Сборник рассказов

Тот, кто считает ноты

Маршрутка шла через весь город.

Кирилл сидел у окна, гитара стояла между колен — чехол старый, с потёртой молнией, которую он всё собирался заменить и всё не заменял. За стеклом плыл июньский вечер: длинный, светлый, из тех, что не темнеют до самой ночи. Люди на остановках щурились от солнца, смеялись, куда-то торопились. Он смотрел на них ровно, без зависти.

В кармане лежала бумажка с адресом — университет на Ленинской, актовый зал, выпускной вечер. Диджей заболел, нужен живый звук, платят нормально. Антон позвонил вчера, голос деловой и немного виноватый, как всегда, когда просит в последний момент.

— Выручишь?

— Во сколько быть?

Это был весь разговор.

Кирилл прислонился лбом к стеклу. Маршрутка тряслась на трамвайных путях, и гитара чуть качнулась, и он придержал её рукой — привычно, не глядя, как придерживают что-то живое.

Ему было двадцать три. Если бы кто-то спросил, как он живёт, он бы сказал: нормально. Это было бы правдой — не полной, но достаточной. Была однушка на Садовой, доставшаяся от родителей. Была гитара. Была работа — не одна, а много маленьких: корпоративы, городские праздники, открытия магазинов, кафе по средам и пятницам. Был заочный юрфак, третий курс, потому что музыкой долго не проживёшь — так он себе говорил, хотя жил именно ею. И были долги. Не его — но его. Так получилось.

Отец умер первым. Кириллу было четырнадцать. Он помнил то утро не целиком — кусками, как помнят вещи, которые не хочется помнить, но и забыть не получается. Серый свет в окне. Запах, который уже тогда стал привычным — резкий, тяжёлый, въевшийся в обои. Мать сидела на кухне и смотрела в стол, и не плакала, что было страшнее, чем если бы плакала.

— Мам, — сказал он.

Она подняла глаза, посмотрела на него так, как будто не сразу вспомнила, кто он.

— Иди в школу, — сказала она.

Он пошёл.

На похоронах было мало людей. Кирилл стоял и смотрел на закрытый гроб и думал о том, что не знает, как надо себя чувствовать. Ему казалось, что он должен плакать — но внутри было что-то плотное и тихое, не похожее на горе. Потом понял, что это была привычка. Он давно привык жить рядом с человеком, которого как будто нет.

Мать продержалась ещё три года. Эти три года Кирилл помнил отдельными звуками. Как она пела что-то на кухне поздно ночью — старые песни, тихо, почти про себя. Как однажды, в один из редких трезвых дней, попросила его сыграть что-нибудь и слушала молча, глаза прикрыты, руки сложены на коленях. Как сказала потом:

— У тебя папин слух.

Это было единственное, что она сказала про отца за все три года. Он не знал, хорошо это или плохо — папин слух.

Гитара появилась в доме раньше, чем он себя помнил. Отец играл — не профессионально, дворовые аккорды, три блатных песни. Кирилл начал трогать струны лет в пять, просто потому что они были рядом и звучали. Никто его не учил. Он слушал и повторял, и что-то внутри каждый раз вставало на место, как будто именно для этого и было устроено. Когда матери не стало, ему было семнадцать. Он остался один в однушке с обоями в мелкий цветочек, с кипой бумаг от приставов и с гитарой у стены. Заплакал один раз — ночью, через неделю после похорон. Больше не плакал. Взял гитару и начал играть.

— Ленинская, — сказал водитель.

Кирилл встал, закинул чехол на плечо, вышел в тёплый вечер. Университет стоял за деревьями — старое здание, высокие окна, из которых уже сочился свет и слышался отдалённый шум. Чьи-то голоса, смех, музыка вполголоса. Он поправил ремень чехла и пошёл к входу.

— К кому? — спросил охранник.

— Музыкант. Меня Антон звал.

Охранник кивнул и пропустил — привычным жестом человека, который видит таких каждый день. Кирилл прошёл по коридору, нашёл актовый зал, толкнул дверь.

Внутри пахло духами и шампанским. Гирлянды, шары, столы вдоль стен. Люди в хороших платьях и пиджаках двигались, разговаривали, смеялись — с тем особым праздничным шумом, за которым прячется что-то прощальное. Кирилл остановился у входа на секунду. Посмотрел на всё это. Потом прошёл к сцене — туда, где ждал звукорежиссёр в свитере, где стоял микрофон и стул, где было его место на этот вечер.

Кирилл сел на краю сцены, достал гитару из чехла и несколько секунд просто держал её — проверял строй на слух, чуть подтянул вторую струну, снова взял аккорд. Звукорежиссёр в свитере кивнул из-за пульта, показал большой палец, и это означало, что всё готово и можно начинать.