Поверенная 19 века
Глава 1
Боливия! Страна, в которой следует побывать всем, кто желает найти ответы и увидеть своими глазами следы пришельцев на Земле. Мне рассказал о Боливии знакомый по преферансу, и с тех пор я загорелась там побывать. Копила деньги полтора года.
Благо пенсия позволяла. Я ушла на покой с должности заместителя начальника отдела в областной администрации. Всю жизнь в бюджете. Помню еще времена первых секретарей при обкомах Коммунистической партии. Как после распределения пришла на работу, так и осталась на всю жизнь. Сколько ни звали меня на руководящие должности – неуклонно отказывалась. Разница в окладах, конечно, есть. Но она не идет ни в какое сравнение с ответственностью. Коснись чего – начальство выгонят. А замы все на месте. Потому как придет новый человек, на кого ему опереться? На нас, конечно же!
Федеральный бюджет мне установил пенсию в тридцать тысяч. Но за выслугу лет я попала под действие закона, и мне полагалась пенсия сто тысяч. Разницу доплачивал региональный бюджет. Причем если федеральную пенсию поднимали на тысячу, то региональную уменьшали ровно на эту сумму. Но я не жаловалась. Кто может похвастаться такими деньжищами?
С выходом на заслуженный отдых ко мне пришла вторая молодость. Я объездила полмира. Даже на действующие вулканы взбиралась. Только сейчас и увидела, какая она – настоящая жизнь. Внезапно открыла в себе страсть ко всему. Египетские пирамиды! Хочу! Дайвинг! Дайте два.
Сейчас вот пришельцы. Никто доподлинно не знает, оказались они в Боливии из параллельного мира, прилетели с других планет или вышли из океана. Он ведь, несмотря на развитие научного прогресса, изучен менее чем космос. Да-да, не удивляйтесь.
И вот я приехала. Потратила почти двое суток на перелет и пересадки, что поделать, из-за введения санкций все осложнилось. Разместилась в неплохой гостинице. Скромно, без излишеств, зато чисто, кондиционер работает, вода горячая и холодная, белье свежее. А большего мне и не надо. Я сюда не в номере сидеть приехала, а набираться впечатлений, своими глазами видеть, а руками щупать, если получиться.
А на следующее утро меня ждала первая экскурсия. Тиуанако. Средоточие и центр андской цивилизации. Древний храм внеземной цивилизации. Гигантские камни со сложными замками и креплениями. Исследователи установили что это андезит и серый диорит, но магнит, обычный магнит, намертво к ним прилипает. Звездные Врата и, самое главное, изображение лиц пришельцев, застывших в камне. Где еще такое можно увидеть?
Гид долго озвучивал разные версии происхождения этих колоссальных построек. И остановился у Врат Солнца.
– По преданию, только четыре раза в год, по двадцать первым числам июня, сентября, декабря и марта эти ворота открывают проход в иные миры.
Бам! Сегодня именно двадцать первое июня. Как я могу упустить такую возможность? В голове родился план. Охраны у Врат нет. Группы туристов в сопровождении гида подходят и затем следуют дальше. Да и много ли этих групп. Наша удаляется, а других я не вижу.
Сами Врата огорожены колышками, соединенными лентой. Нагнуться и проскочить внутрь – пара пустяков. Зато какое приключение меня ожидает!
Врата они на то и ворота, что можно через них проходить как туда, так и обратно. Я лишь одним глазком гляну и вернусь.
Дождалась, пока наши отойдут на приличное расстояние, поднырнула под ленту и с замиранием сердца шагнула в пространство каменной арки.
Неизведанное, покажись!
К моему прискорбию, ничего не произошло. Ну, прошла в арку, и только. Сколько хватало глаз – горы и равнины. Тот же пейзаж.
Расстроенная, я оглянулась. Враки все. И тут ворота начали медленно таять, прямо на глазах, а вскоре и вовсе исчезли из вида. Поднялся ветер, под ногами закружилась воронка смерча, постепенно набирая амплитуду и силу. Мне было сложно устоять на ногах, а глаза залепило песком, в лицо и голову прилетают камни. Вскоре стало трудно дышать, тело скрутила острая боль, и я потеряла сознание.
Первыми вернулись запахи. Душно, жарко, вонь от костра или печи смешалась с ароматами еды: квашеная капуста, рыба и еще чего-то.
Затем появились звуки. Рядом старческий женский голос читал молитвы на старославянском. «Живый в помощи Вышняго, в крове Бога Небеснаго водворится…» (Псалом 90. – Прим. автора).
Судя по ощущениям, я лежала на чем-то мягком, было жарко, сверху я накрыта тяжелым и теплым. Воздуха не хватало. Все тело пронзительно болело, и глаз открыть не получалось. Хотелось пить. Душно. Из последних сил я собрала волю в кулак и постаралась медленно стянуть с себя одеяло, или что там на меня сложили.
– Матушка! Святые угодники! Заступник наш Николушка, Святитель небожитель Пантелеимон, небесная покровительница Пресвятая Дева, Святые Петр и Павел…
Я слушала и понимала, конца и края перечислению святых русской православной церкви не будет. Но мне сейчас не до них. Уберите с меня эту тяжесть, откройте окно, да будьте вы людьми!
Вместо этого старуха, не переставая перечислять святых, натянула мне до подбородка тяжесть.
Все. Это конец.
– Убери… – я едва разлепила губы, как почувствовала коросты, сковывающие их.
Уголок губ треснул, и рот наполнился солоноватым привкусом крови. И сушь. Пить. Дайте, ироды, пить.
Ну на кой ляд ты, Марина Егоровна, вообще полезла в эти Врата? В свои шестьдесят пять надо знать рамки. Говорят знающие люди – опасно, зачем проверять это на своей шкуре? Лежала и ругала себя за глупую выходку.
Стоп! Откуда в Боливии старославянский и святые угодники? Мысль резанула и вместе с тем напугала. Попытка открыть глаза ни к чему не привела. А-а-а! Я ослепла! Это Врата меня наказали. Как я буду жить дальше? Мне до конца жизни понадобится поводырь. А как кататься на лыжах? От жалости к себе из уголка глаза выкатилась слеза и скатилась через висок в ухо.
– Матушка. Родненькая. Жива.
Старуха перестала перечислять святых и наклонилась ко мне, судя по запаху изо рта, что достиг носа.
– Пить…
Мне казалось, я кричу, а по факту изо рта вырывался лишь свист.
– Ась? Чего сказала, родимая?
Ну, ладно, я слепая, а почему ко мне глухую приставили? Вот как я с ней буду разговаривать?
– Воды…
– Пить захотела? То я сейчас подам. Морс давеча завела. Все как дохтор сказал.
Удаляясь, старуха продолжала говорить.
Хорошие новости подъехали. Она не глухая.
Через целую вечность старуха вернулась и, приподняв мою голову, поднесла к губам кружку. Не знаю. Пьют ведь из кружек? Сейчас придется все предметы изучать наощупь.
Рот наполнился кисловатой жидкостью, я жадно ее пила, но старуха тут же отняла кружку.
– Дай… – потребовала я более твердым голосом.
– Дохтор велел поить тебя понемногу, – заперечила она.
Заговор против меня.
Но злиться дальше не получилось. Накатила слабость, и я уснула, так и не справившись с одеялом.
Глава 2
Следующее пробуждение меня окрылило и подарило надежду. Сквозь сомкнутые веки я увидела свет. Неужели прозрела? Или старуха меня вымолила перед святыми? Я не знала, что и думать.
Попыталась открыть глаза. Почти получилось. Свет я видела, но его закрывает пелена.
– Слава Спасителю! Очнулась! Хороший батюшка наш, отец Онуфрий, соборовал да причастил тебя третьего дня, вот ты на поправку и пошла. А он говорил, ты к Господу собралась…
Опять она разговоры затеяла. А мне пить хочется, и в туалет, и умыться, и слегка влажную одежду сменить.
– Стой! – я прервала ее причитания на полуслове. – Помоги сходить в туалет.
– Ась? На горшок захотела? Так не дойти тебе. На улице уборная. Полежи. Сейчас ведро принесу.
Услышав удаляющиеся шаркающие шаги, я приподнялась на локтях. В голове сразу зашумело, и в левый висок начали ударять молоточки. Что же со мной произошло? Куда Звездные Врата меня перенесли? Понятно, что к русским. Но в какой город? Почему уборная на улице? В деревню, что ли? Ну, ничего. Отлежусь и позвоню знакомым. Документы восстановим, деньги со счета никуда не делись. Считай, отделалась легким испугом. Но навсегда запомню, что не стоит пренебрегать древними запретами.
– Вот ведерко тебе поганое, айда помогу подняться, да сходи на него.
Старуха возвращалась и еще издали начала приговаривать.
Я попыталась сесть самостоятельно, но сил не хватило. Да и вслепую я не знала, куда ноги перекидывать, на что опираться. Как же другие живут в полной темноте?
Между тем старуха подхватила меня под плечи и легко, словно я кукла, посадила на кровати.
– Давай, матушка, одну ножку, вторую, скатывайся вниз, а там я тебя подхвачу, – приговаривала она.
И правда, стоило мне чуть наклониться, как старая меня сжала в руках и буквально усадила на ведро, давая указания, что и как делать.
Уф! Сейчас можно выдохнуть. Счастье-то какое!
– Хочу умыться, глаза разлепить не могу.
Не дожидаясь, пока она снова пустится в молитвы или ненужную болтовню, я озвучила свое желание.
– Так и не разлепишь, покуда синяки не пройдут. В этот раз… – понизив голос, продолжила старуха. – Батюшка сильно тебя приложил. Думали, все, не выкарабкаешься.
– Отец? – уточнила я.
Но откуда покойному родителю тут взяться? А! Бабка сумасшедшая оказалась! Как я раньше не догадалась!
– Муж твой, Петруша. Да что это ты все переспрашиваешь?
А я замерла на месте. Муж? Ой, не спроста это. Мне нужны доказательства. Первым делом я ощупала голову, вернее, ее волосистую часть. Нет! У меня коса, вот такая, ниже пояса, наверное. Не может быть. Это не я, вернее, я, но волосы не мои. А тогда кто? Неужто я переместилась в чужое тело?
– Как меня зовут?
– Марья. Петрова жена, – без запинки сказала старая.
– Сколько мне лет?
– Двадцать три минуло.
– Что за деревня? Ну, где я сейчас?
– Кака деревня? Москва это. Живешь ты в Москве, вместе с мужем Петром и двумя детишками.
– А-а-а! – с глухим стоном я повалилась назад.
Старуха ловко подхватила и уложила меня на постель. Наш диалог произошел молниеносно. Я выстреливала вопросами, она, не задумываясь, отвечала. Похоже, что не врет.
– А год какой? – сделала я последнюю попытку.
– Так тыща осьмьсот шестьдесятый. Подзабыла, да?
Девятнадцатый век? Нет, такое невозможно!
– Наполеон нападал?
– Нападал, ирод проклятый, – охотно ответила старушка.
– Пушкина, поэта, застрелили?
– Вспоминать начала?
– Крепостное право отменили?
– Одни говорят, что уже скоро, другие спорят, что не бывать тому.
– Я слепая?
– Что ты, матушка, говорю же, синяки, да личико твое светлое опухло.
– А что со мной случилось?
Старуха молчала. Чавкала губами совсем рядом, я слышала. Но отвечать не торопилась.
– В этот раз сильно ты Петрушу прогневала. Вот и приложил он тебя малость, да, видно, силу не рассчитал, – тихо, размеренно проговорила она, а затем вновь затараторила: – Но муж у тебя хороший. Работящий. Выкупил себя и тебя, в мещане подался, здесь мастерскую открыл. Живешь в тепле и сытости всем на зависть.
– Избил меня?
Похвалы я оставила без внимания, ухватив главное.
– Так ведь прогневала, говорю же. Он пришел, а ты с порога учуяла, что он выпивши, и отвернулась. А нет чтобы подбежать да сапоги с него стянуть?
Чего? Он пришел пьяным, а я должна в ногах у него стелиться? Домострой! Угнетение женщин! И за это он меня, то есть ту, что была в этом теле, убил? Ну а куда она в таком случае делась? А?
– Посадили его? Или еще разбираются?
– Да что ты такое говоришь, – зашипела старуха. – Говорю же, сама ты виновата.
– Дай пить, – я прикусила губу. – И умыться.
– Морс вот из клюковки с медком дожидается, попей, матушка, а умыться не след. Я сама тебя отваром коры дуба, березовыми листьями да молоком протру.
Я напилась, сжимая зубы от гнева, и опустилась на подушки.
Тиран, значит, забил жену, мать своих детей до смерти за то, что сапоги с него пьяного не сняла, и она же виновата. Совсем все попутали? Я научу вас, как следует мыслить и со мной обращаться. Не поднимет этот гад на меня впредь руку. Вот отлежусь и сковородой чугунной приложу его по башке, а потом между ног, чтобы запомнил навечно, как со мной связываться. Тварь! Какая же мерзкая тварь!
И старуха это его отчаянно выгораживает. Это бесило в первую очередь. По всему видно, что любит она меня. Так почему не заступится? Хоть словом не поддержит?
Я лежала и придумывала, как буду ему мстить. За этим занятием и уснула.
Глава 3
В следующий раз меня разбудил разговор. Мужик обращался с вопросами:
– Глафка, как она сегодня?
Я навострила уши. Выходит, старуху зовут Глафира, а этот, значит, тот самый убийца и есть.
– Поправляется, батюшка. Сама давеча вставала на ведро, напилась, говорили мы с ней. – радостно затараторила старуха. – Половину тока не помнит. Ну да дохтор сказал, всякое бывает.
– Не помнит, ну и хорошо. Следи да ухаживай получше.
Посмотрите-ка на него! Убил жену, а сейчас требует, чтобы старуха меня выхаживала. Ну, берегись, гаденыш! Отныне нет твоей власти надо мной. Слезами кровавыми умоешься.
Я попыталась приоткрыть глаза и рассмотреть обстановку. Странно, что правый глаз открылся значительно шире, я даже смогла проморгаться, а вот левый только щелочкой.
Разговор закончился. Видимо, убийца все для себя выяснил и ушел. Я же осматривалась одним глазом. Комната совсем крошечная, только кровать, на которой я лежала, рядом табурет с кувшином, кружкой и глубокой тарелкой. Прикрыто полотенцем. По диагонали от меня в углу на стене иконы, возле них горит лампада, а под ними сундук. На котором сидит старушка божий одуванчик. Одета в платье-мешок до пят с длинными рукавами, на голове платок. Занята шитьем, но точно не разобрать, пелена все же мешала. На полу лежит домотканый коврик. Вот и вся обстановка. Проем двери завешан серой тряпкой до самого пола. На стенах обои, смешные, голубые в мелкий цветочек.
Тепло и даже душно. Пахло дымом, пирогами, супом и еще чем-то кислым. Я сразу почувствовала голод. Верный признак, что выздоравливаю.
– Глаша, – тихонько позвала я старуху.
Та тут же подняла голову, отложила рукоделие в сторону и направилась ко мне.
– Чегой тебе? Ведро принести? Али попить?
– И ведро, и попить, а еще есть хочу.
– Радость-то какая. Никак выправилась? Слава Спасителю нашему и святым его угодникам…
Затем все повторилось. Старуха помогла мне сходить на ведро. Унесла его, а вернулась с глубокой тарелкой в одной руке, из которой торчала ручка ложки, и тарелкой с огромным куском пирога в другой.
– На-ка, поешь, – подала она мне глубокую тарелку.
Я заглянула в нее – суп. И потянулась к пирогу. Аромат сводил с ума. Откусила огромный кусок и промычала от удовольствия. С капустой! Тесто пышное, во рту тает, и еще теплый.
– Ты щи зеленые поешь. Матрена большая умелица их томить. С вечера закладывает в печь.
– Какое сейчас время года? – с набитым ртом спросила я.
Зеленые щи потому что.
– Так Петров пост скоро, – пояснила старушка.
Не сильна я в религиозных праздниках, поэтому переспросила.
– Начало лета. Кто побогаче, уже разъехались по усадьбам до осени.
Точно! Про летнее времяпрепровождение в деревнях я помнила.
– Ты на щи налегай. Там и крапива, и другая травка, что первой появляется. Матрена все в чугунок кладет с вечера да в печь ставит, а утром знатные щи получаются, – уговаривала меня старуха.
Да я бы и рада. Глаза голодные, а съела пару ложек, да еще с пирогом, и наелась. Но пирог не отдала. Поела жижу из тарелки и протянула обратно. А потом и пирог доела.
– Расскажи мне про детей. Что-то я не слышу детских голосов. Все ли с ними хорошо?
Пусть не мои кровные, а обладательницы этого тела, но я твердо решила защищать их как своих родных. Еще и с таким папашей.
– Так они на женской половине, с Лизой. Петруша запретил к тебе допускать, покуда не поправишься.
– Лиза – это няня?
– И ее забыла?
Старушка наклонилась ко мне поближе, всматриваясь в лицо.
– Зеркало есть?
– Зачем тебе? – отпрянула она.
– Посмотреть на себя хочу.
– Где-то было, искать надобно, – неохотно протянула она и отвела глаза.
Врет и не краснеет. Я же вижу.
– Про детей расскажи.
– Что рассказывать-то? Ты спрашивай, я отвечать буду.
– Кто они, сколько лет?
– Неужто собственных детей не помнишь? – закрыла она рот руками, а на глазах выступили слезы.
Не стану ничего объяснять. Пусть сама все додумывает. В конце концов, в том, что муж убил жену, есть доля и ее вины. Могла бы в полицию обратиться, пожаловаться, заступиться. А она еще на меня же и сваливает вину.
– Костеньке на днях исполнится четыре годика. А Феодора у тебя осенняя, ей два будет.
Сын и дочь. Совсем крохи.
– Были еще двое, но ты не выносила, – тихо добавила старуха.
Что? Я, как кошка, каждый год приплод носила? Постойте.
– А почему не выносила? Муж бил? – Меня осенила нехорошая догадка.
– Ну, не так сильно, как в этот раз…
Она еще и оправдывает его. Правда, снова глаза отвела.
Меня подкинуло на кровати от злости. Два выкидыша, или как это называется? И все из-за рукоприкладства? Да как так можно обращаться с женщиной, с женой? Никогда мне этого не понять, и уж тем более не оправдать.
– Кто еще в доме из…
Я не могла подобрать нужное слово. Не слугами же их называть?
– Детев боле нет, – решительно заявила она. – А из работников только мы.
Трое, значит. Няня, кухарка и она.
– Ты говорила, что у мужа моего мастерская. Что он производит?
– Никак не привыкну. Чудно ты говорить стала после болезни. Так фабрика у него, шали на манер хранцузких шьет. В третей гильдии купцов состоит, – с гордостью рассказывала старуха.
Фабрика? Это он, получается, капиталист? Ох, и сложно мне с ним придется. Деньги-то у него. Хотя, постойте, может, у меня чего есть?
– А я? Чем я занимаюсь? Ну, работаю или дома сижу?
– Да куда тебе работать? Только мужа позорить. Ты дома, хозяйством управляешь. А деньги… – вновь потупила она взгляд.
А ну-ка? Чего опять не договаривает?
– Говори! – прикрикнула я на нее.
– Приданое твое. Корова, два сундука ладной ткани, сундук с посудой и пятьдесят рублей ассигнациями.
Пропало добро. Муж забрал и в дело пустил. Вот коснись чего, есть ли здесь раздел имущества? И как доказать? А в случае развода дети с кем останутся? Помниться, в «Анне Карениной» дети всецело принадлежали отцу в случае развода. Но то у дворян. Может, у простых иначе?
Глава 4
Последующие дни я посвятила выздоровлению и знакомству с обстановкой. Просыпалась утром, слушала, смотрела и изучала. С перерывом на послеобеденный сон. Вставала только по нужде и с поддержкой Глаши.
По каждой малой надобности, как то: сходить на рынок или что приготовить на завтрак, обед и ужин – приходила за разрешением кухарка. Розовощекая, полнотелая Мотя, с извечной улыбкой на лице. Возраст ее я определила за пятьдесят. Она тяжело переваливалась из стороны в сторону при каждом шаге, отчего ее походка напоминала утиную.
Свои вопросы она адресовала Глафире, но не сводила с меня любопытного взгляда.
– Чаго хозяйке досаждаешь? Видишь, прихворала она. Чай не первый день в доме, сама решай.
– Дак може пожелают чего? Откудова мне знать? – извиняющимся тоном отвечала Мотя.
Тогда Глаша давала ей наказ: кашу или щи кислые, но неизменными всегда оставались пироги. Сладкие, порционные с мочеными яблоками и брусникой или большие, сочные с солеными грибами и зеленым луком. А то и с рыбой, судак вроде. Правда, куски рыбы крупные и с костями. Мне не нравилось. Мяса в виде котлет, гуляша или куринной ноги я ни разу не получила. Зато бульоны супов были крепкие, густые, наваристые. Непременно с капустой, картофелем, репой, морковью, грибами, очень богатые и сытные. И практически каждый подавали со сметаной. А сметана не белая, жидкая, к какой я привыкла, а желтоватая, по густоте как масло. А когда она начинала таять, то на поверхности образовывались жирные растеки. Я даже попросила один раз принести ее отдельно и, намазав на пирог с капустой, наелась вдоволь.
Хлеб Мотя также пекла наивкуснейший. Но не пшеничный, белый, а из серой муки, с добавлением тимьяна, горчичных зерен или каких-то трав. Хлеб всегда отличался пышностью и небольшой пористостью. А еще мгновенно подсыхал. Стоило оставить кусок на полдня – грызи сухарь.
Из частых визитов кухарки и ее расспросов я сделала вывод, что кухней распоряжаюсь сама. Что пожелаю, то она и приготовит на всех.
Через два дня пришли дети. Их держала за руки средних лет женщина, замотанная по самые глаза в платок, и строго выговаривала, чтобы ничего не спрашивали, не подходили, не просились на руки и прочие «нельзя». Должно быть, она здорово напугала их заранее, потому как, едва выглянув из-за шторки, что служила здесь дверью, они выпучили любопытные глазенки и, не моргая, уставились на меня. Дочь Феодора старательно пыталась запихнуть крохотный кулачок в рот. А в глазах стояли слезы. Неужели я так ужасно выгляжу? К слову сказать, зеркало мне так и не дали.
– Быстро поздоровайтесь с матушкой, и возвращаемся, – скомандовала строгая няня.
У меня же дыхание перехватило от вида этих милашек.
– Залезайте ко мне, обнимемся.
Я сидела на кровати, под спину Глаша заботливо подоткнула несколько подушек. Так что протянула к крохам руки.
Те опасливо покосились на няню. Я что-то сделала не то? Или мой вид их пугал? В общем, не сразу, но они двинулись ко мне.
Костя подсадил сестру и следом забрался сам. Я обняла обоих и прижала к себе.
– Фто это? – ткнула дочь в мое лицо.
Подмывало рассказать правду, разорвать круг лжи в этом доме. Но вместе с тем… Я сейчас еще не воин. Дети маленькие. От них наверняка скрывают правду. Да, я расскажу им все, но когда придет время, когда сама буду к этому готова и они смогут понять.
Услышала, как затаили дыхание взрослые. Все всё знают и молча сносят несправедливость.
– Оступилась, радость моя, – ласково погладила дочь по голове.
– Осупивась? – повторила она за мной.
Пришлось соврать, что шла, задумалась и, запутавшись в шторке, упала. Нескладно, но что поделать.
Вскоре детей увели под предлогом, что мне нужен отдых. Надеюсь, вскоре удастся с ними поближе познакомиться.
Домашний тиран приходил ко мне каждый день перед обедом.
Глаша объяснила, что фабрика располагается в доме, вернее, примыкает к нему. Поэтому завтракает, обедает и ужинает он дома. Правда, ужинает не всегда. Иногда уходит к друзьям пропустить рюмку настойки да обсудить новости.
Я всегда предугадывала его появление. Издали раздавался характерный скрип сапогов. Под его тяжелыми шагами скрипели половицы. А няня откладывала рукоделие, поднималась со своего сундука и, разгладив сарафан, замирала в ожидании хозяина.
Наше с ним общение происходило молчаливо.
«Живая».
«Тебя переживу».
На вид он был значительно старше моих двадцати трех. А может, все дело в густой бороде, поросшей до самых глаз?
Вспомнив об этом, в его отсутствие я спросила у Глафиры.
– Так двадцать семь Петруше нашему. Ты у него вторая жена. Первая у него слаба здоровьем была. Первыми родами отошла вместе с младенчиком.
– Небось бил ее, вот и отошла, – злобно огрызнулась я.
Телосложением он напоминал медведя. Проходя в проем двери, непременно пригибал голову, чтобы не ушибиться. Плечи широченные, руки, как два бревна, заканчивались огромными кулаками. Нос мясистый, называемый в народе «картошкой», а глаза маленькие, злые, отводит первым взгляд. Понимает, собака бешеная, что натворил, и явно боится. Узнать бы чего, я бы устроила ему ад.
Такой плечом легонько толкнет – я разобьюсь об стену. А он бил меня. Ну не совсем меня, а какая разница? Сейчас в этом теле я.
Придет, стоит, наблюдает. Ничего не говорит. А воздух вокруг него даже искрит от его собственной злобы. Дрянь человек. Не будет у меня с ним мира. Здесь и думать нечего. Надо забирать детей и драпать подальше. В смысле в безопасное место.
Вот только чем на жизнь зарабатывать? Где жить? У меня нет денег даже на первое время.
Эти мысли занимали все мое внимание.
Глава 5
– Глаша, а чего это муженек мой глаза отводит при встрече?
Может, у нее узнаю тайну?
– Переживает за тебя. Чай не чужая ты ему. Любит он тебя. Посмотри, какой домище отстроил. И еда самая вкусная всегда на столе. И одета ты не хужее других. Подарками тебя завалил.
Подарки? Я навострила уши. А если их продать? Вот и появятся деньги на первое время.
– Что за подарки? Показывай.
Я устроилась поудобней. Отхлебнула травяной взвар, обмакнула баранку в мед, да и стала ждать, когда старуха прекратит свои кудахтанья и покажет уже мне требуемое.
Я ожидала увидеть как минимум золотые украшения, браслеты, серьги, броши. Это ведь настоящие подарки? А по факту была разочарована.
Отрез качественного серого сукна на пальто. Комплект пуговиц к нему. Отрез простого батиста на платье с вышивкой ришелье. Алые легкие туфли из ткани с вышивкой, на небольшом каблучке. Глафира цокала языком и приговаривала «дивные черевички». Вновь отрез ткани. На этот раз легкий хлопок. Алая атласная лента. Одна. Отрез тончайшего батиста. Хлопковые чулки и к ним подвязки. Флакон розовой воды, размером с наперсток. Открытый и наполовину пустой. Ажурная брошь из чеканки со вставкой перламутра в виде тельца бабочки. И наконец ужасные по своему исполнению хлопчатобумажные перчатки, длинные, как чулки. Да еще и желто-коричневого цвета. Фу, уберите от меня эту гадость.
Ах, да. Шали. Огромные. Ими укрывали голову и плечи, и они доходили до пояса. С кистями и яркими цветами. Синяя «богородичная», красная «пасхальная», зеленая «на Петров день». Так обозначила их Глафира, когда показывала.
Это все? Я готова была реветь. Да разве это подарки любимой?
Продать это все, если и получится, то за копейки. Даже на короткое время прожить с детьми не хватит.
Ну, ладно. Допустим, я раздобуду какие-то деньги. А дальше? Кем я пойду работать? Можно, конечно, подумать и о своем деле. Если даже крестьянский мужик смог фабрику организовать, неужто у меня не получится? Да не смешите меня!
Но здесь есть сложности на подготовительном этапе. Первое. Я совершенно не знаю законов. Вот куда пойти, чтобы получить разрешение на ведение собственного дела? Как отчитываться? Каков налог? Одни вопросы.
Дальше. Мне нужно самой увидеть, что за товары и услуги здесь предлагают. Может, они про вилки слыхом не слыхали, а тут я со своим изобретением. Запатентую, начну продавать идею, заживу как баронесса. Почему я сделала вывод об отсутствии вилок? Да потому, что мне всегда подавали только ложки. Независимо от блюда. Суп или каша – держи один прибор.
Или вот салфетки там, скатерти. Мне ничего подобного не предлагали. На кровати лежало полотенце для всего. Хоть нос сморкай, хоть руки вытирай.
Если вспомнить, то я многое смогу предложить этому миру. Но нужно все смотреть своими глазами. Выискивать, чего еще не изобрели.
– Скажи, Глаша, а как часто я гуляю?
– Пш! Даже вслух не произноси, – зашипела на меня старуха, оглядываясь по сторонам.
– Да я выразилась неправильно. На улицу как часто я выхожу? Смотрю, что продают в лавках, может, сад какой поблизости имеется?
– А, это… – выдохнула беспокойство она. – В церкву ходим в субботу и воскресенье. Это обязательно. Ежели какой праздник на неделе, то и тогда. По субботам, когда ярмарки какие, тебя Петруша всегда приглашает. То пряник купит, то клюкву в меду. Без внимания никогда не оставляет. Летом на лодочке катает по Москве-реке. Хорошо тебе с ним живется.
Ну, про радость жизни с тираном не тебе рассуждать.
– А сама я?
– Как это сама? Где это видано, чтобы жинка одна по улицам шлялась. Ты мужнина жена. А не девка, тьфу, – она показательно сплюнула себе под ноги.
– А за продуктами? – не отступала я.
– Мотя на то есть.
– А за отрезом ткани?
– Павлуша принесет, только попроси. Или когда на ярмарку пойдете, там и купит, что пожелаешь.
– Игрушки детям?
– На ярмарке все.
– То есть меня совсем никуда не выпускают? Как в тюрьме, сижу в четырех этих стенах? – перебрав все возможные варианты, я взорвалась гневом.
– Да что ты такое говоришь? Али не слушала меня? Одной тебе никуда нельзя. Да и не только тебе. Нельзя честным жинкам и девицам одним на улице появляться. А коли хочешь, вот поправишься, и сходим с тобой до церкви. Свечи поставим за твое здоровье да сорокоуст закажем.
– То есть с тобой из дома выйти можно?
– Конечно.
Уф. С этим разобрались. Гора с плеч.
Дальше. Куда мне пойти?
– Где мы живем?
– Возле храма Петра и Павла, в Лефортово.
Далековато от Кремля. Насколько мне помнится, вся торговая жизнь велась возле него в девятнадцатом веке. На месте торговых рядов, к примеру, сейчас расположен ГУМ. Ну, как сейчас… В двадцать первом веке.
Как бы мне уговорить старуху туда съездить. Ага, а на чем мы поедем? А платить чем?
– Подруги у меня есть? – попробовала я зайти с другой стороны.
– Зачем они тебе? Ты же мужнина жена. Петруша у тебя есть и детки.
Котья мать! Немудрено, что бывшую обладательницу этого тела муж бил. Сидела дома, в четырех стенах, и ждала момент, когда с него сапоги снять. Тьфу. А как же собственные интересы? С подругами чай попить? Обменяться новостями? Обсудить события? Новости!
– Откуда мы узнаем новости?
– Петруша сказывает. Он как к другам в гости сходит, так и приносит вести, что в столице происходит.
Я невольно застонала и закатила глаза. Да как так-то? Мириться с тираном и деспотом я не намерена. Но всецело и моя жизнь, и жизнь детей зависит от него. Прямо трясина непроходимая. Никакого утешения и решения проблемы нет.
Мало того. Стоит мне показать, что я выздоровела, наверняка этот гад в постель потащит. Придется изображать болезнь максимально долго. Пока у меня не будет плана уйти. А его не составить, пока не познакомлюсь с бытом людей. А увидеть я должна своими глазами, и это будет считаться, что я полностью поправилась. И тогда в койку. А если забеременею. Да нет! О чем это я? До постели доводить нельзя.
Сколько у меня времени? Неделя? Дней пять? Ничего. Я сильная, умелая, за мной дети, я обязана справиться со всем.
Глава 6
Чем дольше я размышляла над своим положением, тем более склонялась к тому, что одна я не совладаю с ситуацией. Мне нужна помощь. И единственный, кто может ее оказать, – это Глафира.
Да, она доброжелательно отзывается о тиране. Но и меня жалеет. Понимает, насколько я страдаю. С ее слов выходило, что она знает меня с рождения. Мы из одной деревни, где все между собой родня. Ее отправили вместе со мной выходить замуж.
Осталось выработать стратегию поведения и разговоров с ней. Перетягивания на свою сторону.
Дни протекали по одному сценарию. Утром я просыпалась под бубнеж старухи. Она стояла в углу, напротив икон, крестилась, читала молитвы и кланялась в пояс. Только после этого начинались дела по дому. Вечер заканчивался также молитвами. Глафира вычитывала их, крестила меня на ночь и уходила к себе.
На следующее утро я начала кампанию по перетягиванию ее на свою сторону.
– Глафира, а ты знала моих родителей?
– Еще как знала. Крепкая у тебя семья. Отец тот богом в макушку целованный. Все у него в руках спорится, за что ни возьмется. Будь то телегу починить или роды у коровы принять.
Глафира мечтательно растянула рот в улыбке и начала рассказывать.
– А матушка твоя… Никто ни разу не видал ее без работы. То избу метет, то за скотиной ухаживает, то белье починяет. Мастерица на все руки. И это при осемнадцати детях. Правда, пятерых господь к себе призвал, – печально опустила она голову.
Ничего себе плодовитость! Я задохнулась от услышанного.
– А между собой как отец с матушкой жили?
– Ладно жили. Да и сейчас живут, летом-то у них забот многуще, почитай, лето год кормит. А по осени, как закончат с урожаем, так приедут тебя навестить. Телегу припасов привезут. Грузди хрустящие, соленые, проложенные березовыми и смородиновыми листьями, в бочонках, клюква, брусника, моченые яблоки и свежие, крепкие, соломой проложенные в ящиках. Те до самых холодов храниться будут. Капуста, морковь, брюква, репа – все мешками. Нам до следующей осени хватит запасов. Солонину в бочках.
Постойте, это что же получается? Мои родители, ну, той, в чьем теле я оказалась, кормят всю мою нынешнюю семью? Удобно муженек устроился, однако. Широкий жест сделал? Девку из деревни в город вытащил? А ничего, что тем самым обеспечил себя бесплатной едой? Это выходит, что не я ему обязана за переезд, а он мне, вернее, моим родителям. Запомню. И вверну при случае.
Но старуха уходила от главного в разговоре, и приходилось ее постоянно возвращать.
– И отец тоже бьет матушку?
Попала! На лице Глафиры промелькнула презрительная гримаса, она чуть сморщила нос и отвернулась в сторону.
– Батюшка твой строг. Бывалоча, как скажет крепкое словцо да по столу кулачищем ударит, так все на лавках и подпрыгнут. Но чтобы руку на матушку поднимал, отродясь такого не бывало. Да и в Уське нашей никто этим не грешит, – сказала и рот рукой прикрыла.
А сама ширк испуганными глазами на меня. Услышала ли я, как она проболталась? Еще как услышала!
Но сейчас давить на старуху не буду.
– А сестры, братья мои что? В деревне остались? – перевела я разговор на безопасную для старухи тему.
И Глафира ухватилась за спасительную соломинку, пустившись в разговоры о моей семье.
Большая половина моих кровников в настоящее время живут своими семьями. Замуж повыходили, женились. Все по очереди. Не так чтобы младшую первой выдали, нет. Сиди и дожидайся своего. Ну и что с того, что приданое давно приготовлено и родители жениха все пороги обили? Порядок для всех един.
При этом Глафира не без гордости сообщила, что только мне удалось в город выбраться. Почитай, барыня по сравнению с деревенскими. Не нужно от зари до заката гнуть спину в поле под раскаленным солнцем или в дождь. Мошка в глаза не лезет, комары да оводы не кусают. Красота!
Самая большая забота у деревенских весной да осенью. Весной требуется землю перепахать и все высадить. Сначала на хозяйском наделе, а уж потом на своем клочке земли.
Осенью, как я поняла с ее слов, им и спать некогда. Еще по темноте бегут в лес собирать грибы, ягоды, травы. Едва вернулись – работать на барина, собирать урожай, сортировать, отвозить для сохранения на зиму. А третья смена – на своих огородах.
Слушала я ее рассказы и преклонялась перед этими людьми. Меня поход за грибами в свое время изматывал. До вечера лежала, приходила в себя. А ведь не пешком до леса пять километров идти, а на машине. Нет, все же насколько крепкие люди! Конечно, много значит привычка и закалка. Да и о лени они слыхом не слыхивали. Но все же… Отчасти можно согласится с Глашей – повезло мне попасть в тело городской жительницы. А окажись я крестьянкой? Даже думать не хочется, через что бы пришлось пройти.
Вот зимой в деревнях сплошной отдых. Знай ходи по гостям, делись байками. Кто побогаче, выбираются на ярмарки. Продавать лапти, лукошки, свистульки, другие предметы народного ремесла. Правда, до того их с самой осени изготавливают. Но то же не в поле с утра до вечера.
Женщины прядут шерсть. Летом не до того, хоть и стригут овец весной. А еще в каждой второй избе ткацкий станок. Сами ткань заготавливают. Не покупать же в городе. Затем обшивают всю семью. Потом до весны заняты вышиванием рубах да сорочек. Одним словом, всю зиму сидят сложа руки, толком работой не заняты.
Глава 7
– А мы давно в Москве живем?
Продолжила я интересоваться обстановкой, постепенно выводя старуху на нужную тему.
– Пятый годок осенью будет.
– Расскажи мне про город.
Старуха сморщилась, как от кислой пилюли.
– Зря, ой зря, батюшка наш освободитель реформы затеял. Распоясались городские в конец. Церкви пустеют, енти больше до спиритизму тянутся. Тьфу, – сплюнула она и перекрестилась. – Жены разводятся с мужьями, те уходят к полюбовницам. Младшие восстали против старших. Где это видано, чтобы родители отдавали своих дочерей учиться? Кому нужны науки заграничные? Домашние тихие вечера никто не соблюдает. Все норовят в театру податься срам смотреть или в клубы с картами и танцами неприличными. А девки молодые мечтают косы остричь, фиктивно замуж выйти да уехать за границу учиться. Срам и позор! Вот что в городах творится, – назидательно закончила она свой рассказ, повернулась к иконам и троекратно перекрестилась.
Реформы, значит. Общество почуяло ветер перемен и кинулось во все тяжкие. Новые настроения и идеалы будоражат кровь. Никто не хочет соблюдать заповеди предков. Молодежь – с этими понятно, первые крикуны и возбудители спокойствия. Так во все времена было.
Еще и политические недовольства властью наверняка начались, а приведут они известно к чему – император Николай II отречется от престола. А следом начнется кровавая людская мясорубка, в которой сгинут практически все зачинщики революции.
Но в моем положении все, что рассказала Глафира, только на руку. Поднимает голову эмансипация. Женщины больше не желают жить по домострою. Разводом никого не удивить, я надеюсь. Плохо, что Глафира откровенно плюется на перемены, видя в них лишь зло. Здесь мне придется пройти по лезвию ножа. Чтобы показать свою приверженность старым традициям и вместе с тем изменить и свою жизнь, и детей.
– А откуда ты столько всего знаешь? Или тебе можно выходить одной на улицу?
– Конечно, можно, – неподдельно удивилась она. – Я же старуха. Да и в прислугах, таким можно. А вот девицам, барыням, то строго запрещено. Могут прямо плюнуть вслед да обругать поганым словом.
С чего же мне начать?
– Можешь позвать батюшку? Хочу помолиться с ним. Душа прям просит молитвы, а сама до храма не дойду, слаба, – сложила я на груди руки и опустила лицо.
– Давно пора, соколица моя ясная, – подскочила на месте Глафира. – Служба-то у них в аккурат закончилась. Ты полежи, а я быстехонько сбегаю до батюшки Онуфрия. Здесь недалеко. Приглашу его к нам. Исповедует кровиночку мою да причастит. Ты разом и оклемаешься.
Поправляя платок на голове, она металась по комнате. Сложила свое рукоделие. Остановившись перед иконами, что-то шептала, крестилась и поклоны била.
Угадала я. По душе пришелся ей мой порыв.
– Надо только Моте сказать, чтобы обед праздничный устроила. Негоже батюшку пустыми щами угощать. Отправлю ее в лавку, пусть бок свиньи купит да запечет с травами.
Хм, мне резанули слух ее слова. Нам, мне больной, детям, старухе, пустые щи подавать нормально, а батюшке… Не сказать что я была против церкви, нет. Но насмотрелась в свое время, когда объявили демократию и гласность, поэтому для себя раз и навсегда решила так. Бог, провидение, высшие силы – они, бесспорно, существуют. Но в храмах работают, или, говоря их языком, служат, такие же люди, как я. У каждого свои психологические травмы, воспитание, взгляды на события. Как говорят, истина одна, а видится каждому по-своему. Поэтому в душе я человек верующий, но не обрядовый.
– Ты батюшку-то по дороге предупреди, что я мало что помню. Попросит молитву какую прочитать – а я не смогу. Как бы не прогневать его, – напомнила я главное Глаше.
– Все перескажу. Ничего не утаю, – торопливо откликнулась она и стремглав выскочила за штору.
Так, с этим порешала. Молодец! Сейчас сделаю скорбную мину, буду каяться да угождать Глафире при батюшке.
Дальше. Какой должна быть женщина? Правильно! Домашней и заботящейся о детях. Это второй пункт моего плана. Следует больше внимания уделять детям. Разговаривать, играть с ними, проявлять участие.
Ну и наконец – третье. Не годится мне сидеть сложа руки. Понятное дело, уборкой и вытрясанием ковров я заниматься не буду. А вот мастерить одежду, вышивать – мне вполне по силам. Нужно лишь попросить Глафиру научить меня всему. А там, за работой, глядишь, и начну вести разговоры и о доле своей, о судьбинушке горькой и об опасениях, что забьет меня когда-нибудь муж до смерти.
В ожидании гостя я переплела косу. Сама! Расчесала гребнем, да и сплела. Затем повязала сверху платок. На манер старообрядцев. Когда закрыта голова и шея. Целомудренно, одним словом. И стала ждать.
Долго. Уже, наверное, час прошел.
Зашел муж. Значит, время обеда.
Осмотрелся, не увидел рядом Глафиры и подошел ко мне вплотную. Прожег взглядом, ощупал им плечи, руки, остановился на тощей груди. У меня вообще, насколько я могла видеть, телосложение хрупкое, тонкая кость. Не сильно я на деревенскую крепкую бабу смахиваю.
– Скоро, значит, на ноги поднимешься.
– Конечно. А ты надеялся, что убил меня?
Глаза муженька вспыхнули дурным огнем. Руки сжались в кулаки, желваки заходили ходуном, и еще противные красные пятна выступили на лице.
Что? Не ожидал гонора от покорной женушки? Привыкай, гад! Нет больше твоей власти надо мной. Я смотрела дерзко, вскинув подбородок.
– Да как ты, дура, смеешь…
Мне не показалось, он начал разворачивать плечо для замаха.
– Молитвами святых отец наших… – басисто отозвался священник из-за шторки.
Глава 8
Ярость тут же схлынула с лица убийцы. Взгляд заметался по комнате, плечи расслабленно опустились.
Когда же священник зашел, тиран склонил голову и смиренно подошел к нему на благословение. Только руки, сложенные лодочкой, продолжали трястись, выдавая его с головой.
Батюшка кинул быстрый взгляд на его руки, затем задержался на мне. А после как ни в чем не бывало перекрестил домашнего тирана и подал свою руку ему на благословение.
Поп, а именно этим словом я окрестила его, словно сошел со страниц сказки Пушкина. Розовощекий, рыжий, лохматая борода и взъерошенные волосы, разметавшиеся по плечам. Черная ряса обтягивала огромных размеров живот, пояс завязан под ним. А сверху на длинной цепочке покоится золотой крест. Возрастом он был, не знаю, за пятьдесят, это точно.
– Вижу, вымолили тебя родные? – обратился он ко мне.
Мужинек в это время ужом скрылся за занавеской.
– Да, батюшка, – я склонила голову и сложила ладони, как это только что делал убийца.
Язык не поворачивался называть его мужем.
А еще мне страсть как интересно, как развернулись бы события, не появись священник. Ударил бы меня этот? Вполне может тому статься, что и сдержался бы. Но впредь нельзя быть такой неподготовленной. Нужно придумать для себя защиту. Хоть ту же самую сковороду. Он на меня с кулаком, а я в ответ чугунной защитницей. Потому как я показала гонор. Считай, объявила ему войну. И сдается мне, что такую вольность он мне еще припомнит.
– Глаша сказала, что ты желаешь исповедаться и причаститься святых Христовых таинств?
– Исповедаться? – я натурально выпучила глаза. – Мне не в чем исповедоваться. Не я же себя избила.
– Тут, дочь моя, нет твоей правды. Ведь не угодила ты мужу своему, – склонил он голову набок и прищурился, хитро глядя на меня.
– И поэтому меня следовало забить до полусмерти?
– Ну что ты такое говоришь? Кстати, муж твой Петр каялся. Ой как он каялся, – поцокал языком поп, качая головой из стороны в сторону. – Я ему епитимию наложил: десять земных поклонов. Так он двадцать отвесил. Вот как каялся! – он поднял указательный палец вверх.
Земные поклоны? Да вы издеваетесь? Его на дыбе распять надо, кости переломать. А тут десять земных поклонов. Постойте, если я правильно помню, то кающемуся следует опуститься на колени, коснуться лбом пола и выпрямиться. Легкая разминка для поддержания здоровья. Разве это наказание за то, что он со мной сделал?
– А передо мной он не должен покаяться? – не отступала я.
– А ты? Ты просила у него прощения? Ведь все от жены исходит. Вот встречает меня матушка Мария. И так она вся светится радостью при этом. Словно я для весь свет в этом мире, – мечтательно произнес поп. – И мое сердце тут же к ней тянется. Хочется добрым словом ее порадовать, гостинец подарить.
Да вы все сговорились? Почему я должна просить прощения за то, что муж избил?
– Я вот давеча зашел и увидел мужа твоего в полном смирении. А ты нет. Ты вон какая гордая орлица. Восседаешь на кровати, поглядываешь свысока, а разве такой надлежит быть жене?
Глафира, уводи попа! Пока я ему не рассказала правду жизни.
– Нет в тебе смирения перед богом и почтения перед мужем. А раз так, не могу я тебя причастить. Молись, матушка, чтобы господь наш просвятил душу твою светом своим. – Поп повернулся к иконам и перекрестился. – Проси прощения у Петра. Да вместе ко мне и приходите.
Шах и мат!
Поп кивнул Глафире, дескать, я закончил.
Она тут же рассыпалась в приглашениях.
– День сегодня не постный, отведайте, батюшка, чем бог послал, не побрезгуйте.
И, естественно, тот не побрезговал. Потому что аромат жареного мяса сбивал с ног. Он окутал все пространство. А к нему примешивался запах чеснока, специй и еще чего-то невыносимо вкусного.
На этом они ушли, а я осталась в гордом одиночестве. Безусловно, мне хватило бы сил пойти с ними, но это означало бы, что я полностью окрепла. А такой радости ненавистному муженьку я не доставлю.
Только спустя полчаса, если не дольше, Глафира принесла мне суп и кусок пирога с зеленым луком и яйцом. А мясо где? Поп на пару с извергом съели?
Потом разберусь. Пока же мне нужны силы. Поэтому я съела весь суп без остатка и заела пирогом с квасом. Жизнь заиграла другими красками. На смену гневу пришла нега.
– Полежу немного, – оповестила я свою сиделку.
Но мне было не до отдыха. Считай, первое боевое задание я с треском провалила. Хотела же прикинутся овечкой, а все тиран. Не вовремя пришел, и вот результат. А сам выкрутился. Собака хитрая!
Но ничего. Проиграна первая битва, а не все сражение. Хотя мне и правда следует держать себя в руках. Как говорится, со своим уставом в чужой монастырь не ходи. Нужно начинать ассимилироваться в угоду окружающим, чтобы добиться желаемого.
– Не узнаю я тебя, Марьюшка… – со своего сундука со вздохом произнесла Глафира.
– Все болезнь… – прикинулась я дурочкой.
– Ране ты была тихая, молчаливая, только молилась да плакала иногда.
«Счастливая семейная жизнь!» – так и тянуло огрызнуться. Но я сдержалась, только тяжело выдохнула.
– А сейчас? Вижу, что ты почти поправилась, но отчего не встаешь? Мужа не приласкаешь? Так и зажили бы как прежде, душа в душу?
«Кулаком по лицу», – хотелось внести правку. Промолчала.
– И с батюшкой дерзила, а ведь он венчал вас и детей ваших крестил. Почто ты с ним так?
– Голова после болезни раскалывается. Ничего с собой поделать не могу, – натурально простонала в ответ. Помолчала и сказала: – Глаша, ты не серчай на меня, – я шмыгнула носом. – Пусть я не помню своей прежней жизни, но до слез мне обидно за себя. Все вокруг меня ругают, обвиняют, а ведь меня муж забил до… Посмотри, какая стала? А какой была? Тошно мне. Невыносимо. Ведь нельзя на жену, мать своих детей руку поднимать, грех это. А все вокруг переиначивают и меня же в побоях обвиняют. Как так, Глаша? Как мне с этим жить?
Для пущего я изобразила слезы. Как смогла – так и изобразила. Глаза потерла, носом пошмыгала.
В ответ – тишина.
Голову повернула, а Глаша плачет. Смотрит на меня, и слезы ручьями текут по щекам.
Глава 9
– Милая моя, родная!
Я откинула одеяло и, как была босиком, кинулась к ней. Упала на колени, гладила по голове, тощим рукам и узловатым пальцам.
– Не плачь, нет у меня ближе тебя никого, не хотела тебя так… да переполнило меня изнутри. Прости, прости, моя хорошая.
Не заметила сама, как по щекам потекли горькие слезы обиды. За ту, что прибил безнаказанно муж. За детей ее, что, считай, сиротами остались. За несправедливые обвинения, со всех сторон обрушившиеся на мою голову.
И тут старуха сползла с сундука, встала на колени и натурально ударилась головой об пол.
– Прости меня, Марьюшка.
Бам! – очередной удар об пол лбом.
– Приставлена к тебе оберегать, холить и лелеять ягодку мою.
Бам!
– А вместо того предала я тебя!
Затем последовала череда поклонов и громкий вой:
– Век себе этого не прощу!
Она же так насмерть убьется? И с кем я буду убегать от тирана?
Я перехватила ее за плечи и с силой обняла, прижала к себе. Только бы больше не билась. А сама реву не на шутку. А все оттого, что почувствовала впервые за время пребывания в этом мире искреннюю поддержку. Несмотря на заведенные правила и домострой проклятый, старуха не предала меня. Да, немного отклонилась, наслушавшись того же попа, но вспомнила что-то глубинное, сакральное. Это не объяснить словами, это связь внутри, что не разорвать, не разрубить. Она навсегда связывает родных людей, что бы между ними ни произошло.
– Прощаю, прощаю, моя родная, да и зла не держала никогда на тебя, – жарко шептала ей в ухо. – И ты меня прости и помоги. Спасителем заклинаю.
– Марьюшка-а-а-а-а… – продолжала в голос выть старуха.
Сколько мы так простояли на коленях, крепко обнявшись и обмывая наше горе слезами? По времени не скажу. А по ощущениям – до той поры, пока вся накопившаяся внутри гадость слезами не вышла.