Верёвочка
Посвящается детским писателям ушедшей эпохи.
В последнюю осень…
Как обычно вечером, после чашки некрепкого чая (всё равно не заснуть – хоть снотворное глотай, хоть что), Лидия Сергеевна села поговорить с мужем.
– Загулялась я сегодня в нашем парке: красиво – осень! И что за день нынче – столько детей! – она вскинула брови и просияла. – Ты видел, как бегают дети? Без оглядки и всяких тормозов! Не воспринимая преградой ни прохожих, ни клумб, ни крутых ступеней на пути! Не заботясь о голоде, холоде, политической обстановке, невзирая на эпидемии и войны! Они несутся так, будто могут проскочить весь зыбкий и не сформировавшийся в их сознании мир напролом! Мчатся, как можно мчаться только сквозь играющий волосами ветер, сквозь тёплые струны солнечных лучей, сквозь подброшенную в воздух охапку листьев!
Лидия Сергеевна задумчиво стёрла платком пятнышко со стекла фоторамки в руках, поразглядывала пару на чёрно-белом снимке. Мужчина и женщина: он смотрит прямо, чуть напряжённо (непривычно ему в гражданском), а она обняла его руку, прижалась щекой к плечу. Светлое платье досталось ей от матери, и судьба, поначалу казалось, тоже…
– Да, так бегают дети, – продолжила Лидия Сергеевна, обращаясь к мужчине. – Старики двигаются совсем иначе – тяжело: продавливают вязкую, плотную массу, какой стала для них действительность. А чуть только силы покинут одряхлевшее тело, как мир тут же вовсе застынет камнем – неодолимой преградой. Ты спрашиваешь, и что тогда? – вздёрнула она бровь. – Тогда остановится само время, а вместе с ним замрёт и жизнь. А затем то, что в последние свои годы постоянно чувствует за спиной каждый старик, потянет обездвиженную сущность во тьму позади. Гаснущее сознание – запертый в кинотеатре после окончания сеанса зритель – напоследок увидит проносящуюся от конца к началу живую картину: невидимый киномеханик, перед тем, как вернуть на склад одолженный фильм, отматывает плёнку в исходное состояние. Но сколько бы ты ни прожил, плёнка не настолько длинна, чтобы хоть на секунду отсрочить неизбежное…
Лидия Сергеевна прислушалась.
– Спрашиваешь, повезло ли тому, кого мир остановил раньше, чем подкралась немощь? – она погладила пальцами лицо мужа на фотографии, вздохнула, поджала губы, снова вздохнула. – Ты мне расскажи! – она дёрнула уголками рта вверх, однако вымученная улыбка не удержалась и секунды. – Я знаю только, что уж точно не повезло тем, кто остался сиротой наедине с опустевшим миром.
Отведя повлажневшие глаза, Лидия Сергеевна порывисто, будто вспомнила о каком-то важном деле, поднялась со стула и вернула фотографию на комод. И охнула – кольнуло в груди. Перетерпев боль, походила по комнате: десять шажков к двери и десять обратно, к окну. Однако не закончила счёт – остановилась возле книжного шкафа.
Здесь, в тесной, но дружной коммуналке, жили её любимые книги, помимо прочих написанные и ей самой, и мужем. Жили как бог на душу положит: чураясь в творчестве всякого формализма, Лидия Сергеевна и книги никогда не расставляла по размеру, цвету обложки или по авторам, тем более не делила на свои и чужие – только на хорошие и плохие. И плохие со временем освобождали место для хороших.