Путь загадок

Зима лютовала даже здесь, у самого подножия Черных Гор, где мороз обычно был суров, но справедлив. Метель, пришедшая с севера неделю назад, не утихала, стирая границу между небом и землей, превращая мир в белое, воющее месиво. Снег бил в стены и окна с таким остервенением, словно хотел стереть с лица земли одинокий дозорный дом на самой границе Волчьего Клана.

Но внутри – за толстыми бревенчатыми стенами – царили тишина и тепло. Треск поленьев в камине был единственным звуком, нарушающим покой. Грейф, отряхнув с плеч плаща колючую изморозь, швырнул в огонь еще одно полено. Патруль завершен. Граница под надежной охраной его нюха, слуха и старого клинка у пояса. Только теперь, в безопасности своего логова, он позволил себе расслабиться: массивный волчий хвост медленно опустился на пол, аромат малинового отвара расслабляет и успокаивает. Лишь кончики острых ушей время от времени вздрагивали, по привычке вылавливая из воя вьюги знакомые звуки – скрип веток, сход снежной шапки с крыши.

Внезапно в окно что-то гулко стукнуло.

Не резко, не как камень, а с глухим, мягким ударом, словно в стекло врезалась большая птица. Слишком тяжелая для куропатки, слишком слабая, чтобы разбить крепкое стекло.

Все напряжение только что завершенного обхода мгновенно вернулось в мышцы. Грейф беззвучно поднялся, могучая рука привычным движением сняла с кованого гвоздя тяжелый топор. Он подошел к окну медленно, беззвучно ступая по половицам. Кто? Мародеры с юга? Глупый зверь? Или что-то похуже, что иногда выползает по ночам из расщелин Черных Гор? Жители окрестных деревень знали – сюда без веской причины не ходят.

Прислонившись к косяку, он заглянул в заиндевевшее стекло. За снежной пеленой угадывался странный, скомканный силуэт. Ни птица, ни зверь. Что-то рыжее, облепленное снегом, с торчащими в беспорядке крыльями. Оно слабо шевелилось.

Угрозы не чуялось. Чуялось отчаянное, ледяное несчастье.

Грейф недовольно фыркнул, дымка вырвалась из ноздрей в холодный воздух у окна. Чертыхнувшись на свою же мягкость, он откинул тяжелую задвижку и распахнул ставню.

На подоконнике, почти вмерзший в лед, лежал лис. Но не простой. Из его спины, будто сломанные мачты, росли шесть пернатых крыльев, теперь беспомощно раскинутых и покрытых ледяной коркой. Рыжая шерсть слиплась от снега, глаза были закрыты. Он едва дышал.

– Проклятая метель, – пробурчал Грейф и, отбросив топор, вцепился могучими пальцами в загривок невезучего создания. Он втащил его внутрь, как мешок с промерзлым кормом, и бросил на потертый ковер перед камином.

Именно тогда, когда тепло огня коснулось обледеневшей шкурки, лис прошептал, не открывая глаз:

– Спа-сибо…

Грейф замер, и его уши резко встали торчком, развернувшись к гостю. Он не ослышался. Существо говорило. Четко и по-человечьи. Он тяжело вздохнул, потер переносицу, чувствуя, как назревает головная боль от всей этой странности, и сгреб лиса вместе с ковром ближе к огню. Затем принес из спальни плотную подушку и грубо засунул ему под бок.

– Ладно, – голос Грейфа прозвучал хрипло, но без особой угрозы. – Отогреешься – сразу говори, кто ты и какого черта носишься в такую погоду. А пока молчи и не двигайся.

Лис приоткрыл один глаз, медового цвета, полный боли и смущения.

– Я… кажется, немного заплутал, – проскрипел он. – И, возможно, перебрал в порту солнечного вина… И, возможно, уснул в ящике с шелками… И, возможно, этот ящик куда-то повезли… И я проснулся уже здесь. Где, собственно, «здесь»?

– Черные Горы. Граница Волчьего Клана, – отрезал Грейф, наблюдая, как лед на крыльях начинает таять.

Лис замер, и второй глаз открылся в ужасе.

– К северным Черным Горам?! Но до океана отсюда… две недели пути!

– Если к Северному океану белых китов – то день ходьбы, – усмехнулся волк, указывая большим пальцем за стену.

– Да зачем мне ваш ледяной океан! Я и так все шесть крыльев отморозил!

– Меньше надо было пить, птаха, – констатировал Грейф, и в его глазах мелькнула грубая усмешка.

– …Что ж, не поспоришь, – сдался лис, бессильно опустив морду на лапы.

Грейф хрипло крякнул – что-то вроде смеха – и направился к кладовой. Вернулся с краюхой черного хлеба, миской мясного рагу (оставшегося с обеда) и кружкой горячего малинового отвара. Поставил все это перед гостем.

– Жри. Отогреешься изнутри.

Лис, забыв о приличиях, вцепился лапками в миску и принялся хлебать, странно ловко орудуя, почти как человек. За окном ветер выл с новой силой, закручивая снежные вихри. Грейф взглянул на эту белесую тьму, потом на промокшее, жалкое существо у своего камина, и махнул рукой.

– Оставайся, пока не стихнет. Выкинуть тебя сейчас – все равно что прирезать. А мне лишней крови на пороге не надо.

Шестикрылый лис, который как раз пытался зажать хлеб между лап, чтобы отломить кусок, вдруг растопырил все свои крылья – они, оттаивая, хлопали, как мокрые паруса.

– ДА!!! – вырвалось у него звонким, пронзительным воплем.

Грейф вздрогнул, и его уши инстинктивно прижались к голове.

– Ты чего орешь, оглохнуть можно! – рявкнул он.

Лис мгновенно съежился, крылья сложились в мокрый комок.

– Извини… Я просто… очень рад. Спасибо. – Он помолчал, доедая мясо. – Ты сказал, граница… Это же единственный дом на многие мили. Почему ты здесь один?

Вдруг по лицу лиса пробежала тень ужасной догадки. Он отпрянул от миски, шерсть на загривке встала дыбом.

– Погоди-ка… А ты… ты не тот, кто заманивает путников, а потом… потом их ест? Или приносит в жертву своим горным богам? Я невкусный! Честно! Хотя, как магическое существо, я, конечно, ценная добыча… то есть нет! Я не ценная! Я пустой!

Его панику прервал громовой, раскатистый хохот Грейфа. Мужчина смеялся так, что сотрясались стены, а в камине взвился сноп искр.

– Ох, чудик… Если бы я хотел тебя съесть, ты бы уже висел в соляном растворе в моей кладовой! – Он утер слезу из уголка глаза. – Успокой свой пернатый хвост. Я Страж. Живу здесь, чтобы такие как ты – пьяные, любопытные или потерянные – не совались туда, куда не следует. – Его взгляд, внезапно серьезный, скользнул к окну, в сторону невидимых за метелью зловещих пиков.– Пока ты под моей крышей, ты в безопасности. От стихии и от всего остального. Самогон будешь? Домашний, крепкий.

Лис сначала заинтересованно насторожил уши: «Есть?», но потом резко затряс головой.

– Нет-нет-нет! Один раз уже попал с корабля на бал, вернее, с балкона в метель… Кто знает, куда меня в этот раз занесёт…

– Ну что ж, – Грейф поднялся, кости его хрустнули. – Тогда спи. Утро вечера мудренее.

Он нашел старое шерстяное одеяло и небрежно накинул его на лиса, превращая того в рыжий шестикрылый бугорок. Не сказав больше ни слова, Страж потушил лампу и тяжелыми шагами удалился в свою спальню. От этого странного гостя не пахло ни ложью, ни угрозой – только страхом, вином и мокрой шерстью. Этого было достаточно, чтобы позволить себе сон.

А лис… Лис еще некоторое время сидел, завернутый в одеяло, в свете огня камина. Он допил отвар, доел хлеб, а потом, с последним куском мяса во рту, незаметно для себя кивнул головой и уснул, так и не разжав челюстей. Тишину дома теперь нарушали лишь треск огня, вой ветра за стенами и два разных храпа – низкий, грудной и тонкий, свистящий, лисий.

Белая шерсть хвоста, спутанная после сна, колола, казалось, даже самого Грейфа. Уши, обычно чуткие и настороженные, сейчас безвольно торчали в разные стороны – одно кверху, ловя тишину, другое вбок, будто прислушиваясь к отголоскам ночи. Хвост, тяжелый и непослушный, волочился по полу, оставляя на пыльных досках лёгкий след. Сам Грейф стоял посреди своей хижины, и взгляд его был тяжелее утреннего неба за окном – свинцового, низкого, обещающего новый снег.

Он проснулся слишком рано. Здесь, на самом краю обжитого мира, где сосны гнутся под весом инея, а день зимой – лишь бледная прослойка между долгими ночами, спать полагалось долго. Дела были нехитрые: патруль вдоль невидимой границы, охота, чтобы не пустовал котел, да борьба с холодом, пробивающимся сквозь щели бревен. Но что-то – смутное, тревожное, не звук и не запах – выдернуло его из объятий теплой постели, когда за окном еще царила кромешная тьма.

С негромким ворчанием Грейф подошел к камину. За ночь метель выдула из дома последнее тепло, оставив после себя ледяное, затхлое дыхание. Нужно было растопить очаг, чтобы к вечеру стены не промерзли насквозь. Пока руки, привычные к делу, раскладывали щепки, взгляд его скользнул по комнате.

И замер.

Ковер у камина был скомкан, будто на нем кто-то ворочался в лихорадочном сне. Подушка валялась на полу, помятая. Рядом – крошки черствого хлеба и… пустая стеклянная бутыль, пахнущая перебродившей ягодой и тоской. Самогон. Вернее, то что осталось.

Тихий, глубокий вздох вырвался из груди Грейфа. Значит, не привиделось. Вчерашний гость – тот самый, полузамерзший, с перьями, облепленными льдом, и шестью беспомощно сложенными крыльями – не был галлюцинацией, порожденной месяцами одиночества. Он был настоящим. И сбежал, пока хозяин спал. «Пожалуй, к лучшему», – мелькнула мысль, сухая и практичная. Существо незнакомое, а значит, потенциально опасное. С привычным врагом куда проще.

Прибрав следы ночного визита, сметая крошки в оживающее пламя, Грейф направился в кладовую. Если угостился самогоном – что еще мог стащить этот пернатый бродяга?

То, что он увидел, заставило его острые уши прижаться к голове, а в горле закипеть низким, предупредительным рычанием. Во-первых, запас крепкого напитка исчез дочиста. Во-вторых, вся кладовая – мешки с мукой, вяленое мясо, инструменты, банки с вареньем – была аккуратно, почти с педантичностью, сброшена с полок и сложена в центре комнаты. Как он умудрился сделать это бесшумно? Черт его знает. Наверное, какая-нибудь крылато-пернато-лисья магия.

Но настоящее потрясение ждало дальше. Все деревянные стены были испещрены странными узорами. Не царапинами, нет. Словно раскаленной иглой по дереву, кто-то выжег причудливые рисунки и… письмена.

Грейф подошел ближе, и шерсть на ушах и хвосте медленно встала дыбом.

«Спасибо за кров и хлеб. И мясо… А особенно – за самогон. Добротный, огненный, с душой. Я, кстати, крыльцо подмел. Взамен.

Знаешь, меня сюда занесло не просто так. Я всеми шестью крыльями почуял недоброе. Я не просто лис, я – Хранитель Равновесия (звучит пафосно, да? Но это правда!). И потому… потому ты удостоен чести! Великой чести стать героем! Ты – избранный! Тебе дарован шанс спасти то, что еще можно спасти. Магию. Свет. Или просто тишину в этих лесах. Воспользуйся картой, найди указанное место, а дальше – интуиция, храбрость, все дела. Раз уж ты выжил здесь, у самых Черных Гор, и не разучился протягивать руку попавшему в беду – то справишься. (И нет, ты избранный не потому, что ты единственный, кого я нашел в этой глуши. Ну… не только поэтому).

С уважением и легким похмельем,

Твой шестикрылый благодетель.»

И действительно, на самой большой стене, с пугающей детализацией, была выжжена карта. Извилистая линия вела от его хижины через Забытый ручей, Лес каменных идолов и дальше к глушь.

Грейф закрыл глаза и снова тяжело вздохнул. Воздух в кладовой пах теперь не только землей и специями, но и горелым деревом, и безумием.

– Надо было связать и допросить эту пернатую помесь хорька и винного бочонка, – прошипел он в тишину. – Или сразу на вертел…

Горькая усмешка тронула угол его рта. С одной стороны, от того существа не веяло ложью или злобой. Лишь отчаянной, пьяной искренностью и смутной тревогой. С другой – идти в неизвестность по указке незнакомца, оставившего после себя лишь пустую бутылку и выжженные стены? Это было вне всякого здравого смысла.

Но… а если это правда? Если эта угроза связана с Черными горами, от которых веет древним ужасом? Или, того хуже, со святыней его собственного клана, затерянной где-то в тех краях? Он зарычал, раздираемый на части. Скептицизм к алкашу-фантазеру боролся с глухим, назойливым чувством долга. А еще – с горьким осознанием собственного легковерия.

– Ты уже не щенок, чтобы бросаться на любой брошенный клич, как на палку! – прорычал он себе под нос, с силой сжимая ладони в кулаки.

– Но если это важно? Если от этого зависит не только моя граница? – тут же возразил внутренний голос, тихий и настойчивый.

Грейф замолчал, содрогнувшись. Он снова говорил сам с собой. Говорил вслух. Месяцы, годы отшельничества делали свое дело, стирая грань между внутренним монологом и обращением к миру.

Одно он понимал ясно: решение нельзя принимать в одиночку. Нужен совет. Нужна она.

Не надевая ничего поверх рубахи, Грейф вышел во двор. Мороз сразу впился в кожу острыми зубьями. Он запрокинул голову к свинцовому небу, набрал полную грудь ледяного воздуха и завыл. Звук, низкий, протяжный, полный тоски и силы, покатился по заснеженным холмам, отразился от скал и затерялся в чаще. Для случайного путника – просто вой одинокого волка. Но для того, кто знал, – это был четкий, неотложный зов.

Пока ждал, он навел порядок в кладовой, механически убирая вещи в ящики. Полки вешать не стал – пусть пока полежит, как есть. Мысли метались, как пойманная в капкан мышь, между выжженной картой и насмешливыми словами лиса.

Он почувствовал ее приближение еще до того, как скрипнула дверь. Не звук шагов по снегу – их не было. Скорее, сгустившуюся тишину, внимание, устремленное на него. Дверь распахнулась без стука.

В проеме стояла она. Белые, почти серебристые волосы, такие же, как у него, выбивались из-под капюшона. Холодный ветерок ворвался вслед за ней, закрутив у пепла в камине. Ее волчьи уши, острые и чуткие, были напряжены, а янтарные глаза, сузившись, уже скользнули мимо него – к беспорядку в кладовой, к темным узорам на стенах.

– Грейф, – ее голос был тихим, но в нем звенела сталь. – Я, конечно, надеялась на чай и сплетни. Но чайник холодный, а ты пахнешь… проблемой. И это еще что такое?

Грейф провел рукой по лицу, ощущая внезапную усталость.

– Лин, это… Похоже, меня нанял на работу шестикрылый лис-пьяница. Бесплатно. И без моего согласия.

Уши Лин, которые до этого лишь настороженно подрагивали, резко и четко приподнялись, застыв в положении предельного внимания. Весь ее вид, ранее лишь настороженный, теперь излучал леденящую, хищную концентрацию.

– Ты напился самогона? – её голос, хрипловатый от холода, прервал короткую паузу.

Грейф вздрогнул, и его хвост дёрнулся.

– Ни капли! – прохрипел он, и в голосе прозвучало скорее оскорблённое достоинство, чем ложь.

Лин принюхалась, делая вид, что изучает воздух с преувеличенной важностью знатока.

– Хм… Ну да, – заключила она, и в уголке её губ дрогнула едва уловимая усмешка. – От тебя бы воняло как от отхожей ямы. Сейчас ты пахнешь… чуть лучше, чем отхожая яма.

Грейф предупреждающе зарычал, низкий звук, рождавшийся где-то глубоко в груди. Но Лин лишь махнула рукой, уже явно привычная к этим ворчливым угрозам. Её взгляд скользнул по окружению, задерживаясь на тех странных, будто выжженных изнутри углем, знаках, что не могли быть работой человеческих рук.

Она подошла ближе, не спрашивая. Провела пальцами по шероховатой древесине, ощущая лёгкий нагар. Молчала. И в этой тишине Грейфу стало невыносимо.

– Значит, тебе нужен кто-то, кто тебя подменит? – наконец произнесла Лин, не отрывая взгляда от таинственного послания.

Грейф облегчённо выдохнул, но облегчение было горьким.

– …Да.

Лин обернулась. Её тёмные глаза, так непохожие на его янтарные, встретились с его взглядом. Она изучала его – сжатую челюсть, тень в глубине зрачков, то, как его когти бессознательно впились в кожу на коленях.

– Вижу по взгляду, уже решил, что пойдёшь, – констатировала она без эмоций. – Идиот.

– Пойду, – отрезал он, и в этом ответе была вся упрямая, глупая решимость их рода.

– Делать тебе больше нечего, за лисами крылатыми бегать? – в её голосе зазвучала знакомая, едкая нота. Но теперь в ней была не только насмешка. Была усталость.

– Я не знаю, вдруг это важно? – Грейф вскочил, его тень заплясала на стенах. – Вдруг это связано с… с тем, что в Черных горах? С нашим долгом? Он… тот лис… Он был не просто бродягой, Лин. Ты же чувствуешь!

Он умолк, снова поймав её взгляд. В нём не было гнева. Было понимание. Горькое, неохотное, но понимание.

– Молчи, – тихо сказала она. – Я поняла. – Она отвернулась к своему походному мешку, сброшенному у двери. – Позволь хотя бы собрать тебя в дорогу. Чтобы ты не сдох в первую же ночь, позабыв даже соль взять.

Грейф замер. Его уши настороженно дёрнулись, хвост застыл в нерешительности.

– Ты… не будешь спорить? Рычать? Пытаться отгрызть мне хвост? – спросил он недоверчиво.

Лин фыркнула, роясь в мешке.

– Ну, мой брат наконец-то решил покинуть свой вечный пост и пойти… развеяться. По следам сказочного зверя, которого сам же отогрел и отпоил, когда тот чуть не замёрз насмерть. – Она вытащила плотный свёрток с провизией, шерстяные портянки. – Да и ты же позвал меня не для того, чтобы я тебя отговорила, придурок. Ты позвал, потому что тебе нужен был кто-то, кому можно это сказать. Кто поймёт. И кто останется держать линию, пока ты будешь играть в героя.

Грейф опустил голову.

– Ты слишком умна.

– Просто ты слишком предсказуем, – парировала она, но в её голосе, когда она протянула ему сверток и маленький мешочек с пыльцой лунного мха – «на самый крайний случай, если будешь дышать через дыру в боку» – прозвучала сдавленная нежность. – Теперь иди. Собери свои вещи. И постарайся вернуться с целым хвостом. Желательно, со своим.

Он кивнул, сжимая в руках дары. Тяжёлый камень с души свалился, оставив после себя лишь холодную, ясную решимость и тихую благодарность к сестре, которая, как всегда, поняла его без лишних слов. Он повернулся, чтобы идти собираться, а Лин осталась стоять у камина, глядя в огонь, уже мысленно примеряя на себя бремя его дозора и его долга. Возможно лишь на время. Возможно навсегда, кто знает.

Дверь захлопнулась с таким сухим, решительным щелчком, что даже языки пламени в камине вздрогнули. Лин ушла, не обернувшись. Её белый, пушистый хвост лишь мелькнул в проёме, как последний немой аргумент. Она не сказала ни слова, но всё её существо кричало об одном: «Твои игры с магическим хламом – твои проблемы. На посту я тебя подменю, но лезть в остальное не стану». Теперь Грейф остался один. Один с потрескивающими поленьями, с гнетущей тишиной за окном – ни вьюги, что бушевала ночью, ни ветра, лишь глухое, снежное безмолвие, – и с этим… существом.

Говорящий кусок металла, размером с ладонь и покрытый странными, не местными, лиственными узорами, уже добрых полчаса не умолкал. Он лежал на грубом дубовом столе, испуская тусклый медный блеск, и его голос – тонкий, вибрирующий, будто исходящий из самой сердцевины железа – перечислял невероятные подвиги.

– …и представь, избранный, как однажды я помог лешему отыскать его суженую! Она превратилась в берёзку у ручья, а он искал её триста лет! А уж как я научил змею летать… это отдельная сага! Я служил советником ведьмам у котлов, королям на тронах и воинам в самой гуще сражений!

Грейф уже не слушал. Он только слышал этот назойливый фон, время от времени выхватывая обрывки фраз. Он сидел, откинувшись на спинку кресла, и тёр переносицу пальцами, чувствуя, как за глазами нарастает тупая, свинцовая усталость. И ведь не прошло и часа с той секунды, когда его мир, чёткий и понятный, но нарушенный лисом, стал ещё более… Странным.

Он снова ощутил тот леденящий спазм в груди, тот животный ужас. Как он, насторожив уши, подошёл к старому, покосившемуся пограничному столбу, где под рыжим пером Лиса лежал этот… Предмет . Как протянул руку, снял его… И тишину зимнего леса разорвал не звук, а ВОПЛЬ, впивающийся прямо в сознание:

– А-А-А-А! Наконец-то! Наконец-то ты нашёл!

Инстинкт сработал быстрее мысли. Его тело напряглось, белый хвост встал дыбом, а рука сама швырнула артефакт прочь, в рыхлый снег.

– Чёртова нечисть!

– Нет, нет, погоди! Не уходи! – завопил амулет, кувыркаясь в сугробе, его голос стал приглушённым и обиженным. – Я не нечисть! Я проводник! И… и я знаю Лиса!

Лиса. Конечно. Чёртов шестикрылый Лис. Существо, которое уже однажды ворвалось в их жизнь, оставив загадку, выжженную магическим огнём прямо на стене этой самой хижины. Карту, которую Грейф так тщательно, с почти ритуальной точностью, перечертил на прочный пергамент утром, при свете спокойного зимнего солнца. Карту, первая точка на которой и привела его к столбу. Всё началось с этого утра – с тишины, нарушаемой лишь скрипом его собственных шагов по снегу, с запаха смолы и старой бумаги, со спокойной решимости проверить, что же скрывает эта первая метка. Никаких намёков на нового «знакомого». Только привычная подготовка к дальней дороге, размеренная и одинокая.

Тяжёлый вздох, больше похожий на стон, вырвался из груди Грейфа. Он перебил и поток хвастовства амулета, и череду своих мрачных мыслей.

– У тебя, – голос волка прозвучал низко и устало, – хоть имя-то есть? Или ты так и будешь трещать, как сорока на привязи?

Амулет на столе замер на секунду, затем засветился чуть ярче.

– О! Наконец-то спросил! – его тон стал торжественным и напыщенным. – Можешь обращаться ко мне «Ваше Путеводничье Величие, Элрик Несравненный»!

Грейф молча протянул руку и накрыл амулет ладонью, не сжимая, но и не выпуская. Металл под ней дёрнулся.

– Шутка! Шутка! – голосок тут же заверещал, потеряв всю помпезность. – Просто Элрик! Элрик-проводник! Друг! Союзник! Честное слово!

Волк медленно убрал руку. Его янтарные глаза, зрачки которых сузились в свете камина, внимательно изучали холодный металл. В них отражалось недоверие, усталость и та самая неуверенность, которую он никогда не позволил бы увидеть никому, кроме сестры. Его мир был прост: патруль, граница, тишина, нарушаемая лишь воем ветра с Чёрных гор да редкой стычкой с тем, что отважится оттуда выползти. Или с теми, кто ищет проблем и пытается пройти к горам. Охота, костёр, долгие одинокие разговоры с самим собой. Защищать, уничтожать угрозу, не пускать чужих. Чёткие правила, ясные враги.

А это… Это было непонятно. Это было шумно, странно и пахло чужими, сложными магиями. Это выбивало почву из-под ног.

– Так, – Грейф перебил новые попытки Элрика завести речь. Голос его стал твёрже, взгляд пристальным. – Никаких саг. Скажи прямо: что от меня требуется? Что… – он на мгновение запнулся, и в его глазах мелькнуло то самое сомнение, – что ждёт меня там, куда ведёт эта карта?

Тишина в хижине стала густой, тягучей, нарушаемая лишь потрескиванием догорающих поленьев в камине.

– Я узнаю эти интонации из тысячи… – голос Элрика стал тише, почти конфиденциальным, металлический тембр смягчился, словно обтянутый кожей. – Ты боишься, что не справишься. Но ты же не отступишь, верно?

Грейф не ответил сразу. Его взгляд, тяжёлый и задумчивый, блуждал по знакомым теням на стенах – по силуэту топора, по очертаниям шкуры на полу, по пустому креслу у очага. Страх? Да. Не страх боли или смерти – с ними он давно заключил перемирие. А страх подвести. Не оправдать доверия, пусть даже переданного через пьяную выходку рыжего зверька. Не суметь защитить то, что заведомо доверили его молчаливой силе.

– Не отступлю, – наконец прозвучало из его груди, низко и глухо, как отдалённый раскат грома за горами. Он повернулся к светящемуся амулету, и в его жёлтых глазах отразилось пламя камина. – Это может быть важно.

– Это действительно важно, – подтвердил Элрик, и в его тоне не осталось и тени насмешки. – Знаешь, лис… тот ещё пройдоха. Он пьяница, он шутник, он бесцеремонный настолько, что однажды, клянусь медью моих шестерёнок, хотел меня продать, чтобы купить бочонок этого проклятого солнечного вина! – Голос на мгновение вспыхнул старым возмущением, но тут же снова понизился, стал тёплым и, странно это осознавать, мудрым. – Но… в этом деле он не ошибается. Если он оставил послание именно тебе, Грейф, значит, ты справишься. Он чувствует такие вещи кожей. Или шерстью. А может и перьями… В общем, он знает, это буквально его суть – нести весть тому, кому нужно.

Этот неожиданный тон, почти подбадривающий, застал Грейфа врасплох. Из его груди вырвался долгий, глубокий вздох – шумный выдох, в котором смешались усталость, принятие и лёгкое раздражение на самого себя. Кажется, с того момента, как рыжий силуэт появился у его окна – вздыхать стало его новой привычкой.

– Значит… – он провёл рукой по морде, словно стирая невидимую пелену сомнений. – Для начала я должен следовать карте?

– Да! – воскликнул Элрик, и его энтузиазм, казалось, мгновенно воспламенил магию. Амулет вспыхнул ярким, но не слепящим светом. Прямо в воздухе, в центре хижины, заструились и сложились в чёткий рисунок линии – топографические изгибы, значки руин, извилистая тропа. Это была та самая карта, что была выжжена в кладовой, но теперь она жила, дышала мягким свечением, и на ней даже чудилось движение теней в кронах нарисованных деревьев.

Волк хмыкнул, коротко и сдержанно. Уголок его рта дрогнул – самое близкое к улыбке, на что он был способен в такие моменты.

– Ну… Это полезно.

– А то! – тут же подхватил Элрик, снова возвращаясь к своей болтливой, надоедливой сущности. Свет карты слегка подрагивал в такт его словам. – Я ещё и певец отличный! Знаю все саги Севера, включая те, что в приличном обществе не рассказывают. И просто прекрасная компания, между прочим! Так что давай, хватит киснуть! Бери свою сумку, мечи, топоры или что вы там, варвары, в своих снегах для красоты используете, и пойдём! Ну и меня, конечно, не забудь – я же твой проводник в светлое будущее!

Грейф раздражённо зарычал. Низкое ворчание, больше похожее на гул камнепада, покатилось по хижине и заставило дребезжать кружку на полке. Но движение его было уже лишено нерешительности. Он резко развернулся, его могучая тень заплясала на стенах. Быстрее начнёт – быстрее закончит. В этом был простой, волчий смысл. Логика долга была железной: если задача связана с кланом, с защитой этих долин и лесов, что хранили кости его предков, – то это его прямая обязанность. Кровью и клятвой данная. А если это всё же оказалась дурацкая шутка старого пьяницы… Что ж. Тогда нужно сходить, убедиться своими глазами и закинуть того лиса в сугроб, чтобы отбить охоту шутить впредь. По крайней мере, так он не будет мучить себя догадками, сидя у огня и прислушиваясь к тревожному завыванию ветра.

Грейф молча кивнул, его взгляд скользнул по светящейся карте, парящей в воздухе. Голос Элрика, несмотря на всю его назойливость, задел что-то внутри. Не уверенность, нет. Скорее, признание. Признание его страха и одновременно – его упрямства. Это было неожиданно честно для куска болтливого металла.

– Варвары, – проворчал он себе под нос, но без настоящей злости. Скорее, с оттенком усталой иронии. Он привык к ярлыкам. Его род, стерегущий границы, часто называли дикарями те, кто жил в тёплых каменных городах подальше от Чёрных гор. Пусть думают, что хотят.

Он двинулся по хижине чёткими, отработанными движениями. Сумка из грубой кожи уже лежала наготове у двери. Проверил застёжки, потянул за ремни. Потом подошёл к стойке у дальней стены. Старый клинок, столь дорогой ему. Он пристегнул его к поясу, привычным движением проверив, не мешает ли он движению. Топор, с широким лезвием и рукоятью, обмотанной кожей, занял место на бедре. Всё это было не «что вы там, варвары, используете», а инструменты ремесла. Инструменты выживания. Каждая зазубрина, каждый шрам на рукояти был знаком, каждый баланс выверен годами.

Он накинул тяжёлый плащ, взял сумку и, наконец, обернулся к столу. Амулет Элрик всё ещё светился, проецируя карту.

– Ладно, – сказал Грейф глухо. – Пойдём. Только запомни: в лесу – тишина. Ни песен, ни саг. Ты указываешь путь. Я слушаю лес. Понял?

– Понял, понял! Суровый ты, как скала! – зачирикал Элрик, но свет карты тут же погас, и амулет с тихим звоном упал на стол. – Ну, что стоишь? Бери меня! Не оставляй же меня здесь, с пылью да паутиной!

Грейф протянул руку. Металл был холодным. Он сунул амулет в специальный внутренний карман плаща, у сердца. Оттуда донёсся приглушённый, довольный звук.

– Отлично! Теперь мы команда! Вперёд, к приключениям! Ну, или… к выполнению важной миссии. Так звучит солиднее.

Грейф не ответил. Он одним последним взглядом окинул хижину – тёплый свет камина, пустое кресло, тишину, которую он теперь нарушал. Потом толкнул тяжёлую дверь плечом.

Морозный воздух ударил в лицо, чистый и острый, как лезвие. Снег хрустнул под сапогами. Лес стоял безмолвный, заворожённый, укрытый толстым белым одеялом. Горизонт был размыт в мареве холода. Где-то там пятном был силуэт Лин.

Он сделал шаг вперёд, за ним захлопнулась дверь. Путь начался.

Из кармана у сердца донёсся едва слышный шёпот Элрика, который, казалось, говорил больше сам с собой, чем с ним:

– Не бойся, варвар. Ты сильнее, чем думаешь. А я… я хоть и болтун, но дорогу не забуду.

Холодный, колючий воздух впивался в легкие. Снег под ногами Грейфа хрустел с глухим, усталым звуком. Его белый хвост, пушистый и тяжелый, волочился по снежной целине, оставляя за собой четкий, одинокий след. Уши, высоко и чутко поставленные, ловили каждый шорох – скрип ветки, далекий крик ворона, собственное ровное дыхание. Он шел, подчиняясь линии на карте.

И вдруг тишину разрезал не звук, а скорее ощущение – тонкое, противное жужжание в самой кости.

– Ой, волче, слушай, – запищал голосок, исходящий от амулета на его груди. – Я ж забыл, нам дальше идти ну вообще нельзя!

Грейф замер так резко, что снег под его сапогами взметнулся облачком. Мгновенная волчья тишина накрыла его – дыхание затаилось, мускулы застыли в готовности к прыжку. Уши повернулись вперед, превратившись в два белых локатора, а руки сжались в кулаки.

– И что же ещё? – спросил Грейф. Его собственный голос был низким, хрипловатым от долгого молчания и мороза, и в нем не дрогнуло ни одной нотки.

– Ну, знаешь, я тут вспомнил, нам необходима одна вещь! – Элрик сделал паузу для драматического эффекта.

Волк медленно выдохнул. Пар от его дыхания повис в воздухе густым клубком. В очередной раз.

– Вещь. Нужна одна вещь, – повторил он, растягивая слова. Золотистые глаза, похожие на расплавленный янтарь, сузились. – Итак, какая же? Скажешь что-то мерзкое вроде «Настроение» или «песня», я тебя топором к сосне прибью и оставлю. На радость совам.

Но звучало это без реальной угрозы. Скорее, с усталой обреченностью. Даже амулет, знавший Грейфа недолго, уже понял: этот человек не поднимет когтя на того, кто не вредит напрямую. Оставалось лишь надеяться, что бесконечная болтовня Элрика не будет сочтена прямым вредом для душевного здоровья.

– Нет-нет, всё не настолько шаблонно, честно-пречестно! – залепетал амулет.

– Что ж, удиви, жестянка.

– Я не жестянка! Я Элрик, проводник! Ай… Че с тебя взять, варвар лесной… – Голос амулета стал мелодраматично обиженным, но обида испарилась мгновенно, уступив место азарту рассказчика. – Видишь ли, волчара, для пути дальше нам необходим один… э-э-э… Артефакт, скажем так. Ключик. Запчасть.

– И где его взять? – Грейф уже осматривался, его взгляд скользнул по заснеженной поляне, опушенной темным частоколом сосен, задержался на серых, припорошенных снегом камнях старых руин. Эти камни помнили времена до волков, до людей, помнили иные народы и иную магию. Теперь они были просто грудой булыжников, укутанных в белый саван.

– Ну, в общем-то, грубо говоря, здесь, – неопределенно произнес Элрик.

– Ну хоть что-то, – пробормотал Грейф, и в его голосе мелькнула тень облегчения, – Быстрее найдём – быстрее пойдём. Быстрее выполним этот чертов наказ пернатого рыжего гада. И тогда, возможно, вернусь и закопаю того самого Лиса по самые уши в сугробы.

Амулет металлически захихикал, и этот звук был похож на тряску банки с гвоздями.

– Оооо, да! Я бы посмотрел на эту картину! Жаль, глаз у меня нет… Но нюанс, дорогой мой, нюанс! Артефакт нельзя найти.

Грейф медленно повернул голову, будто не веря ушам. Снег тихо зашуршал на плечах его плаща.

– Повтори.

– Артефакт надо создать! – радостно выпалил Элрик.

В ответ поляну огласил тихий, но очень насыщенный, многослойный и отборный волчий мат. Слова повисли в морозном воздухе, казалось, даже снежинки замедлили ход.

– Ну не спеши ругаться, волче! – засуетился амулет. – Ингредиенты просты, как волчий вой! Во-первых, кусочек материи иммунитета этого мира. Во-вторых, твоё самое счастливое воспоминание – не переживай, оно останется с тобой, я лишь сниму копию! В-третьих, три волоска шерсти с кончика твоего великолепного хвоста… чуть-чуть! Также потребуется мёд ледяных пчёл, щепотка древесины живого сердца леса и… ТВОЁ СОБСТВЕННОЕ СЕРДЦЕ! Шучу. Шучу! – Элрик захлебнулся хихиканьем, но тут же умолк, потому что мощные пальцы Грейфа сжали металлический овал так, что тот жалобно запищал. – Ай-ай-ай! Хватит просто сердца! Ой, то есть не сердца! Никаких сердец, клянусь медью моей оправы! Шучу я, пошутил!

Грейф отпустил амулет и провел ладонью по лицу, задерживаясь на переносице. Белые уши нервно подрагивали, выдавая предельное напряжение. Он снова вздохнул, и в этот раз вздох был похож на стон.

– Шерсть… мёд… даже воспоминание… – он произносил слова медленно, будто пробуя каждое на вкус и находя его отвратительным. – Я способен понять. Вроде бы. Допустим. Но, – он наклонился к амулету, и его низкий голос стал тише и опаснее, – кусочек материи иммунитета этого мира? Что это за ахинея вообще, Элрик? И где, по-твоему, я буду это искать?

– Хм? Кусочек материи – это самое простое, – пропищал Элрик, и в его голосе прозвучала неподдельная искренность.

– Самое простое. Ну конечно, – Грейф медленно кивнул, и его белая грива колыхнулась. Золотые глаза смотрели в пустоту перед собой с мертвенной серьезностью. – Абсолютно очевидно. Сейчас пойду на рынок, спрошу у торговца: «Добрый человек, нет ли у вас материи иммунитета мира, свеженькой, не залежалой?» И куплю парочку. Про запас.

Он осекся, почувствовав на губах горьковатый привкус собственных слов. Язвительный сарказм. Грубый, плоский. Раньше он так не разговаривал. Раньше он либо молчал, либо говорил прямо. Элрик плохо влияет.

– Ой, иди вон в те руины, – беспечно проигнорировал его паузу Элрик. – Ага, к тем булыжникам. Иди-иди. Ближе. Еще ближе.

Грейф, повинуясь скорее инерции раздражения, чем надежде, тяжелыми шагами направился к груде серых камней. Снег здесь лежал неровно, заплывая в щели между плитами, будто древняя кладка пыталась укрыться белым одеялом от нескромных взглядов. Он остановился, ожидая.

– Бери. Вон там, – снова выдал амулет.

– Так что брать-то?! – голос Грейфа сорвался на низкое рычание. Терпение, тонкое, как паутина, порвалось.

– Ну, вон, видишь, около камня, под снегом, что-то светится? А, ты же не видишь этого… – Элрик сделал театральную паузу, наслаждаясь моментом. – Ну, в общем, вон тот, третий камень слева. Под снегом есть гриб. Бери его.

Воцарилась тишина, которую нарушал только далекий вой ветра в вершинах сосен. Грейф медленно перевел взгляд на указанный камень, потом на амулет у себя на груди, будто проверяя, не спятил ли он окончательно.

– Гриб, – произнес он ровно, без интонации. – Гриб? Кусочек материи иммунитета мира – это гриб?

– Ну да! – весело подтвердил Элрик. – Иногда проверяет тут всё. Осенью. А что? – Голосок внезапно дрогнул, застигнутый ледяным, невероятно выразительным взглядом полуволка. – Ай, потом как-нибудь объясню по-нормальному, не смотри так! Бери уже, он не ядовитый, честно!

Грейф вздохнул – звук, похожий на скрип старого дерева. Он наклонился, расчистил снег у основания камня рукой в грубой перчатке. И правда, из темной щели, будто игнорируя законы зимы, тянулся к свету маленький, приземистый грибок. Он не просто светился – он пульсировал мягким, изумрудно-зеленым светом, словно крошечное, спящее сердце. Прикосновение к нему вызвало странное ощущение: не тепло и не холод, а что-то вроде тихого, устойчивого гула, отдававшегося в костяшках пальцев. Грейф аккуратно срезал его ножом и положил в маленький мешочек из вощеной кожи.

– Дальше что? – спросил он, вытирая лезвие о снег. – Самое счастливое воспоминание?

– Да! – Элрик засветился изнутри теплым, алым свечением, похожим на уголек в пепле. – Вспомни что-то, от чего тебе прямо вот радостно! Прям душа поет, а сердце… ну, ты понял. Подсказка: обычно такие воспоминания хранятся в детстве. Пока мир яркий, нет обязанностей и всё просто.

Грейф закрыл глаза, отгородившись от белизны снегов и серости камней. Сначала было только напряжение в висках и пустота. А потом… потом запах. Сырой травы, нагретой солнцем земли и озона – предгрозовой, чистый, щекочущий ноздри. Лето. Ему лет семь, не больше. Воздух густой и сладкий, как мед. Близится уже третья гроза за лето, а значит, после нее можно будет купаться в речке! Вода станет особенной, живой, смывающей всю пыль и усталость. Он и его сестренка рванули к воде, опережая первые тяжелые капли. Спрятались под раскидистым кустом ольхи, прижались друг к другу, слушая, как гром перекатывается по небу бочками, а дождь барабанит по листьям над головой. Он чувствовал, как дрожит ее маленькое плечо, но не от страха – от сдерживаемого восторга. Потом, когда тучи ушли, оставив мир вымытым и сияющим, они выскочили и нырнули в прохладную, темную воду с берега, одним синхронным прыжком. Всплеск, смех, брызги… А потом – дом. Запах бульона, густого, наваристого, с травами. Мать, ее тёплые руки, которые щиплют их за мокрые уши, не больно, а так, по-свойски. Ее тихое ворчание, в котором сквозит любовь. Мокрые уши, замерзший кончик хвоста, стучащий по половицам, тепло чашки в руках и это чувство… чувство абсолютной, нерушимой защищенности. Простое. Настоящее.

Из амулета вырвалась тихая, похожая на вздох струйка теплого света, которая обвила голову Грейфа и растворилась у висков, забрав с собой отпечаток этой памяти.

– А ты смешным ребёнком был, – нарушил тишину голос Элрика, на удивление мягкий, без привычной ехидцы. – Ингредиент собран. Дальше – шерсть с твоего хвоста, мед ледяных пчел и кусок древесины. На твой выбор, что первым.

Грейф молча дотянулся до своего пышного, белого хвоста, усеянного темными кончиками волос, будто припорошенный сажей. Он нашел самую пушистую кисточку.

– Три волоска, говорил? – уточнил он, уже зажимая их между пальцами.

– Да, только с кончика! Там самая… ну, энергетически насыщенная часть! – пояснил Элрик.

Грейф дернул. Резко. Раздался негромкий, но очень выразительный звук «ык!».

– Дальше. Мед. Где искать этих… ледяных пчел?

– О, это интересно! – оживился Элрик. – Видишь вон те сосульки, что свисают с уступа скалы, похожие на органные трубы?

Грейф кивнул. Громадные ледяные сталактиты, синеватые и прозрачные, действительно напоминали фантастический музыкальный инструмент.

– Это их улей. Подходи тихо. Они сонные, но если разозлить…

Грейф подкрался к ледяному образованию. Внутри, в глубине, слабо мерцали крошечные, бирюзовые огоньки – сами пчелы, больше похожие на живые льдинки с сапфировыми крылышками. Их гнездо, свитое из замерзшей пыльцы и паутины мороза, напоминало изысканное стеклянное кружево. Аккуратно, кончиком ножа, он отколол небольшой кусочек сот. Внутри мед был не золотистым, а серебристо-жемчужным, густым, как смола, и от него шел легкий парок холода. Одна пчела, потревоженная, лениво взмахнула крылом, и вокруг нее запорхали микроскопические снежинки.