Карнавал порока

Посвящается моим родителям.

Матери, которая всегда была моей поддержкой

и отцу, который слишком рано покинул этот мир.

Спасибо, что научили меня сражаться с монстрами.

Действующие лица

Главный герой

Дориан Уэйн

«Коммуналка»

Энди Миллер

Агнесса (Нес) Риз

Морган Блоссом

Скарлетт Бреннон

«Союз Теневой Гавани»

Морлей Кауффман

Райан Роско

Натаниэль Кауффман

Киан Кауффман

Исаак Филберт

Чарльз Вури

Эдгар Джонсон

Коралина Биджил

Бары «Подвал Бодлианы» и «Гренадир»

Мистер Фадель

Джессика Дункан

Руби Андерсон

"Вирус"

Клиника «Святого Джонатана»

Доктор Джонатан Лонгман

Доктор Мэри Риз

Брендон Арчер (мертв)

Аврора Арчер (мертва)

Доктор Лазерги

Полиция и спецслужбы Великобритании

Клэрис Блоссом

Роберт Риз

Мистер Эттвуд

Семья Лондона и Уэльса

Элайджа Дэлтон

Элайджа Клиффорд

Розамунд Клиффорд (мертва)

Арнольд Примроуз

Джеральд Уолтен

Итальянский клан Контини

Лоренцо Контини

Исайя Контини

Часть Первая. Призраки прошлого

Глава первая. Ночные кошмары убийц

Сентябрь, 2014 год. Лондон.

Когда-то мне казалось, что ненависть – это всего лишь слова. Просто пара предложений, брошенных в порыве гнева. Что это – не что иное, как незначительные фразы, о которых потом обязательно пожалеют. Возможно, добьются искреннего прощения и заживут, как раньше, не вспоминая о своей озлобленности и неправедном гневе.

Но сейчас я прекрасно понимал – ненависть внутри человека. И иногда она никак не связана со словами.

Я заходил туда каждый раз, словно шел на казнь. Такой же мрачный, как пленник, приговоренный к гильотине, и такой же нарядный, как на собственные похороны.

Каждый раз, оказываясь там, я находился среди тех, кто уже никогда не сможет вернуться в респектабельное общество. В любой криминальной группировке просто необходимо, чтобы участник совершил непоправимое действие: насилие, убийство, масштабный грабеж. Главе это дает гарант безопасности, а члены организации, так или иначе, становятся связанными. И речь совершенно не о чувстве какого-то товарищества (хотя, и здесь бывают исключения), а скорее об осознании причастности, культе безнаказанного нарушения закона и, конечно, слепой вере в идею верности.

Нет, возможно, кто-то из них и сможет уйти из группировки, но кровь с рук не отмоешь и поломанных судеб, отнятых чуть ли не за бесценок, тоже не вернешь.

Меня всегда волновал вопрос: мучают ли убийц кошмары по ночам?

Я же оказался впутан совершенно другим способом, если не случайно. И расплачиваюсь за эту тупость последние пару лет.

Имя местного главы я знал. Тяжело было пропустить мимо ушей и глаз того, кто лично решал мою судьбу под тяжелыми взглядами членов группировки.

Морлей Кауффман – новоявленный глава портовиков. Пониженный после возвращения со срока, он явно стал более рассудительным и менее кровожадным, если сравнивать с теми временами, когда получил свое самое громкое прозвище «Злой Мор». Я не стану вдаваться в подробности его деятельности, чтобы ненароком не преуменьшить все заслуги перед верхушкой и собственной группой. Уверен лишь в том, что отсидка пошла ему на пользу, знатно усмирив пылкий нрав и очень тяжелый характер. Разумеется, вышел он за хорошую взятку, а никак не за хорошее поведение.

И, если в детстве я боялся подкроватных монстров, то сейчас был кинут им на растерзание.

Сумка с наличными больно оттягивала плечо, я переступил порог, постучавшись ровно три раза. Стоило произнести кодовое слово, мне открыли двери. В нос тут же ударил запах крепкого дорогого алкоголя и пороха.

Все в этом огромном кабинете навевало незримую тревогу: приглушенный свет гигантской старомодной люстры с витиеватыми украшениями, темно-бордовая обивка кожаных кресел, оружие и стаканы с дорогим виски, расположившиеся на журнальных столах, большой потрет Дона в позолоченной раме в центре комнаты. Перед ним стоял длинный дубовый стол, щедро усыпанный множеством бумаг и папок.

Плохо отмытые пятна свежей крови не давали хоть на секунду забыть, где я нахожусь.

Видимо, все в сборе.

Нейт и Киан сидели на креслах справа от входа, изредка звеня подтаявшими льдинками на дне своих стаканов, презрительно прожигая меня холодными глазами.

Райан Роско – бывший снайпер на службе у самого верха – расположился куда ближе к Морлею, раскуривая запасы кубинских сигар, и, казалось, был совершенно безучастен к моему приходу, даже не удосужившись обернуться на входную дверь.

Встреть я этого мужчину с безразличным взглядом, темными волосами, слегка тронутыми сединой у висков и в неизменном темно-синем пиджаке с серебряными пуговицами на шлицах рукавов, то принял бы за писателя или журналиста.

Но мне довелось лицезреть его в деле.

Поэтому моя голова невольно вжималась в плечи каждый раз, когда он начинал говорить своим низким басовитым голосом, смотря с таким неистовым презрением исподлобья, что кровь начинала стыть в жилах.

Я сжал челюсти до боли в височной области. И пускай мое лицо выражало полное безразличие, они, как цепные собаки, всегда чувствовали мой страх.

Морлей, разумеется, тоже был здесь. Вальяжно развалившись в кресле, он держал подбородок на ладонях, сложенных замком, следя за мной, как хищник за загнанной жертвой. Впрочем, чего таить: так оно и было.

Морлею нравилось амплуа типичного Босса криминальной группировки: густые брови над темно-зелеными глазами, тяжелый квадратный подбородок с редкой щетиной, неизменная сигара в крупных пальцах, увенчанных золотыми перстнями. Черные волосы с редкой сединой, зачесанные назад, извечная, практически презрительная усмешка: все в его виде говорило о властолюбии, злонамеренности и высокомерии.

От него буквально исходил сияж смерти.

– Неужели, – тонкие губы растянулись в усмешке.

Я скинул сумку, обнажая её содержимое. Несколько пачек, перетянутых денежной лентой, и пакетиков с белым содержимым выпали на грязный пол.

– Может, если бы мне поменьше мешали, дело бы шло быстрее? Гонять меня по всему Лондону до самого Эшера… Неужели у наследников криминального авторитета совсем нет иных забот? Советую проверить красную машину, мне кажется, я немного повредил колеса.

Пускай считают, что, избавляясь от преследований, устроенных потехи ради, я терял драгоценное время.

Киан повернулся в мою сторону, отодвигая сосуд с алкоголем и прожигая взглядом. Его лицо исказила ярость, и он с вызовом подался вперед.

Морлей с непониманием качнул головой в сторону сыновей.

– Какая прелесть, – я развел руками, всем корпусом поворачиваясь к ним. – Какая инициативность. Действовать без одобрения главы, просто трагедия!

– Закрой свой рот, чертов кретин! – Киан резко подскочил с места, но лишь один взгляд отца сразу же усадил его обратно.

Я усмехнулся. Правда, когда Морлей перевел свой холодный взор на меня, стало не до смеха.

Положение Киана может быть высоким сколько угодно, но авторитарность Морлея непоколебима, поэтому любую вседозволенность он пресекал на корню. Даже если она исходила от собственных детей. И я был уверен, что после сегодняшней встречи этих двоих ждет очень серьезный разговор. Морлей всегда говорил, что его семья представляет собой бизнес, справедливость, традиционные ценности и, в конце концов, честь.

Но не нужно быть гением, чтобы понимать, что даже такой как он слишком часто занимается самообманом, следуя за мнимыми идеалами, которые не имеют под собой никакого обоснования. В его случае цель средств не оправдывала. А жестокость лишний раз доказывала, что вся его деятельность имела под собой лишь одну выгоду: неконтролируемую власть.

Преступные группировки в Лондоне были лишь смертельным вирусом старых улиц и ничего общего с мрачной романтикой черно-белых фильмов не имели.

– Ставь сюда то, с чем пришел, и начнем проверку, – Морлей жестом указал на сумку у меня под ногами. – Доверия к тебе нет, сам прекрасно знаешь, почему.

– Я может и не самый законопослушный гражданин, но я не убийца, – в очередной раз сказал я и кинул сумку ему на стол.

– Мы слышим эту сказку уже третий год, Дориан, завязывай, – Морлей со скучающим видом поднял одну стопку купюр на уровень глаз.

Мои кулаки невольно сжались. Эта тема поднимается каждый раз, стоит мне показаться в поле зрения главы. Настоящим убийцей человек становится, когда отнимает жизнь не в превышении самообороны или из соображений собственной защиты, а из низменного желания. Возвышая свою жизнь над жизнью жертвы, хладнокровно убивая другого: и здесь не стоит вопрос, была ли та самая жертва столь греховна, подобно Иуде, или олицетворяла собой саму Лючию.

Это культ безнаказанного убийства. Это победа смерти.

Временами мне начинало казаться, что обвинение меня в гибели этой мелкой сошки было лишь предлогом держать под прицелом и лишний раз иметь при себе дополнительную мишень, которая так часто рисковала стать решетом. Он держал на коротком поводке, не давая ни на день забыть о том, что у меня нет доказательств своей невиновности.

Все, что у меня было – уверенность, в том, что я этого не делал. И, если для меня это была истина, то они прекрасно знали, что я не уйду от расплаты.

Мне бы не поверили. Ни власти, ни криминальная группировка.

Это было так иронично: две стороны одной медали. И ни одна из них не захотела бы добиваться истинного правосудия, найти настоящего преступника и покарать его.

Я скорее убью себя, чем заставлю кого-то испытать ту же боль из-за моих обагренных рук.

– Ну, плесните ему хоть что-нибудь, а то, как не родные, – Морей со стуком придвинул граненый стакан.

Нейт с неохотой поднялся, протянул мне бутылку и вернулся к брату, усаживаясь справа от него. Я налил себе виски до самых краев и обернулся в сторону двоих парней, которые молча наблюдали за действиями своего отца.

Одним движением я откинул подол плаща и вытащил пистолет из кобуры, кидая его на журнальный стол. Своего рода акт моей свободы.

Краем глаза я заметил полутень от усмешки Нейта. Он закатил глаза и вальяжно откинулся на спинку кресла, но промолчал. Эти двое сверлили меня взглядом все время, что Морлей лично пересчитывал купюры.

Я же сел напротив Райана, который за весь вечер не проявил ни малейшего интереса к моей персоне. Словно судьба человека каждый день решается.

Время сыпучим песком и могильной пылью протекало сквозь пальцы. Голова начинала кружиться из-за выпитого алкоголя и выкуренных сигар, в висках неприятно стучало. Наконец, последняя пачка была учтена, и Морлей обвел всех присутствующих многозначительным взглядом.

– Все сошлось? – мое терпение трескалось, осколками античных вазонов падая на пол с кровавыми разводами.

– Не хватает полторы тысячи, – безучастно ответил он, с какой-то брезгливостью отодвинув сумку.

– Для тебя это буквально пенсы, ты от них не обеднеешь, – ни одна война не выигрывается путем обороны, но иных исходов у меня просто не было. – Я не стану больше на тебя работать.

– Вон, – Киан кивнул на мою руку с печаткой. – Кольцо свое в ломбард сдай и гуляй на все четыре стороны. Как раз пару пенсов вернешь.

Я сжал челюсть. Откровенно говоря, мне хотелось буквально вырвать его длинный язык, чтобы больше никогда не слышать этого насмешливого голоса. Кем бы ты был, Киан, если бы не твой папочка? Правильно, забитым изгоем класса, над которым смеялись бы из-за торчащих ушей или неровного носа. А сейчас сидишь здесь, передо мной, словно имеешь власть над всем Лондоном, и насмехаешься, как будто я вообще не человек.

– Чтобы перестать на меня работать, – голос Морлея эхом отбивался от стен. – Необходимо выплатить все свои долги. А сколько ты задолжал нашему парню, что трудился на благо организации так же, как и ты? Целую жизнь.

Собрав всю свою волю в кулак, я промолчал. Стало до презрительности мерзко от бессилия перед этими чудовищами.

И, честно говоря, эта манящая свобода находилась от меня все так же далеко. Я может и был ненормальным, но точно не наивным: они всегда найдут, под каким предлогом вернуть в строй и заставить участвовать в очередном грязном деле. Нейт толкнул глок в мою сторону. Оружие прокатилось по дорогой столешнице, остановившись около руки. Острое желание поднять его и пустить пулю в лоб (непонятно – Морлею, Киану или самому себе?) скрипело где-то у солнечного сплетения. Но умирать на этом полу, как и некто за пару часов до меня, не особо хотелось. Потому что последний свой день я все-таки представлял немного иначе и точно не от их рук.

– Дориан! – Морлей окликнул у самого выхода. Затылком я почувствовал холод. – Скоро тебе поручат Оксфорд.

– А что с предыдущим? – спросил я, оборачиваясь.

Морлей многозначительно кивнул на пол, заставляя все мои внутренности сжаться.

***

– Сколько дадите за него?

– Две тысячи, – оценщик придирчиво рассматривал перстень. – Не больше.

Я нервно засмеялся. Единственная вещь, что я берег столько лет, стоила меньше, чем квитанция на горячую воду за месяц.

Стало совсем паршиво. И пускай этой суммы хватало с лихвой, чтобы кинуть её на стол Морлея и умчаться в закат, мерзко от этого мне будет наверняка до конца всей жизни.

– Хорошо, – сквозь зубы процедил я, не сводя глаз с одной из последних вещей, что мне осталось от родителей.

Кольцо было со мной с тех самых пор, как я бежал из родительского дома, забрав плащ отца, единственную найденную мной общую фотокарточку и бисерные браслеты Долорес. Эту печатку я нащупал во внутреннем потайном кармане парой дней позже, когда поезд увез меня за черту родного Лондона. Я никогда не видел его прежде, отец ни разу не носил его. Судя по каким-то символам, напоминающим своеобразный герб, я предположил, что это очередной подарок от кого-то высокопоставленного в дальних странах, где он работал до того, как у него появилась семья.

Возможно, кольцо провалялось в этом кармане несколько лет, забытое им. Но для меня менее значимым оно от этого не стало.

Я обернулся, махнув подолом плаща по холодному ветру, наблюдая за тем, как оценщик продолжал крутить изделие крупными пальцами с пыльно-черными ногтями, стриженными под корень.

Украшение блестело под светом лампы, словно одаривало сиянием на прощанье.

– Я вернусь за тобой, – произнес я шепотом, сжимая в руках пару купюр, вырученных за сдачу единственной дорогой мне вещи.

Холод медленно пробирался под ворс старого свитера, заставляя ладони коченеть. Без привычного перстня на среднем пальце было совсем пусто.

Когда мы с Дори было еще совсем детьми, она сочинила одну злосчастную игру. Девяносто девять самолетов.

Суть была очень простой: ты считаешь пролетающие над тобой самолёты, насчитываешь девяносто девять и на сотый – оборачиваешься. За твоей спиной будет стоять тот, кто тебя любит.

Я не сказал вслух, что мне эта игра показалась очень глупой, чтобы не обидеть сестру, поэтому с неохотой поплёлся за ней на улицу считать эти самые самолёты. Конечно, в первый день все девяносто девять мы так и не насчитали. Так эта игра затягивалась на недели, а то и на месяцы.

Вообще-то, смысла от неё не было: как только приходило время сотого самолёта, мы вставали за спины друг друга.

Всегда.

Без исключений.

Мне было всего одиннадцать. И тогда мне казалось, что впереди у меня целая жизнь, наполненная приключениями, роковыми моментами и успехом, который мне так пророчили.

Но сейчас мне восемнадцать.

И я до сих пор считаю девяносто девять самолётов. Растягивая эту игру на месяцы, выходя из дома лишь по крайним нуждам, предпочитая разлагаться среди четырёх стен съёмной комнаты.

Но за моей спиной больше никто не стоит, когда я оборачиваюсь, лишь только заметив этот самый сотый самолёт.

Это было так иронично, ведь улицы оказывались каждый раз совершенно пусты, даже если в обычные дни там довольно многолюдно.

Это было очередным прекрасным воспоминанием, которое время окрасило в темно-серые оттенки, и теперь оно причиняло боль, словно впиваясь шипами в мое и без того больное сердце.

Я поднял голову к темному ночному небу, где сияли огни моего девяносто девятого самолёта.

Снова вспомнил Дори и закурил.

Мертвым не помочь.

Смерть – это естественно.

Я знал это, как никто другой. Я осознавал это с той самой минуты, как механический голос в телефонной трубке сообщил худшие новости в моей жизни.

Но я не мог себя пересилить.

Боролся с несправедливостью, что ураганом бушевала меж рёбер, кричал в пустоту, задавал слишком много вопросов.

А потом замолчал.

Относился к этому как к причине, что привела меня в сегодня – очередную контрольную точку без сохранения.

Я тонул в этом омуте не в силах выбраться наружу и наконец-то почувствовать жизнь, которая все это время проходила мимо.

Они бы не гордились мной сейчас. Если бы видели, во что я превратился… если бы они только могли видеть.

***

Больше, чем странные бары, я не любил только бары Морлея.

Мы были собраны по небезызвестному поводу: Дориан Уэйн почти вернул долги Злому Мору.

Правда, когда я кинул эту пачку на стол, выяснилось, что за задержку капали проценты.

Это было так неожиданно!

Скрипя зубами до боли в височной области, я взял всю свою силу в кулак, чтобы не высказаться и не быть застреленным на месте.

Но щедрость нашего лидера не знала границ: всем скопом мы отправились в «Гренадир», чтобы опрокинуть по стакану добротного алкоголя, затянуться хорошо забитой и смоченной опиумом сигарой и, разумеется, насладиться триумфом от возврата столь солидной суммы в казну портовика.

На входе Киан специально задел меня плечом, пробормотав что-то невнятное.

Этот бар был моим нелюбимым. И не потому, что дом находился в часе езды отсюда, а потому что клиника была рядом. И упаси меня все всевышние, в которых верят люди, от того, что Доктор Лонгман захочет выпить скотча после смены.

Нас провели в отдаленную комнату одного из VIP-залов, где мы расположились за одним из круглых столов с накрахмаленными белоснежными салфетками и стеклянной пепельницей, сияющей из-за отражения гирляндных огней на темном потолке.

Некоторых из собравшихся я видел впервые.

Впрочем, я знал только Морлея, его сыновей, Райана и бедолагу Исаака, которого часто ставили мне в напарники. Светлый парнишка, ещё вчерашний школьник, оказался здесь практически так же, как и я. Зашел не на ту территорию и манипуляцией был вынужден работать на контору Морлея с его идиотскими законами. По какой-то причине ему казалось, что страхом держать подле себя не самых лучших людей более целесообразно. Странное решение. Возможно, до срока, все было совсем иначе.

Всегда интересовало, знает ли верхушка, чем занимается их хороший соратник после того, как вышел раньше положенного срока?

Они заказали несоизмеримое количество алкоголя и еды, разговаривая вполголоса все то время, пока опьянение не начинало брать своё.

В один момент Морлей сильно ударил Исаака по плечу:

– Вон, Исаак, повысился!

Я поднял голову. Повысился он, видимо, на мое место. Представляю, как весело ему будет работать в Хакнее. Были у меня подозрения, что пацан так долго не протянет и вздернется где-нибудь в своем съемном доме. Мимолетно он посмотрел в мою сторону, слегка заметно кивнув, словно подтверждая мою мысль. Наблюдая за ними, я просто молча пил свой виски, ковыряя вилкой остывший картофель в тарелке.

– Дориан, – практически шепотом меня позвал Райан, не сводя глаз с болтающего Морлея с покрасневшими от количества спиртного щеками. – Пойдем-ка перекурим.

Перекур был весьма кстати. И несмотря на недоверчиво сощуренный взгляд болотного омута и шепот между сыновьями его обладателя, я поднялся со своего места и поспешно вышел вслед за мужчиной.

Ему было что-то нужно. Он никогда не обращался ко мне напрямую. Если честно, мне казалось, что он даже имени моего не помнит. Если бы запоминал имя каждого внизу, кто отдает немалый процент Морлею, он бы свихнулся.

Прохлада немного отрезвила меня, проникая под самую кожу.

Райан протянул портсигар и бензиновую зажигалку и завернул за угол здания, словно наивно скрывался. Тогда я убедился, что он действительно позвал меня не просто так.

Но мужчина продолжал молчать, выпуская дым вместе с облачками пара, смотря куда-то вдаль. Я же не решался нарушить эту тишину, силясь делать вид, что этот перекур совершенно для нас естественен.

Когда моя сигарета практически сотлела, Райан внезапно начал:

– Дориан, я может и недавно стал членом этой группы, но давай честно, ты же не идиот, – он вскинул бровь, словно хотел удостовериться в своей правоте. – Вся эта организация выглядит…

– Полным пиздецом, – щелчком я выбросил окурок в урну. – Называй вещи своими именами.

Я прикусил язык. Слишком опрометчиво так выражаться при высокопоставленном человеке.

– Именно, – он согласно кивнул, пропустив мою фамильярность мимо ушей. – Как часто они оставляют в живых тех, кто находится под подозрением убийства одного из них?

– К чему ты клонишь? – я с непониманием посмотрел на него, говорившего так просто и уверенно.

– Я сам пытаюсь понять, но то, что здесь что-то не так: очевидно, как белый день. Такое чувство, что тебя должны оставить в живых, но неважно, в каком состоянии. Словно тебя кто-то крышует, не находишь?

– С чего вообще такие выводы?

– Ты ещё жив.

Я сглотнул вязкую горькую слюну. Пальцы левой руки машинально потянулись к фалангам правой, но, не нащупав подушечками привычного оттиска, бессильно упали по швам. Непривычно. Словно потеря одного из слоев защиты. А клыки монстров подбираются ближе и вот-вот сломают остальные.

– Я ничего не знаю, но тоже умею наблюдать, – говорил он убедительно, не докопаешься. – И я уверен, что здесь все не так, как кажется. Меня направили сюда, чтобы узнать, как работают мелкие шайки изнутри.

– Так ты шпионишь? – почему-то это не особо меня удивило. Райан сильно выделялся среди таких, как Морлей.

Как-то я размышлял о том, что отличает убийц друг от друга. Разниц было великое множество. Но самую основную я тогда подметил между обычным разумом маньяка и человека, что мог быть криминальным авторитетом.

Цель оправдывает средства. Но если целью маньяка и было убийство, то у авторитета это было лишь средством её достижения. Смысл менялся местами. Только и всего.

Райан больше походил на второй тип, что мне удалось выявить. Он не был кровожадным, его глаза не горели и не застилались кровавой пеленой, когда он нажимал спусковой крючок, выпуская всю обойму. Его взгляд был холодным, мускулы на лице не двигались, когда он отнимал человеческую жизнь.

Они с Морлеем были не в одинаковой категории монстров. Райан был Рейком1 – появляющимся внезапно. И, несмотря на его длинные когти, убить меня он не сможет, лишь сильно покалечить. Просто потому, что моя смерть не принесет ему никакой выгоды. Моя жизнь бесполезна, а гибель невыгодна – наверное, именно поэтому данный диалог состоялся. Словно просмотр бессмысленного шоу с немым ожиданием реакции на происходящее от безликого человека на экране. В мою сторону – простой наблюдатель, не более.

– Порассуждай над этим на досуге, – Райан положил руку мне на плечо и сжал его крепче, когда я дернулся, словно решил, что я сбегу. – И о несчастном случае с твоими родителями – тоже.

Безразличие трещиной лопнуло, кусками старого фарфора осыпалось под ноги. Он наблюдал за тем, как меняется выражение моего лица, не скрывая своего удовлетворения от эффекта, что произвели его внезапные слова.

Откуда он узнал? Сколько ещё он знает?

Голова закружилась, липкий ком желчи поднимался по пищеводу. Меня затошнило, как в тот день в кабинете Доктора Лонгмана. Невольно я перебирал все те дни, что встречал Райана в кабинете Морлея или на деле, прикидывая сколько уже времени он находится в организации, сколько раз видел меня лично, когда и откуда он мог появиться на этой территории. А главное – зачем?

– Это был несчастный случай, – наконец-то я смог ответить.

– Или подстроенное убийство, которое кому-то было выгодно по личным причинам, – продолжал рассуждать он, доставая портсигар.

– Ходят какие-то слухи? – нервы сдавали, несмотря на попытки держать лицо, челюсти сжимались до боли в висках.

– В первый же день, когда я пришел сюда, твое присутствие среди них показалось мне, откровенно говоря, неуместным. Они продолжают держать тебя на прицеле даже после того, как ты рассчитался с ними. Не убивают. Не сдают властям. Словно наблюдают за добычей. И, честно говоря, будь я главой и разговаривай ты так с моими сыновьями…

Я ему верил и уже в красках представлял, как Райан бы хладнокровно направил оружие, выстрелил и даже не обернулся в сторону трупа.

– Не боишься, что сейчас ты и станешь моей первой жертвой, кого я сдам Морлею?

– И что же ты ему скажешь? – мужчина усмехнулся. – Что я подозреваю его в укрытии от тебя положения дел в группировке? Вот так новость ему будет, вот удивится! Тебе в принципе лишний раз разговаривать с ним невыгодно. А ты и так слишком много потерял, чтобы упустить шанс на какое-то возмездие.

– А какова же твоя выгода?

Его лицо сменилось благодушием, даже каким-то уважением. Я умел задавать правильные вопросы – этого не отнять.

– Если я скажу, что есть вероятность, что рано или поздно ты придешь с собственной бандой резать глотки, ты поверишь?

– Нет, – отчеканил я, плотнее кутаясь в плащ.

– Вообще-то, правильно сделаешь, – Райан выпустил облако дыма, поднимая голову. – Но это одна из теорий, которая тоже имеет место быть. А вообще-то, это своего рода очередная рулетка, где я поставил на тебя. А я редко ошибаюсь. Они мухлюют, зная явно куда больше, чем говорят. Я уверен, что верхушка в курсе, я скажу даже больше: мне кажется, что корни этой истории ведут слишком глубоко. Ты им зачем-то нужен, причем всегда на виду, словно им жизненно необходимо знать каждый твой шаг. Необязательно в целости и сохранности, но живым. Скажи мне, как часто группировки настолько заинтересованы в больных парнях, с которых уже просто нечего вытаскивать? – и не дожидаясь ответа на свой вопрос, он продолжил: – Не знаю, но очень хочу узнать.

– Если это так… Это станет моим Гамильтоновым путем2.

Райан одобрительно кивнул, выкидывая окурок на землю и прижимая её подошвой массивного ботинка.

– Я ни на секунду в тебе не сомневался. Ты мне импонируешь. Не так безнадежен, каким кажешься на первый взгляд.

Райан скрылся за дверьми «Гренадира», оставляя меня в каком-то неистовом исступлении, с бешено колотящимся сердцем и дрожащими руками, держащими тонкий корпус сигареты так, словно это была последняя нить моей связи с реальностью.

Я еще долго докуривал ее, выпуская облака дыма в холодный ноябрьский воздух, сам не осознавая, как сильно проклинаю день, когда мне пришлось вернуться в Лондон.

Глава вторая. Мой личный Дуллахан

Август, 2014 год. Лондон.

Было больно.

Но не так, как проявляются удар под дых, огнестрельное ранение или столкновение лица с асфальтом. Онемевшие, ноющие мышцы стянуло, неприятные ощущения заполнили тело настолько, что казалось, будто они разливаются даже по венам.

Это первое, что я испытал, когда тонкая полоска электрического света сверкнула сквозь щель приоткрытых век. Они тоже потяжелели, словно ресницы залило клеем.

И полностью открыть глаза стоило таких усилий, что в тот момент думалось: это наверняка самое сложное, что мне когда-либо приходилось делать.

Надо мной нависал плиточный потолок в мелкую кремовую крапину с белым карнизом. Свет был приглушенным, но не выключенным полностью – пара ламп с левой стороны горели ржаво-желтым тусклым светом. Специфический запах ударил в нос. До сознания донеслось надоедливое пиликанье приборов.

Больничная палата.

– Очнулся? – он задал вопрос, словно это было не так очевидно.

Слова слышались, как через толщу воды, отбиваясь от свода черепной коробки где-то внутри и крушась об ее стены. Требовалось приложить очередные усилия, чтобы их значение доходило до меня.

Базовые вещи вдруг сделались сложными, а обычное понимание и анализ происходящего – и вовсе непосильной задачей.

Было больно.

Я медленно кивнул, насколько позволяло лежачее положение. Тело раздавалось мелкой противной дрожью, а глаза слезились даже от тусклого больничного света. Я попытался опустить взгляд, чтобы оценить весь ущерб, отмечая, что любое движение глазных яблок отзывалось покалыванием в височной области.

Катетер на локтевом сгибе. Плотный корсет из бинтов вокруг торса.

Сдавливание в голове и такой мерзкий привкус и сухость во рту, что неизвестно: очередной отходняк от наркоза или отключка в захудалом клубе на отшибе города.

Мысли путались, сплетаясь в неровный узел макраме, и что было до больничной койки, я вспоминал очень слабо. Но снова находился здесь, под внимательным изучающим взглядом Доктора Лонгмана, который, как мне казалось, уже никогда не встречу.

Я сглотнул вязкую, горькую слюну, когда его светло-карие глаза прошлись по моему лицу.

– Что произошло? – я говорил хрипло, как-то нечленораздельно, словно заново учился владеть даром речи.

– А это ты мне объяснишь, как только действие препаратов сойдет, – он поправил очки на крючковатом носу, переводя взгляд на показания монитора.

Угрожающе.

Захотелось, чтобы их действие не прекращалось никогда. У меня не было ни сил, ни желания разжевывать. Ни причины моего нахождения здесь, в его клинике, ни свой побег двухгодичной давности.

– Какое сегодня число? Сколько я нахожусь здесь? – спросил я и невольно закряхтел. Доктор Лонгман кивнул на стакан воды, стоящий у изголовья кровати.

Кое-как я поднялся на локтях, одним большим глотком осушая содержимое сосуда и ощущая, как сильно забились мышцы и насколько непослушными были собственные пальцы.

– Соленая, – прокомментировал я, отставляя стакан обратно на тумбу. Все действия были куда медленными и более неуверенными, чем обычно.

– Тебе кажется, – убедил Доктор, записывая что-то в синюю папку с историей болезни. Очень внушительную папку с историей болезни. – Назовешь хотя бы одну причину, почему я не должен сейчас же сообщить полиции о том, что ты здесь?

Он серьезно?

Видимо, несмотря на состояние, даже мое лицо выдавало отношение к данному вопросу, потому что на лбу Доктора Лонгмана пролегла глубокая складка недовольства.

– Вы не сочтете это весомым аргументом, – зато честно.

Мужчина молча закрутил замок капельницы. Физраствор, подвешенный на держателе, перестал капать.

Он успел значительно постареть за те два года, что я его не видел.

Абсолютно каждый человек, что встречается на моем пути, так или иначе, был самым настоящим монстром, но Доктор Лонгман – самым безобидным.

Я всегда видел в нем Дуллахана3 – Предвестника Смерти.

От него невозможно защититься. Спрятаться. Сбежать навсегда. Его слова слишком редко сулили мне что-то хорошее. Лонгман был посредником между мной и будущими проблемами, но никак не их основным источником. Простой информатор, предупреждающий о наихудших последствиях. Ну, и, конечно, вечная привычка распахивать двери без стука, словно нарочно игнорируя любые мои личные границы, постоянно заставая врасплох, и невозможность скрыться от его внимательного взгляда лишний раз напоминали мне злобного духа из ирландских поверий.

– Скорее всего не сочту, – он снисходительно кивнул. – Но мне действительно нужно объяснение, почему ты заявляешься ко мне, будучи в списках «пропавших без вести», несешь какую-то чушь и падаешь на пол.

– Я не очень хорошо себя чувствую, как вы могли заметить, – я демонстративно упал на подушку, практически сразу пожалев об этом. Даже удар о столь мягкую поверхность раздался в голове таким треском, что казалось, кости внутри переломались.

Доктор Лонгман явно всеми силами подавил желание закатить глаза.

– Спасибо, что подлатали, – добавил я. – Я уйду завтра, как только смогу подняться и…

– У тебя закончились лекарства, и ты решил вернуться? – резко прервал он с неизменным выражением на лице.

Я промолчал, смотря на него снизу вверх. С этого положения его тень казалась еще длиннее и угрожающе, чем раньше.

Доктору Лонгману не нужен был этот ответ. Он просто поджал губы и посмотрел на настенные часы в углу палаты. Часовая стрелка отмеряла девять.

Дежурная медсестра предупреждена о твоих выходках, – как бы невзначай сказал он. – Советую выспаться, потому что завтра утром тебя ждет сеанс, раз уж пришел сюда со страховкой на старое имя. А еще тебе очень повезло, что в анализах мы не нашли никакой запрещенки, иначе разговор бы у нас был совсем другой, – он захлопнул свою папку и направился к выходу.

– Джон! – окликнул я, и он резко обернулся. – Спасибо.

Мужчина улыбнулся уголками губ, устало и непринужденно, и покинул палату.

***

Ночью я избавился от катетера, вылез из постели и на шатающихся ногах отправился к единственному окну в этой палате. Жалюзи скрывали город, где вязкая тьма, расчерченная редкими огнями желтых фонарей и отражением машинных фар в лужах и на мокром асфальте, опустилась на дома и жителей.

Судя по виду, раскинувшимся перед моими глазами, положили меня в восточное крыло. Его я знал, наверное, лучше всех остальных частей клиники.

Время на настенных часах уже перевалило за шесть утра, когда я нашел рюкзак в небольшом шкафу у входа. Вещи наверняка были досмотрены, но не так тщательно, чтобы обнаружить фальшивое дно, куда всегда пряталась запасная пачка сигарет.

Мой цветастый полосатый носок висел поверх датчика дыма, пока я курил в приоткрытое окно, прятавшись за жалюзи, провожая мрачным взглядом проезжающие мимо редкие машины. Я ведь не отказывался от курения несмотря ни на что: ни на болезни, ни на местонахождение, ни на возможные последствия.

Мне кажется, что я брошу курить лишь тогда, когда забьется последний гвоздь в крышку моего гроба. И то, уверен, похоронят меня с пачкой сигарет.

Я курил по привычке, от скуки, от нечего делать. Завитки дыма над головой были просто очередной фоновой картиной для собственных мыслей.

Да и здесь всегда невыносимо скучно. За два года моего отсутствия это не изменилось.

Мне были знакомы каждая каталка с грубой кожаной обивкой и зловонным запахом от антисептика, любая трещина в полу и любое пятно на стене. Все лица врачей, чьи походку и движения рук я уже умел распознавать из тысячи. Я помнил тембр их голосов и степень строгости взглядов от очередной выходки.

Я знал здесь всё. От графика кварцевания процедурного кабинета до оглавления любой папки в ящиках Джона Лонгмана.

За предыдущие годы, проведенные в этих стенах, у меня было достаточно времени, чтобы все изучить.

Когда часовая стрелка подошла к двенадцати часам дня, я наспех избавился от всех улик небольшого преступления и вернулся в постель, доставая из тумбочки потрепанный томик какой-то безызвестной книги с больничной библиотеки.

Буквально через пару минут в палату вошла санитарка, чтобы сообщить о том, что Доктор Лонгман ждет меня у себя.

Его кабинет не был давящим, как у других мозгоправов, с которыми мне приходилось сталкиваться.

Просторный и светлый, с большими панорамными окнами, книжными стеллажами с цветными корешками папок с историями болезни, зелеными листьями крупных пальмовых цветов, небольшой кофемашиной в углу и виниловым проигрывателем.

Доктор Лонгман всегда смотрелся в нем как-то несуразно в потрепанном свитере, воротник которого выглядывал из-под белого халата. Он выглядел как что-то чужеродное, совершенно из другого времени в этом современном минималистичном кабинете. Словно анахронизм для собственной обители.

Я вошел сразу с рюкзаком и плащом, перекинутым через локоть, словно давая понять, что задерживаться не намерен.

Доктор Лонгман оторвался от бумаг, когда я опустился в кресло напротив, но мой внешний вид комментировать никак не стал и даже акцента на нем не сделал. Явно ожидал.

– Извини, кофе не предлагаю, – он сложил руки в замок и опустил на них подбородок с седой щетиной. – И как к тебе теперь обращаться?

Я выудил из кармана плаща новый паспорт и протянул в развернутом виде. Врач мрачно прошелся глазами по фотокарточке и напечатанным данным. Уголки его губ, словно поневоле, подрагивая, поползли вверх.

Джон явно пытался сдержать нервный смех.

– Дориан Уэйн, – зачитал он вслух. – Боюсь спросить, где твоя башня.

– Очень смешно, – ответил я и наспех убрал документы обратно в карман. – Будете допрашивать?

Не знаю, для чего я задал вопрос. Прекрасно же знал, что ответ будет положительным.

– Не без этого, – спокойно продолжил Доктор Лонгман, складывая пачку бумаг в выдвижной ящик стола. – Но, как понимаю, никаких причин твоего столь долгого отсутствия я не услышу.

Я молча смотрел на него. Выжидающе. Любой вопрос, Доктор Лонгман. Я был готов дать ответы на любые вопросы. Кроме этого.

– Ты очень рискуешь, возвращаясь сюда, – продолжил он. – Если я правильно понимаю, Британию ты не покидал. Ты остался в Лондоне?

Мне хотелось сказать ему, что мне уже не десять и так легко вывести меня на чистую воду, задавая наводящие вопросы, не получится, но предпочел промолчать. От его рассуждений погода не меняется.

– Хорошо, – со вздохом и каким-то неистовым отчаянием в голосе он поднялся с кресла, подходя к небольшому столику и ставя электрический чайник. – Тогда, может, поговорим о твоем здоровье?

– А что тут говорить? – я откинул голову к белому потолку. – Теперь я чувствую себя прекрасно, раз уж вы не отказали мне в помощи, благодаря старой страховке.

– Я не отказал тебе в помощи, потому что ты в ней нуждался, – поправил он, доставая две белые чашки. – Это моя работа.

– Как вам угодно, – мои глаза невольно закатились от его альтруизма. – Я смогу получать необходимые лекарства?

– Конечно, – Доктор Лонгман медленно разливал чай в кружки. Полупрозрачная дымка поднималась к потолку, а запах чабреца наполнил кабинет. – Действительно вернулся в Лондон, потому что лекарства кончились?

Если честно, это было больше похоже на утверждение, а не вопрос.

– Срок моего рецепта истек, – сообщил я. – Доставать лекарства больше не было возможности. Пришлось приехать обратно.

Джон кивнул, протягивая мне чашку с горячим напитком. Пальцы обдало приятным теплом, и мелкая дрожь стала постепенно униматься.

– Клэрис подняла на уши всю клинику, – Доктор Лонгман вернулся в свое кресло, внимательно наблюдая за моей реакцией после этих слов. – Надеюсь, ты встретился с ней, когда пересек границу города.

– Нет, – честно ответил я, отхлебывая чай с края. – Пока что это ни к чему. Вы сообщите ей, да?

Он продолжал смотреть на меня, не моргая. Его тяжелый взгляд было сложно выдержать, но за несколько лет тренировок я с усилиями справлялся.

– А почему не должен?

– Потому что мое дело закрыто, – быстро ответил я, ставя чашку на столешницу. – И, если хорошо поискать, существует могила на имя того, кто числится в списках «пропавших без вести». И это больше не я.

– Но судя по тому имени, что вписано в бланке, ко мне пришел и не ты, – подловил он, слегка усмехнувшись. – Поэтому у меня нет ни одной причины не сообщать Клэрис Блоссом о твоем возвращении и местонахождении.

– Мы не договоримся, да? – понял я, мрачно отводя взгляд в сторону панорамного окна, где солнце золотило верхушки крон деревьев, что еще виднелись с этой высоты.

– Ты сам не идешь со мной на компромисс, – Доктор Лонгман поднес чашку к губам, делая несколько больших глотков. – Ведь все, о чем я тебя прошу, просто поговорить со мной. Объяснить свой поступок. Я хочу просто понять тебя.

Последние его слова звучали так печально и отчаянно, что я невольно прикусил внутреннюю часть щеки. Надежда скользила в его карих глазах и мерцала потухающими углями былых дней, но я не мог ничего ему сказать.

– Я не имею права, – все, что я смог из себя выдавить, и добавил: – Для вашего же блага.

Доктор Лонгман мне не верил. Я бы тоже не поверил. Отчаяние сменилось каким-то странным разочарованием, он шумно втянул воздух в легкие и сменил вектор нашего диалога:

– И где же ты сейчас живешь, мистер Уэйн?

– Доктор Риз сдала мне одну из комнат в Хакнее. С ее племянницей и каким-то русским парнем. К слову, о Докторе Риз, – невольно мой взгляд упал на общее фото с врачебного консилиума с изображением знакомых лиц. – Не подскажете, где она? Все квартирные вопросы решались через моих новоявленных соседей, она сама не выходит со мной на связь.

– Она отсутствует по семейным обстоятельствам, – сообщил он, кажется, более чем удовлетворенный моим ответом. Наверняка считал, что я живу где-то в подворотне или в подвале, а питаюсь крысами или чем менее съестным.

– А, где именно, не подскажете? – это была наглость, но за попытку денег не брали.

– Конфиденциальная информация, – ровным тоном произнес он, неодобрительно щурясь.

– В таком случае мне пора, – я поднялся с кресла и накинул плащ на плечи. – Дел навалилось. И раз я обновил страховку, обязуюсь появляться на сеансах два раза в неделю, как и раньше. Всего доброго!

Чувствуя тяжелый взгляд на затылке, я направился в сторону выхода, но Джон окликнул меня:

– Дориан, подожди, – я чуть повернул голову, боковым зрением подмечая, с каким вызовом он смотрит на меня.

Такая смена настроения на морщинистом лице редко сулила что-то хорошее. Что-то неприятное растекалось по капиллярам, заставляя кровь замедлять свой поток.

– Я не знаю, зачем тебе понадобилась Доктор Риз, но у меня есть информация, которую мне не следовало знать. Я искренне хотел, чтобы ты поделился этим сам, но на диалог со мной ты не пошел, – его голос стал стальным, словно совершенно ему не принадлежащим, каким-то незнакомым. – После твоего побега многое изменилось, Дориан. И я искренне хотел обойтись без подобного шантажа.

Я обхватил дверную ручку ещё сильнее, открывая замок. Костяшки пальцев побелели и неприятно заныли. Подсознание сиренами приказывало бежать, но я не сдвинулся с места, словно подошвы кед приросли к светлому ламинату. Я не понимал, о чем именно он говорит, но проверять не было желания.

Дверь под натиском моего тела уже почти открылась, когда его уверенный и спокойный голос вдруг произнес:

– Я знаю, с кем ты связался.

Его слова буквально разрезали этот кабинет напополам.

Тяжело сглатывая, я медленно повернулся к нему всем корпусом, стараясь не выдать своим лицом никакого напряжения. Воздух вдруг уплотнился, стал проникать в легкие с трудом и болью.

Он блефовал? Не хотел заканчивать разговор так просто, без полученных ответов и какой-либо информации? Но у меня не было гарантии, что сейчас его телефон не на прослушивании, что в кабинете не поставлены жучки и что сейчас, стоит выйти за порог, меня не ткнут лицом в пол и увезут под вой сирены.

Клэрис уже могли сообщить, она могла ждать за дверью или у выхода с клиники.

Я был в полной заднице. Впрочем, ничего нового.

– И, если я не пойму причин, я не смогу стоять в стороне, – внезапно продолжил Доктор Лонгман. – Мне придется либо сдать тебя полиции, либо изолировать от общества. Конечно, если ты мне сейчас сам не расскажешь, в чем дело. Потому что историю я услышал только с одной стороны.

Он говорил с кем-то из них. Внезапное осознание чуть не выбило землю у меня под ногами. Казалось, что все тени в углах вдруг стали живым воплощением самых страшных кошмаров, подбираясь ближе и ближе к венам на шее, намереваясь лишить всей крови.

– Медицинская этика для вас шутка? – ни один мускул на моем лице не выдавал того, что я готов был просто унестись и спрятаться где-то среди стен незнакомых городов, лишь бы никогда не возвращаться. Потеряться, как старые фотокарточки, которые остаются в старой квартире от переезда, пропасть бесследно, как те самые дети Соддер, и начать все сначала, словно ничего этого и не было.

Словно не я практически одним днем потерял жизнь, которая у меня была.

– Не пытайся меня подлавливать, – он был совершенно невозмутим, и меня это раздражало. – Я узнал об этом не на сеансе, а другими методами, а значит – я простой свидетель, а не твой лечащий врач. Кстати, бывший лечащий врач. Ты ведь был досрочно снят с лечения, к тому же, как ты уже и выразился – дело закрыли.

Складывая руки на груди, я невольно усмехнулся.

– А вы знаете, что свидетелей убирают первыми?

– Можешь приступать, – он продолжал также совершенно невозмутимо смотреть на меня, уже явно готовый к любой реакции. – У вас ведь так принято?

Руки обессиленно повисли вдоль тела. Я не дышал. Пытался найти сотни решений, как лучше солгать ему в очередной раз, но все эти попытки были настолько же нелепы, как и ситуация, в которой я сейчас находился.

Здесь, в этом кабинете, он мне не поверит.

Вопросов было слишком много, но, задавая их, я мог лишь больше себя потопить.

Времени не было, а решение требовалось немедленно.

И, в конце концов, у него было два года моего отсутствия, за которые он мог успеть найти абсолютно все, что угодно. С кем именно он говорил, какую информацию успел нарыть и сколько ему теперь известно?

Я находился в очень плачевном положении. И, видимо, зря не согласился сотрудничать с самого начала.

– Мне теперь необходимо рассказать вам все, как есть, и у нас будет бартер? – что-то похожее на надежду нотками отдавалось в голосе. – Или уже все готово для того, чтобы упечь меня за решетку? Вы же понимаете, что, если вы промолчите, можете себя считать моим сообщником.

– А мне есть, что терять? – невозмутимо спросил он, движением головы указывая на кресло перед ним и совершенно игнорируя первую часть моего высказывания.

Сглатывая слюну, которая стала кислой от подступающей желчи, я медленно опустился в кресло. Доктор Лонгман мотнул головой в ожидании.

И мне пришлось рассказать.

От начала до конца.

Мои слова лились сквозь время, под звук наручных часов Доктора Лонгмана и завывания прохладного августовского ветра, тонули и прятались среди кип бумаг, и каждая фраза казалась мне летальной. Ужасное чувство диссонанса, ошибки или спасения добавляло головной боли.

Я запутался. Не знал, правильно ли поступаю. Но те крупицы какого-то остаточного доверия к человеку, что вытаскивал меня из костлявых лап смерти так часто, делали свое дело, удерживая меня на месте и заставляя продолжать после каждой затянувшейся паузы.

Мне хотелось повернуть время вспять, уничтожить последние два года своей жизни, словно их никогда и не существовало: уговорить родителей уехать как можно дальше, скрыться от людей, их лиц и внимательных глаз.

Исчезнуть.

Раствориться.

Сейчас я мечтал закрыть глаза и проснуться в далеком детстве от очередного кошмарного сна, прибежать в комнату родителей и попросить дать мне ночник, чтобы уснуть в неверном свете небольшой лампы. Чтобы мама, по своему обыкновению, с особой нежностью и заботой вновь объяснила мне, что никаких монстров под кроватью не существует, и никто на всем этом свете не заберет меня. Чтобы папа устало, но с неистовой добротой в глазах включил мне этот самый ночник и сел на край кровати, говоря, что посидит рядом до тех пор, пока я не усну.

Но сейчас я жил в одном из своих кошмаров.

И знал, что уже никогда не проснусь.

– Все было бы куда проще, если бы ты просто пришел ко мне тогда, – ответил Доктор Лонгман после паузы длиною почти в четверть часа. Его голос казался чем-то новым после долгого монолога.

– Это провокация? – челюсти сжались до боли. Всем своим телом я готовился к самому худшему исходу событий.

– Это искренность, – сразу поправил он. – И я бы не стал никуда тебя сдавать как минимум в дань уважения твоему отцу.

Мой взгляд зацепился за фото в раме. Я предпочитал игнорировать эту часть стены все то время, что здесь нахожусь. С черно-белого снимка на меня смотрели глаза родного человека, чье тело разлагается под землей.

– А вы так хорошо знали моего отца? – усмехнулся я, сильно сомневаясь в этом.

– Достаточно, чтобы скорбеть об утрате и прощать все выходки его сына, – ответил он, проследив за моим взглядом.

На какое-то время между нами вновь повисла гнетущая тишина, разрываемая лишь тиканьем часов и моим учащенным дыханием. Руки снова затряслись, и я отвел взгляд от фотографии на стене.

– Дориан, прошу, успокойся, – Доктор Лонгман заметил дрожь в моих конечностях. – Они не знают, кем я тебе прихожусь. Они даже не знают, что мы как-то связаны, тебе не о чем переживать. Я сейчас говорил с тобой не как твой врач, сейчас я выслушал тебя исключительно как твой друг.

Это было словно спусковым крючком. Он даже не понимает, о чем говорит! Зная эту информацию, Доктор Лонгман не только меня подставляет, он себя самого ставит под удар, даже не подозревая о том, насколько часто ситуация берет совершенно иной оборот.

– И психотерапевт, и свидетель, и друг: сколько качеств в одном человеке. Я не вожу дружбу с мозгоправами, – я с вызовом придвинулся ближе, упираясь торчащими ребрами в край стола. – И не надо мне говорить таких громких заявлений: не потяните.

Тогда он даже не догадывался, что все мои слова, сказанные с таким чувством безнаказанности, – полная лажа.

Я поднялся с кресла и зашагал прочь, распахивая двери и уносясь вниз по лестнице. Словно бежал от всего, что произошло в этом кабинете. От слов, оставленных в его стенах, от боли в грудной клетке и от взгляда отца с черно-белой фотокарточки.

***

Дома пахло хвоей и какими-то благовониями. И не то, что пахло, а несло на весь лестничный проем. Я почувствовал запах еще до того, как вошел в квартиру.

До меня быстро дошло, что сосед зажигает и жжет их пачками, чтобы маскировать запах сырости, сигарет и пота.

Скинув плащ в коридоре в общую кучу вещей, я пошел прямиком на кухню, чтобы заварить кофе и привести себя в чувство. В больнице отказались давать кофеин из-за операции на сердце.

Кухня, точно так же, как и наша комната, была просто скопищем всякого хлама. Еще с первого дня, как я сюда переехал, мы в один голос отвечали, что обязательно как-нибудь все разберем, но ничего не изменилось.

До появления племянницы Доктора Риз неделю назад мы жили на доставках и лапше быстрого приготовления, поэтому все залежи картонных коробок из-под пиццы и пустых упаковок вока так и копились грудами по всей кухне. Пустые банки из-под энергетических напитков нельзя было обнаружить только в ванной, и то, я не сомневаюсь, они скоро и там окажутся.

Мой сосед, представившийся, как Энди Миллер – пытался держать хоть какой-то порядок только на половине своей комнаты, но, откровенно говоря, получалось у него очень плохо.

Подняв какие-то старые книги, усыпанные обертками от конфет, я сел на свое кресло, укутавшись в клетчатый плед, насквозь пропахший табаком.

– Привет, – зазвучал английский с акцентом, сосед показался из дверного проема нашей комнаты. – Выглядишь неважно.

Я не нуждался в его комментарии.

– Тебя три дня не было, все нормально? – он говорил безэмоционально, чеканил слова, как монеты на станке. И лицо у него было непроницаемым.

Его высокая фигура тенью легла надо мной. Виски выбриты, черный ирокез небрежным хвостом перевязан на затылке, правая рука с пленкой, под которой кровоточила свежая татуировка. Желто-багровый синяк расплывался у правого глаза и уходил к скуле. Его внешность обычно вязалась с хулиганами или детьми улиц, но я жил со студентом медицинского, который все свое свободное время тратил если не на учебники по гистологии, то на гитару. Типичный представить обманчивой внешности.

– Я был в больнице, – мрачно сообщил я, вынимая чашку со свежесваренным эспрессо и выуживая пачку сигарет.

– Серьезное что-то? – он облокотился о дверной проем, окидывая изучающим взглядом. Наверняка, как и все студенты медицинского, уже мнил себя врачом, способным сразу определить диагноз человека. А вообще-то, я ничего о нем не знал. Из общего у нас была лишь любовь к алкоголю и курению, разговоры обо всем неважном, типа политических взглядов, вере в мистику, мифологии и отношения к девушкам, но никогда о реальной насущной жизни. В принципе, именно такими разговорами мы и заполняли свободные вечера за круглым кухонным столом, отвлекаясь от каких-то личных проблем. Пока не появился новоявленный сосед в виде племянницы Доктора Риз, которая в наивных попытках установить здесь свои порядки неслабо поломала нам выстроенную пьяную коммуникацию.

– Нет, – солгал я, мотнув головой. – Батибата нет дома?

Его проколотая бровь взметнулась вверх в непонимании.

– Агнесса, – объяснил я.

Девушка получила ассоциацию с мстительным демоном фольклора Илоков из-за тучности и откровенной надоедливости, раздражая своим присутствием постоянно. И не имела ничего общего со своей родной тетей. Меня в принципе наличие целых двух людей в квартире радовало мало, но если сосед был обычно занятым и довольно сносным, то она виделась просто сумасшедшей в своих разноцветных безразмерных кофтах и взлохмаченным гнездом кудрявых рыжих волос на голове.

– Она на курсах, – задавать вопросов по поводу моей клички для нее сосед не стал.

– Миллер, слушай, тебе Мэри не писала по поводу квартиры или чего-то еще? – какая-то глупая и наивная идея появилась где-то на задворках сознания. – Она не выходила со мной на связь даже во время въезда сюда.

Это не то, что было очень странно: Доктор Риз – не самый приятный в коммуникации человек и может не отвечать неделями. Но сейчас это совершенно не играло мне на руку.

– Она мой психотерапевт, мы каждый день переписываемся, – Энди сел на кухонный диванчик напротив моего кресла и придвинул пепельницу на середину стола. – А что ты хотел?

– Мне поговорить с ней надо, – отозвался я и добавил: – Лично.

– Она в Эденбридже, – Миллер отыскал пачку сигарет среди завалов какого-то хлама на подоконнике и зажег фитиль, выдыхая тонкую струю дыма в приоткрытое окно. – У брата.

Я не стал спрашивать, по какой причине ему было известно столько подробностей. Да и, честно говоря, интересовало меня это мало.

Выудив телефон из заднего кармана джинсов, я принялся искать ближайшие рейсы до Эденбриджа, когда Энди внезапно предложил:

– Я могу тебя подкинуть, если реально что-то важное, – он пожал плечами и снова затянулся.

– На чем? – я оторвался от экрана телефона, подняв на него голову. Не припомню, чтобы сосед располагал каким-то средством передвижения.

– У меня мотоцикл, – с нотками какой-то гордости произнес он. – Максимум за два часа доедем с учетом пробок.

Энди отвел взгляд, явно прикидывая расстояние и производя расчеты.

– Серьезно? Был бы благодарен, – и к собственному удивлению, это было истиной правдой.

Я не особо хотел впутывать кого-то во всю эту историю. Но с ним это будет куда быстрее и легче. К тому же Миллер являлся всего лишь сопровождаемым до дверей Мэри Риз и не более того, никаких подробностей истории он никогда не узнает.

Эта мысль откровенно меня успокаивала.

Да и времени у меня действительно было мало.

И куда меньше, чем мне казалось.

– Мне несложно, – Энди поднялся с диванчика, потушил сигарету о дно стеклянной пепельницы и направился в сторону нашей комнаты, бросив через плечо: – Возьму толстовку и второй шлем, спускайся пока.

На улице было ветрено и как-то зябко. От солнца, светившего еще днем, пока я разлагался среди стен кабинета Лонгмана, не осталось и следа.

Миллер вышел из подъезда в оливковом худи и протянул мне мотоциклетный шлем.

– Только волосы завяжи, – посоветовал он и размашистыми шагами отправился за угол дома. Мне ничего не оставалось, как последовать за ним, на ходу завязывая кудрявые волосы. Некоторые пряди так и остались висеть до середины шеи, недостаточно длинные для того, чтобы быть подвязанными.

Я поравнялся с ним, когда Миллер уже сидел на черном харлее, опираясь одной ногой об асфальт. Он проследил за тем, как я надеваю защитный шлем, и одобрительно кивнул:

– Слушай, я не знаю, что там у тебя случилось, но судя по твоему виду – хуже уже не будет.

Но хуже было.

Глава третья. О доверии

Август, 2014 год. Эденбридж.

– Документы, – мужчина в соответствующих погонах протянул мясистую ладонь с ногтями, стриженными под самое мясо, в ожидании паспортов.

Я никогда не был суеверен и не делил жизнь на черно-белые полосы, но сегодня подумал: если понедельник начался отвратительно, то и вся неделя будет такой же.

�