвеченный ночью снизу, и смотрел на Средиземное море со спокойствием вещи, которая никуда не торопится, потому что уже везде.
«Вершины» начинались за туннелем.
Здесь всё было другим. Дороги – широкие, без трещин. Деревья – настоящие, не в кадках, вросшие в землю. Дома – высокие, с балконами, с зеленью на каждом этаже. И тишина. Не та глухая тишина нижних ярусов, где люди давно привыкли не шуметь, а настоящая, живая: птицы, ветер, где-то далеко фонтан.
Внизу здесь тоже ходили люди – но меньше, и иначе. Медленнее. Лучше одетые. С ошейниками из кожи, не из пластика.
Базилио убрал планшет. Встал, потянулся – весь, от носа до хвоста, с той ленивой точностью, которая есть только у очень больших котов – и не сказал ни слова. Машина остановилась сама.
Дом снаружи выглядел скромно. Для «Вершин» – неприлично скромно. Никакого мрамора, никаких золотых кошачьих морд над воротами. Просто высокое серое здание, чистое, без украшений. Только на крыше – антенны и что-то похожее на обзорную площадку, огороженную низким бортом. Я потом понял, что это не площадка. Это охотничий бордюр – чтобы было откуда смотреть вниз.
Лифт шёл долго. Базилио молчал. Я тоже молчал. У меня уже тогда было ощущение, что в этом доме молчание – не неловкость, а правило.
Пентхаус открылся сразу весь.
Огромный, но странно пустой. Потолки – высокие, под три с половиной метра, вдоль стен – горизонтальные полки на разных уровнях, верёвочные мосты, когтеточки из тёмного дерева. Всё для одного. Никаких парных вещей, никаких следов другой жизни. Мебель для людей – минимальная: топчан у стены, узкий стол, стул. Как будто кто-то добавил это всё в последний момент, из необходимости, а не из желания.
На кухонном столе стоял один поднос. Одна миска. Одна кружка.
Базилио прошёл сквозь комнату, запрыгнул на высокую полку у дальней стены и лёг. Свернулся. Прикрыл глаза.
И вдруг – заговорил.
Не вслух. Через ошейник.
Я почувствовал это как щелчок за левым ухом – короткий, почти неощутимый. Потом в голове возникли слова. Не голос, не звук – именно слова, как будто кто-то напечатал их прямо в сознании.
*«Три правила. Первое: не смотреть мне в глаза дольше двух секунд. Второе: не входить в левое крыло без разрешения. Третье: если в доме что-то произойдёт, ты ничего не видел».*.
Я кивнул. Медленно, как учили: «понимание без инициативы».
*«Хорошо»*, – сказали слова в голове. И всё.
Связь отключилась с тем же щелчком.
Я огляделся.
Никого. Ни другой прислуги, ни охраны, ни второго кота. Только автоматический уборщик – маленький диск на колёсиках – деловито ехал вдоль плинтуса, не обращая на меня никакого внимания. Я проследил за ним взглядом. Потом – за вторым, который выполз из-под дивана. Потом за третьим, у окна.
Роботы. Только роботы.
В таких домах всегда держат людей-слуг. Это правило, почти закон – не писаный, но соблюдаемый строже любого официального: кот категории «элита» держит не меньше трёх человек. Это вопрос статуса. Это как размер ошейника или марка машины.
Базилио держал нулей и меня.
Почему?
Я подошёл к топчану, сел. Снял обувь, как полагается в доме с мягкими полами. Посмотрел на поднос: там была еда, тёплая, хорошая – лучше, чем на базе. Кто-то приготовил её заранее. Кто? Роботы не готовят. Значит, либо сам Базилио, либо кто-то был здесь до меня.
До меня.
Я встал. Тихо. Прошёл по комнате, делая вид, что просто осматриваюсь – новое место, нормальное любопытство, ничего подозрительного. Дошёл до левого крыла – там была закрытая дверь, обычная, без замка на виду, но с маленьким датчиком вверху. Я не прикоснулся.
Прислушался.
Из-за двери – ничего. Тишина. Потом – не тишина. Что-то очень тихое, на самом краю слышимости. Дыхание? Нет. Скорее – движение. Очень медленное, как будто кто-то поворачивался с боку на бок.
Я отошёл. Вернулся на топчан. Взял кружку.
Базилио не шевелился на своей полке. Глаза закрыты. Хвост слабо двигался – раз в несколько секунд, как маятник. Спал или думал – непонятно. Может, и то и другое.
Я смотрел на него ровно две секунды. Ни одной больше.
И только тогда, когда опустил взгляд в кружку, понял: мята. Вот откуда этот запах. В доме везде была мята – в воздухе, в еде, в ткани топчана. Тихий, ненавязчивый запах, который чуть затупляет мысли и делает человека мягким. Я знал об этом. Читал – в одной из книг, которые официально не существовали.
Знание – это хорошо. Но знание без действия – просто лишний груз.
Я поставил кружку обратно. Нетронутой.
За закрытой дверью левого крыла снова что-то едва слышно шевельнулось.
Глава 3. «Тест на рефлексы».
Утро началось с красной точки.
Она появилась на стене прямо перед моим лицом – маленькая, идеально круглая, ярко-алая. Я открыл глаза и увидел её сразу, потому что спал вполглаза всю ночь и к рассвету устал от собственной осторожности. Точка дрогнула. Поползла вверх по стене. Остановилась у потолка.
Я не шевельнулся.
Это был первый правильный ответ.
Базилио сидел на своей высокой полке в том же положении, что и вечером, – казалось, он вообще не двигался с ночи. В лапе держал маленький лазерный излучатель, такой крошечный, что он почти терялся в тёмно-серой шерсти. Жёлтые глаза смотрели на меня без выражения.
– Встань, – сказал ошейник.
Я встал. Медленно, как будто ещё не до конца проснулся. Потянулся – чуть, не слишком, ровно настолько, чтобы выглядеть естественно. Потом замер, опустил руки и стал ждать.
Точка снова двинулась. На этот раз – вниз, по стене, на пол, через всю комнату ко мне под ноги. Остановилась на ботинке.
Я посмотрел на неё. Потом поднял взгляд на Базилио – ровно на две секунды, не больше. Снова вниз.
– Возьми, – сказал ошейник.
Я медленно наклонился, протянул руку к полу. Точка ушла. Пальцы сжались над пустым местом. Я выпрямился, разжал кулак, показал пустую ладонь.
– Хорошо, – сказал ошейник. Без интонации. Как будто ставил галочку в списке.
Так прошло минут двадцать. Точка ползала, я за ней не гонялся. Базилио что-то менял в своих действиях – скорость, направление, паузы. Иногда точка застывала надолго, как приманка. Я стоял рядом с ней и не делал ничего. Это, кажется, было именно то, что нужно.
Потом тест изменился.
– Иди на кухню. Приготовь завтрак. Полка над плитой.
Я пошёл. Нашёл полку. Там стояли несколько контейнеров с едой и инструкция на каталанском, напечатанная мелким шрифтом. Я взял контейнер, повертел в руках, открыл. Понюхал. Отложил. Взял следующий.
– Что ты ищешь? – спросил ошейник.
– Не знаю, – ответил я. – Хочу понять, что правильно.
Это была чистая правда. Но звучала она как растерянность, а не как анализ, и это было важно.
Базилио помолчал секунду.
– Белый контейнер.
Я взял белый. Приготовил по инструкции, которую якобы читал по слогам, водя пальцем по строчкам. На самом деле прочитал за три секунды с первого взгляда. Подал на подносе. Поставил на нужную высоту – я уже успел измерить взглядом расстояние от полки до пола и прикинуть, что для Базилио удобнее.
Он ел медленно. Я стоял рядом, смотрел в сторону окна.
– Повернись.
Я повернулся.
Базилио смотрел на меня. Прямо. Долго – дольше, чем смотрят на что-то неинтересное, но и без той особой концентрации, с которой изучают опасное. Что-то среднее. Оценочное.
– Как тебя зовут?
– Лео, – сказал я.
– Это имя или метка?
Я помолчал ровно столько, сколько нужно неграмотному человеку, чтобы не понять разницы.
– Не знаю, – сказал я.
– Метка, – сказал Базилио. – Имя – это то, что дают сами. Тебе кто-нибудь давал имя?
Давали. Меня звали Энрике. Мама называла меня Эн. Это было давно, ещё до карантинной базы, ещё до того, как система перемолола нас обоих и выплюнула по разные стороны реестра. Я не знал, где она сейчас. Это была одна из вещей, о которых нельзя думать слишком долго, иначе лицо начинает делать то, что ему не положено.
– Нет, – сказал я.
Базилио кивнул. Продолжил есть.
Потом был второй тест. Настоящий.
– Левое крыло. Дверь открыта. Принеси папку с верхней полки.
Я замер на полшага.
Левое крыло. Дверь, рядом с которой я вчера стоял и слушал дыхание за стеной. Запретная зона. Второе правило.
– Ты сказал – не входить без разрешения, – произнёс я осторожно.
– Сейчас я разрешаю.
Я пошёл.
Датчик над дверью не сработал – она и правда была открыта, просто притворена. Я толкнул её плечом и вошёл.
Комната была узкой, длинной и тёмной. Вдоль одной стены – полки с папками и коробками. Вдоль другой – ничего, только голая стена с несколькими крюками, на которых висели пустые ошейники. Разные: голубые, серые, один чёрный, один с треснутым корпусом. Я насчитал семь штук и заставил себя отвести взгляд.
Верхняя полка. Папка – одна, серая, без подписи.
Я взял её и пошёл обратно.
Базилио смотрел, как я возвращаюсь. Я протянул папку. Он взял, но не открыл – положил рядом с собой и продолжал смотреть на меня.
– Что ты видел?
– Полки, – сказал я. – Коробки. Папка была одна.
– Больше ничего?
Семь ошейников. Семь человек до меня. Один из них – старик за соседней стеной, который дышал ночью через закрытую дверь. Один – с треснутым корпусом, что означало удар о твёрдую поверхность или просто очень долгую носку. Я ничего этого не сказал.
– Темно было, – сказал я. – Я не очень хорошо вижу в темноте.
Базилио наклонил голову – чуть-чуть, на пару градусов. У котов это жест, который люди обычно не замечают. Он означает: «интересно». Или: «ты лжёшь». Или и то и другое одновременно.
– Хорошо, – сказал ошейник.
Я выдохнул мысленно. Снаружи – ничего.
Потом был третий тест. Я его не ожидал, потому что он пришёл не от Базилио.
Около полудня в дверь пентхауса позвонили. Базилио не пошевелился.
– Открой. Скажи: хозяин занят.
Я открыл.
За дверью стоял кот – молодой, белый, с той нарочитой небрежностью в позе, которую дорого стоит изображать. Дорогой жилет, планшет в лапе, взгляд с ленивым превосходством. Из тех, кого в народе называют «пушистые клерки» – мелкие чиновники, которые компенсируют незначительность манерами.
Он посмотрел на меня сверху вниз – хотя был ниже меня ростом раза в два.
– Где Базилио?
– Хозяин занят.
– Я из Совета. Мне назначено.
– Хозяин занят, – повторил я ровно, без интонации.
Белый кот прищурился. Потом – медленно – перевёл взгляд на мой ошейник. Считал данные. Я знал, что он видит: лот 404, базовый класс, неграмотный, необученный, три дня как из павильона.
– Ты новый? – сказал он тоном, которым говорят «ты никто».
– Да.
– Передай Базилио: завтра в десять. Совет ждать не любит.
– Передам.
Он ушёл. Я закрыл дверь.
В комнате было тихо. Базилио всё так же лежал на полке, но теперь один глаз был приоткрыт.
– Что он сказал?
Я передал слово в слово. Базилио закрыл глаз.
– Хорошо, – сказал ошейник.
Это «хорошо» было другим. Не то, которым ставят галочку в списке. Это «хорошо» было тёплым. Почти. Настолько, насколько вообще может быть тёплым голос, который транслирует машина в основание черепа.
Я вернулся к топчану. Сел. День шёл медленно, как всегда идёт день, когда ты постоянно за чем-то следишь и притворяешься, что не следишь.
Ближе к вечеру Базилио наконец соскочил с полки. Прошёл по комнате. Остановился рядом со мной – не вплотную, на расстоянии двух шагов – и снова включил ошейник.
*«Последний вопрос на сегодня»*, – сказали слова в голове.
Я ждал.
*«В левом крыле на стене крюки. Сколько их?»*.
И вот здесь я должен был сказать «не знаю» или «я не считал» или «было темно». Любой из этих ответов был правильным. Любой сохранял легенду.
Я не знаю, что произошло в ту секунду. Может, я устал. Может, что-то в интонации вопроса – той интонации, которой нет, потому что это просто текст в голове – подсказало мне, что здесь не ловушка, а нечто другое. Приглашение.
Или я просто ошибся.
– Семь, – сказал я.
Тишина.
Базилио стоял неподвижно секунду. Две. Три. Потом медленно убрал лапу за спину – жест, который у котов означает «разговор окончен», но не «разговор закрыт».
Он ушёл в дальний конец комнаты, и я долго смотрел ему в спину, мысленно прокручивая только что сказанное. Одно слово. Одна цифра. Маленькая, аккуратная, необратимая ошибка.
Или нет?
Потому что Базилио, уже у дальней стены, не оборачиваясь, сказал ошейником одно короткое слово.
Не «хорошо».
*«Наконец».*.
Глава 4. «Шёпот в вентиляции».
Стук начался в три часа ночи.
Не громкий – такой, что я сначала решил, будто что-то приснилось. Лежал с закрытыми глазами, прислушивался к тишине пентхауса, и тишина была правильной: ровный гул вентиляции, далёкий город за стеклом, изредка – шорох автоматического уборщика, который и ночью нарезал свои круги вдоль плинтуса. Потом снова – стук. Три удара. Пауза. Два. Пауза. Четыре.
Я открыл глаза.
Стук шёл из стены – из той части стены, где в полуметре от пола проходила вентиляционная решётка. Маленькая, стандартная, с мелкой алюминиевой сеткой. Я смотрел на неё в темноте и считал: три, два, четыре. Пауза. Три, два, четыре.
Повторяется.
Я знал этот ритм. Откуда – вопрос, на который я не собирался отвечать вслух даже самому себе, потому что ошейник и ночью продолжал работать как датчик, хотя никто официально не говорил, что он пишет. Но я предполагал. Я всегда предполагал худшее – это была привычка, выработанная не за один год.
Три, два, четыре. Это был старый шифр, который придумали ещё в первых транзитных лагерях. Там, где людей держали в общих блоках и не разрешали разговаривать после отбоя. Цифры означали буквы – простейшая замена, никакой математики. Три – «В». Два – «Б». Четыре – «Д».
«В-Б-Д».
Вниз. Будь. Днём.
Я лежал ещё минут десять. Стук прекратился так же внезапно, как начался. Вентиляция шумела ровно. Уборщик тихо скрёб угол у двери.
Базилио спал на своей полке – во всяком случае, не двигался. Лапа свисала вниз расслабленно. Хвост не шевелился.
Я закрыл глаза и до утра не сомкнул их ни на секунду.
Днём Базилио ушёл.
Просто встал, оделся – то есть надел поверх шерсти лёгкий деловой жилет с гербом Совета на нагрудном кармане – и сказал ошейником: «Оставайся дома. Не трогай левое крыло. Я вернусь к вечеру». Потом закрыл за собой дверь, и лифт ушёл вниз.
Я подождал три минуты.
Потом начал искать лестницу.
В таких домах лифт – парадный маршрут, а лестница – служебный. Её не показывают гостям и не указывают на схемах. Но она всегда есть, потому что коды пожарной безопасности писали ещё в то время, когда люди и коты были более или менее равны, и некоторые старые нормы не успели переписать. Лестницу я нашёл за маленькой дверью в торце коридора, прикрытой вешалкой с чужими поводками – несколькими, разной длины и цвета. Я не стал их считать.
Лестница уходила вниз.
Я считал пролёты. Пентхаус – это двадцать второй этаж по официальной нумерации. Ниже – двадцать первый, двадцатый. Жилые этажи, не Базилио. Потом – технический, без окон. Потом – ещё один, без номера на двери. Просто металлическая дверь с простым механическим замком. Без датчика. Без кода.
Механический замок – это интересно. Это значит, что сюда не ходят часто, что здесь нечего контролировать автоматически, и главное – что тот, кто сюда ходит, не хочет оставлять цифровых следов.
Я достал из кармана шпильку – из тех, что нашёл утром в щели между топчаном и стеной. Предыдущий жилец оставил. Или специально спрятал для следующего. Замок открылся за двадцать секунд: несложный, старый, уставший.
За дверью был коридор.
Длинный, низкий, с голыми бетонными стенами и одной полосой аварийного освещения под потолком – тусклой, зеленоватой. Пахло сыростью, старой едой и чем-то кисловатым, что бывает там, где давно не меняли воздух. Я пошёл вперёд.
Две двери по правой стене – заперты. Одна по левой – тоже. Потом – ещё одна, в самом конце, и из-под неё шла полоска света. Живого, жёлтого. Не аварийного.
Я постучал. Тихо. Три, два, четыре.
За дверью – молчание. Потом – шорох. Потом голос:
– Уходи. Тебя не существует.
– Я слышал тебя ночью, – сказал я вполголоса.
– Я не стучал ночью, – сказал голос. – Ночью я сплю.
– Ты не спишь, – сказал я. – Три, два, четыре. Вниз. Будь. Днём.
Долгая пауза.
– Сколько тебе лет? – спросил голос.
– Двадцать четыре.
– Уходи домой, двадцать четыре.
– Открой дверь.
Шорох. Потом – скрип. Дверь открылась не полностью – на ширину ладони, придержанная изнутри. В щели появилось лицо: старое, худое, с белой щетиной и глазами цвета выцветшего неба. Мужчина лет шестидесяти, может, больше. Трудно сказать – такие лица бывают у людей, которых долго держат без солнца.
– Ты новый? – спросил он.
– Лот 404.
– Лот, – повторил старик. Что-то изменилось в его лице – тихое, почти незаметное. – Я был лот 388. Давно.
Он открыл дверь шире.
Комната была маленькой. Кровать, стул, стол с остатками еды, которую кто-то принёс – не сегодня, судя по виду. На стене – рисунки. Много рисунков, сделанных чем попало: карандашом, чем-то острым прямо по штукатурке, один – явно пальцем и чем-то тёмным, о чём лучше не думать. Схемы. Числа. Слова на нескольких языках. И посередине всей этой стены – большой круг, нарисованный многократно поверх себя, как будто человек обводил его снова и снова, пока не добился правильной формы.
Внутри круга – два слова.
«PROYECTO OVILLO».
Проект Клубок.
Я посмотрел на старика. Он смотрел на рисунок.
– Сядь, – сказал он. – Времени нет, но торопиться нельзя. Это не парадокс, это просто правило.
Я сел на край кровати. Старик – на стул. Между нами было полтора метра и несколько лет чужой жизни.
– Как тебя зовут? – спросил я.
– Сейчас? Никак. Раньше – Алехандро. Ты можешь называть меня Алехо, но лучше не называй вообще. Имена здесь прилипают к стенам.
– Долго ты здесь?
– Не знаю. – Он помолчал. – Наверное, долго. У меня нет окна.
Я посмотрел на стену с рисунками.
– Что такое «Проект Клубок»?
Алехо закрыл глаза. Медленно. Как человек, который собирается сказать что-то очень тяжёлое и сначала хочет убедиться, что слова не рассыплются у него в зубах.
– Ошейник, – сказал он наконец. – Он не для нас. Понимаешь? Не для того, чтобы нас держать.
– Для чего тогда?
– Для того, чтобы держать *их*.
Я не сказал ничего. Просто слушал.
– Коты умирают, – сказал Алехо. – Они всегда умирали – быстрее нас, слабее нас биологически. Девять жизней – это легенда, сказка, которую они сами придумали, чтобы мы боялись. На самом деле они хрупкие. Они не могут без нас жить. Буквально. Им нужна наша энергия – не метафорически, не в смысле заботы и тепла. Биологически. Как аккумулятор. Ошейник – это провод. – Он открыл глаза. – «Проект Клубок» начали сами коты лет триста назад. Это была программа выживания расы. Они нашли способ паразитировать незаметно, через слабый нейросигнал. Человек не чувствует. Ошейник всегда тёплый – ты замечал? Это не техника. Это они.
Я молчал.
– Базилио знает? – спросил я.
– Базилио – один из архитекторов. Второй уровень Совета. Он не просто знает. Он строил систему здесь, в Барселоне. Двадцать лет.
– Тогда зачем я ему?
Алехо встал. Прошёл к стулу, под которым лежал свёрнутый матрас. Поднял его, вытащил из-под него что-то маленькое – чёрную капсулу размером с таблетку, гладкую, без маркировки.
– Потому что система ломается, – сказал он. – Что-то пошло не так. Несколько ошейников по всему городу начали давать сбои. Коты болеют. Они не знают почему. Базилио ищет причину. – Он протянул мне капсулу. – А ты теперь найдёшь её вместо него. Или умрёшь вместо него. Одно из двух.
Я взял капсулу. Она была лёгкой, почти невесомой. Тёплой.
– Что внутри?
– Данные. Всё, что я собирал здесь. – Он снова посмотрел на стену. – Я думал, успею сделать больше. Не успел.
– Алехо, – сказал я. – Ты можешь выйти отсюда. Лестница открыта.
Он покачал головой. Медленно, без злости.
– Не могу. Мой ошейник заблокирован вертикально: выше подвала сигнал даёт тревогу. Я пробовал на третьем году. – Он показал шрам у основания шеи, тонкий, аккуратный, как от скальпеля. – После этого перестал пробовать.
Я смотрел на шрам.
– Уходи, – сказал Алехо. – И не приходи снова. Если Базилио узнает – он уберёт меня раньше времени, а тебя использует вслепую. Лучше, если ты будешь знать и он будет думать, что ты не знаешь.
– Ты так и сидишь здесь? – сказал я. – Один?
– Не один. – Он кивнул на рисунки. – Они со мной.
Я встал. Спрятал капсулу под язык – там она не прощупывается при стандартном сканировании ошейника. Старый способ, проверенный.
У двери обернулся.
– Три, два, четыре, – сказал я. – Это ты придумал?
– Нет, – сказал Алехо. – Это придумал лот 201. Его давно нет. Но шифр остался.
Шифры живут дольше людей. Это, пожалуй, единственное утешение.
Я закрыл за собой дверь и пошёл вверх по лестнице, считая пролёты, держа на языке маленькую тёплую капсулу с чужой жизнью и думая о том, что Базилио сказал «наконец» прошлым вечером.
Наконец нашёл того, кого искал.
Или – наконец нашёл того, кем можно пожертвовать?
Разница между этими двумя вещами была тонкой. Тоньше шрама на шее старика. И пока я не понимал, на какой стороне этой линии нахожусь, капсула под языком была моим единственным козырем.
Пентхаус встретил меня тишиной и запахом мяты.
Я выплюнул капсулу на ладонь и спрятал её в самом неожиданном месте, какое смог придумать: за декоративной плиткой в ванной, там, где раствор давно высох и одна плитка чуть отходила от стены. Прижал обратно пальцем.
В шесть вечера вернулся Базилио.
Посмотрел на меня. Я смотрел в сторону – ровно две секунды, не больше.
– Как прошёл день? – спросил ошейник.
– Тихо, – сказал я.
– Хорошо.
Он прыгнул на полку. Закрыл глаза.
Я сел и стал думать о круге на стене подвальной комнаты. О двух словах внутри него. О том, что «клубок» – это не только клубок ниток. Это ещё и то, во что превращается ситуация, когда её слишком долго не распутывают.
Глава 5. «Валерьяновый приём».
За два дня до приёма Базилио купил мне костюм.
Не спросил размер – просто ошейник мигнул дважды утром, а к обеду курьер привёз коробку. Внутри: серые брюки, белая рубашка, тёмный жилет с мелкими пуговицами и короткая инструкция на карточке: «Быть опрятным. Не улыбаться без повода. Не разговаривать с гостями первым. Не трогать еду до разрешения». Последний пункт был подчёркнут.
Я примерил. Всё подошло точно. Это означало, что Базилио снял мои мерки ещё в павильоне, пока я стоял за стеклом. Или раньше. Мысль была неприятной – не потому что нарушение границ, а потому что означала: решение купить именно меня было принято задолго до того вечера. Аукцион был формальностью.
Я был выбран. Это разные вещи – быть купленным и быть выбранным.
В день приёма пентхаус изменился.
С утра приехали четверо людей в одинаковых серых комбинезонах с чужими ошейниками – жёлтые, рабочий класс, «временный найм». Они двигались быстро, без лишних жестов, как механизмы: расставляли длинные низкие столы, устанавливали особые полки и возвышения для гостей, раскладывали подушки нужного размера. Никто не разговаривал. Я помогал – куда скажут, что скажут – и старался не встречаться с ними взглядом, потому что знал: в чужих людях иногда ищут союзников слишком быстро, а это первая ошибка.
К шести вечера пентхаус пах по-другому. Мята никуда не делась, но поверх неё легло что-то густое, пряное, с оттенком сухой травы. Я узнал это сразу: валерьяна в масляном растворе, распылённая через вентиляцию. Для котов – лёгкая эйфория, расслабление, настроение «всё хорошо и можно говорить». Для людей – снова то же самое, что мята: немного тупее, немного мягче, немного удобнее.
Я дышал через раз. Старый приём.
Гости начали прибывать в половину седьмого.
Первыми пришли двое – сфинксы. Брат и сестра, судя по одинаковому разрезу глаз и той особой надменности, которая бывает только у старых денег. Голые, морщинистые, в тончайших накидках с золотым шитьём. Каждый привёл человека: молодую женщину в белом и пожилого мужчину в чёрном. Оба с одинаково пустыми лицами – не испуганными, не несчастными, просто пустыми. Как хорошая посуда.
Потом – перс. Один, без человека. Рыжевато-кремовый, с приплюснутой мордой и маленькими злыми глазами, которые смотрели на всё вокруг с тем особым выражением, будто мир постоянно не дотягивает до нужного стандарта. Пришёл с планшетом, планшет не убирал всё время.
Последней – и это чувствовалось по тому, как Базилио пошёл к двери сам, что было из ряда вон – пришла кошка.
Сиамская. Высокая для своей породы, тёмно-коричневые уши и лапы на контрасте с кремовым телом, голубые глаза с той прозрачностью, которая у людей означает усталость, а у котов – что-то другое. На шее – тонкий золотой обруч вместо ошейника. Без лампочки. Без маркировки.
Звали её леди Исида. Я уже слышал это имя – мельком, в коридоре, когда рабочие в комбинезонах готовили зал. Один из них прошептал другому: «Исида приходит» – и второй только втянул голову в плечи.
Она вошла, огляделась – медленно, по кругу, как будто проводила инвентаризацию, – и остановила взгляд на мне. Три секунды. Четыре. Пять.
Я смотрел чуть мимо неё – в сторону, не вниз, вниз означало испуг, – и считал. На шестой секунде она отвела взгляд и что-то сказала Базилио по-кошачьи. Тот ответил коротко.
Она засмеялась. У кошек смех – это особый звук: высокое, прерывистое, слегка пугающее. Как будто кто-то рвёт тонкую бумагу.
Мои обязанности были простыми: подносить, убирать, быть рядом, не существовать. Стандартный набор. Я выполнял всё аккуратно и при этом двигался так, чтобы оказываться в нужных местах в нужное время. Это несложно, если умеешь читать траектории разговора: куда идёт тема – туда подтянется группа, туда нужно успеть раньше с подносом.
Коты говорили по-кошачьи.
Всегда говорят по-кошачьи при людях – потому что уверены: люди не понимают. В школах для людей кошачий не преподают. Официально его не существует как языка – есть «коммуникативные сигналы», «эмоциональная вокализация». Никакого языка. Никакой грамматики. Ничего, что можно выучить.
Я выучил в четырнадцать лет. По старой записи, которую нашёл в разломанном планшете на помойке нижнего яруса. Потратил два года. Никому не говорил.
Сейчас я слушал.
Сначала – светская шелуха. Погода, цены на недвижимость в «Вершинах», чей-то новый человек оказался неудачным приобретением. Перс жаловался на поставки – что-то с логистикой, что-то с таможней в Жироне. Сфинкс-брат отвечал односложно. Сфинкс-сестра молчала и смотрела на своего человека в белом с тем выражением, с которым смотрят на любимую, но надоевшую вещь.
Потом Базилио сказал что-то тихо, и разговор изменился.
Я как раз ставил поднос на угловой столик – в двух шагах от основной группы, чуть за спиной у перса. Замер. Стал убирать несуществующие крошки.
– Ещё трое за последнюю неделю, – сказал Базилио. – Порт, Грасия и один в Сант-Марти.
– Симптомы те же? – спросил сфинкс-брат.
– Те же. Сначала ошейник греется. Потом – температура у человека. Потом человек умирает за двое суток, и кот через неделю.
– Карантин?
– Тихий. Официально – плановая замена оборудования.
– Сколько всего? – спросила Исида. Голос у неё был низкий для кошки, почти без вибрато. Такие голоса бывают у тех, кто давно не нуждается в том, чтобы их услышали – они просто говорят, и мир замолкает сам.
– Двадцать семь подтверждённых, – сказал Базилио. – Тридцать два под наблюдением.
– Источник?
– Неизвестен. – Пауза. – Пока.
Исида повернулась к нему.
– Ты нашёл инструмент? – спросила она. Слово «инструмент» в высоком мяуканье звучало иначе, чем в каталанском – без нейтральности, с оттенком чего-то одноразового.
– Нашёл, – сказал Базилио.
– Надёжный?
– Достаточно умный, чтобы справиться. Достаточно подконтрольный, чтобы не сбежать.
Перс что-то хмыкнул в планшет. Сфинкс-сестра встала и отошла к окну.
– Сроки? – спросил сфинкс-брат.
– Месяц. Максимум – два.
– Если не найдёт?
Базилио помолчал ровно секунду. Для кота, умеющего держать паузу, это было много.
– Найдёт, – сказал он. – Я выбирал тщательно.
Я забрал поднос. Развернулся. Пошёл на кухню ровным шагом, не быстро, не медленно. Поставил поднос. Облокотился о стол, опустил голову – как человек, которому стало душно от запаха валерьяны.
Руки не тряслись. Это меня удивило.
Двадцать семь мёртвых. Люди и коты. Ошейник греется – потом смерть. Я вспомнил, что сказал Алехо: ошейник – это провод. Если провод закоротить – сгорят оба конца.
Кто-то научился закорачивать провода.
Приём закончился около полуночи.
Гости уходили по одному. Сфинксы – вместе, со своими людьми-манекенами. Перс – не попрощавшись, что, кажется, было его обычной манерой. Исида задержалась дольше всех.
Она снова посмотрела на меня – уже у двери, уже в накидке, уже готовая уйти. На этот раз я не отводил взгляд вовремя. Я смотрел ровно на секунду дольше, чем нужно. Не специально. Или специально – я сам не понял.
Она улыбнулась. У кошек улыбка – это когда уголки губ чуть идут вниз, а не вверх. Для тех, кто не знает, это выглядит как нейтральное выражение. Для тех, кто знает – как приглашение в игру, условия которой вы ещё не слышали.
Потом она ушла.
Базилио закрыл дверь и долго стоял к ней спиной. Потом повернулся.
– Убери, – сказал ошейник.
Я убирал час. Базилио сидел на своём возвышении и смотрел в окно. Город внизу жил своей ночной жизнью: огни, движение, далёкий гул.
Когда я закончил, ошейник мигнул.
– Лео.
– Да.
– Ты слышал что-нибудь сегодня?
Пауза. Именно такая длина паузы, которая нужна человеку, не понимающему кошачьего, чтобы осознать вопрос.
– Гости разговаривали, – сказал я. – Я не понимал.
– Конечно, – сказал Базилио.
И что-то в этом «конечно» было другим. Не насмешкой, не проверкой. Чем-то похожим на сожаление.
Я лёг на топчан. Лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок. В голове крутились цифры: двадцать семь, тридцать два, месяц, максимум два. Под языком больше не было капсулы – она лежала за плиткой в ванной, ждала. Данные Алехо и то, что я услышал сегодня, складывались в что-то общее, у чего пока не было имени.
Потом имя нашлось само.
Война.
Не та война, о которой пишут в книгах и снимают фильмы – с фронтами, флагами и речами. Другая. Тихая, без объявления, которая уже идёт, пока все притворяются, что просто живут. Кто-то убивал котов через людей. Или людей через котов. Или и тех и других сразу – просто ради того, чтобы посмотреть, что останется.
И я, лот 404, человек без имени, который умеет читать на трёх языках и понимает кошачий, был теперь «инструментом» в чужих руках.
Вопрос был только один: в чьих именно?
Базилио думал, что в его.
Я ещё не решил.
За окном Барселона не спала. Внизу шли люди. Наверху – коты. И где-то между этими двумя ярусами, в промежутке, который никто не считал важным, разворачивалось что-то, у чего не было ни имени на карте, ни флага, ни фронта.
Только двадцать семь мёртвых.
И я – живой. Пока.
Глава 6. «Ошибка в протоколе».
Я продержался восемь дней.
Для тех, кто понимает, что это значит – восемь дней в доме Базилио, под постоянным наблюдением, с капсулой за плиткой в ванной и чужими секретами в голове – это срок. Хороший срок. Я почти начал думать, что всё будет именно так: тихо, аккуратно, по правилам, которые я сам себе написал. Притворяться. Слушать. Ждать.
На восьмой день я ошибся.
Это случилось утром, между завтраком и ничем. Базилио стоял у окна – что было само по себе необычно, он редко просто стоял, он всегда лежал или шёл – и смотрел вниз на город. Потом, не оборачиваясь, сказал что-то вслух. По-кошачьи. Не через ошейник – именно вслух, негромко, как говорят сами с собой.
Фраза была сложной. Не бытовой кошачий, не тот, на котором обсуждают еду и погоду, – высокий диалект, с теми длинными составными конструкциями, которые я в своё время разбирал по часу каждую. Смысл был примерно такой: «Нитка рвётся там, где её тянут сильнее всего, а не там, где она тоньше».
Это была пословица. Старая, из тех, что коты используют, когда думают о стратегии.
Я ответил.
Не словами – просто повернул голову в сторону Базилио и кивнул. Один раз. Едва заметно. Рефлекс человека, который услышал обращённую к нему речь и среагировал автоматически, раньше, чем успел подумать.
Две секунды тишины.
Потом ещё две.
Базилио медленно повернулся от окна. Посмотрел на меня. Я уже понял, что сделал, уже держал лицо – ровное, немного сонное, «что-то случилось?» – но было поздно. Между моим кивком и его взглядом прошло не больше четырёх секунд, и всё, что можно было вложить в эти четыре секунды в качестве объяснения, не стоило ничего.
Он молчал долго. Я тоже.
Потом он сказал – опять вслух, опять на высоком кошачьем, и на этот раз я стоял как столб, смотрел в стену и не реагировал вообще никак.
Но это была уже игра в одни ворота. Мы оба знали.
Он не наказал меня.
Это было страшнее наказания.
Просто ушёл в левое крыло – не то, закрытое, с семью ошейниками на крюках, а в правое, куда я ни разу не заходил. Пробыл там минут двадцать. Я стоял посреди комнаты и думал о разных вещах сразу: о капсуле за плиткой, о том, что сказала Исида на приёме, о старике Алехо внизу, о том, что будет, если Базилио сейчас просто вызовет кого надо и скажет: «Верните. Бракованный».
Бракованных не возвращают на полку. Бракованных утилизируют – это официальный термин, он есть в реестре, я читал.
Базилио вышел из правого крыла с ключом в лапе.
Старым, металлическим, на простом кольце. Я не знал, что в этом доме вообще есть что-то на механическом ключе, кроме той двери в подвал. Он прошёл мимо меня – я почувствовал запах его шерсти, тёплый и немного пыльный, как старая книга – и остановился у дальней стены. У той части стены, которую я всё время принимал за глухую.
Там была дверь.
Она не выглядела как дверь: никакой ручки, никакого косяка, просто ровная поверхность, покрашенная в тот же серый, что и стена. Базилио вставил ключ в почти невидимую скважину у самого пола, повернул дважды. В стене что-то щёлкнуло, и панель отошла внутрь.
За ней была темнота. Потом – свет, включившийся автоматически, жёлтый и ровный.
Базилио вошёл. Не оглянулся. Это было приглашение или приказ – я перестал различать между этими вещами ещё на третий день.
Я вошёл следом.
Библиотека.
Я не знал других слов для этой комнаты, хотя она не очень-то была похожа на то, что обычно называют библиотекой. Никаких высоких стеллажей, никаких лесенок на колёсиках, никакого пафоса. Просто длинная, невысокая комната с полками от пола до потолка вдоль трёх стен. Книги стояли плотно, корешок к корешку, без декоративного порядка – так стоят книги, которые читают, а не выставляют. Посередине – широкий стол с лампой и двумя стульями.
Два стула.
Я остановился у входа.
Базилио прошёл к столу, запрыгнул на него – не на стул, именно на стол, по-кошачьи, – и сел. Посмотрел на полки. Потом встал, прошёлся вдоль одной из них, не торопясь, касаясь корешков лапой. Остановился. Вытащил книгу – толстую, в тёмно-синем переплёте, с золотыми буквами. Положил на стол.
Потом включил ошейник.
*«Сядь».*.
Я сел. На стул – обычный, деревянный. Книга лежала передо мной.
Я посмотрел на обложку. Название было на старом каталанском, дореформенном – том, который официально вышел из употребления после Перехода. «Historia del Món Anterior». «История мира до».
Таких книг официально не существовало. Их не жгли публично – это было бы слишком громко – просто изымали тихо, и они исчезали, и через одно поколение люди переставали знать, что они были.
*«Читай»*, – сказал ошейник.
Я поднял взгляд на Базилио.
– Ты знаешь, что я умею, – сказал я. Не вопрос. Просто факт, произнесённый вслух впервые.
*«Знал с первого дня».*.
– С первого дня в доме?
*«С первого дня на аукционе».*.
Я помолчал. Потом спросил то, что нужно было спросить раньше всего остального:
– Почему не сказал?
Базилио наклонил голову – тот жест на два градуса, который я уже научился читать.
*«Потому что мне нужен был не факт. Мне нужно было понять, насколько хорошо ты умеешь его скрывать».*.
– И?
*«Восемь дней. Это хорошо».*.
Я смотрел на книгу. Тёмно-синий переплёт, золотые буквы. «История мира до». Мира, в котором люди и коты жили иначе – или не жили вместе вообще, этого я не знал точно, потому что именно такие книги и забирали в первую очередь.
– Что ты от меня хочешь? – спросил я.
Базилио встал. Прошёлся по столу – туда-обратно, два шага, как он всегда делал, когда формулировал что-то важное. Потом остановился прямо передо мной, и я смотрел на него снизу вверх, и он смотрел на меня сверху вниз, и между нами лежала книга о мире, которого больше не было.
*«Ты слышал разговор на приёме».*.
Не вопрос.
– Слышал, – сказал я.
*«Тогда ты знаешь про двадцать семь».*.
– Знаю.
*«Их будет больше. Намного больше. Если я не найду источник за два месяца – Совет переведёт Барселону в режим полного карантина. Это означает смену всех ошейников на новую модель. Принудительно. За сорок восемь часов».*.
Я знал, что означает смена ошейников. Алехо говорил: ошейник – это провод. Замена провода на новый означает разрыв старого соединения. Для людей с долгой историей носки – это как выдернуть штекер из работающей системы. Некоторые не выживают. Официально это называется «адаптационные потери», и процент потерь в реестре всегда был аккуратно округлён вниз.
– Сколько людей в Барселоне? – спросил я тихо.
*«Около миллиона двухсот тысяч с ошейниками».*.
Я смотрел на книгу.
– И ты хочешь, чтобы я нашёл источник.
*«Я хочу, чтобы ты нашёл того, кто запустил это. Это не болезнь. Это не случайность. Кто-то делает это намеренно».*.
– Почему я? Ты – второй уровень Совета. У тебя есть ресурсы, связи, люди.
*«Именно поэтому – не я»*, – сказал ошейник, и в этих трёх словах было столько всего, что я не стал задавать следующий вопрос. Совет следит за Советом. Тот, кто запустил вирус, скорее всего, сидит в том же зале на тех же заседаниях. Послать официального человека – значит предупредить врага.
Послать лот 404 – значит послать того, кого никто не считает.
– А если я откажусь? – спросил я.
Базилио помолчал. Долго, как никогда раньше.
*«Тогда ты вернёшься на полку».*.
Это звучало почти мягко. Почти – потому что мы оба знали: человек, который провёл восемь дней в доме второго уровня Совета и слышал то, что я слышал, на полку не возвращается. Он просто исчезает. Тихо, как книги о мире до.
Я посмотрел на книгу перед собой. Потом на полки вокруг. Потом – на Базилио.
– Можно я сначала дочитаю? – спросил я.
Одна секунда. Две.
И потом – первый раз за восемь дней – Базилио сделал что-то, чего я от него совсем не ждал. Он фыркнул. Коротко, почти беззвучно. У котов это не насмешка и не раздражение. Это – смех.
Он спрыгнул со стола, прошёл к двери и остановился на пороге.
*«Завтра утром – разговор. Условия, правила, маршрут».*.
– Понял, – сказал я.
*«Спи здесь».*.
Он ушёл. Дверь осталась открытой.
Я сидел в библиотеке и смотрел на полки. Книги стояли плотно, как люди в очереди – каждая со своим весом и своей историей. Я провёл пальцем по ближайшему ряду. Каталанский. Испанский. Что-то на латыни. Что-то, что я не узнал.