Изгой

Хорунна из семьи Квинта еще с полчаса нервно царапала на куске бересты сокровенное признание. Закончив, она любовно оглядела письмо, подула на чернила.

Но в следующий же миг Хорунна схватилась за нож. Несколько рывков лезвия – и береста рассеклась в клочья.

* * *

Хорунна ночевала в спальне – если так можно было назвать суконный склад. С трудом проснувшись, она не сразу поняла, что в комнате не одна. Что-то заставило ее резко распахнуть глаза.

В свете едва начавшегося утра ее бесстыже разглядывали две пары глаз. У постели стояли мальчуганы. Один из народа рысей – рыжий, лохматый. Его кошачьи уши кончались растрепанными кисточками. Песочная кожа на лице и руках рябила от темных пятнышек.

Другой из народа мотыльков – бледный, с болезненными тенями под здоровенными глазами. Из его лба торчали длинные усики, похожие две крупные расчески. За спиной у мальчика бледнели крылья мотылька.

– Волосы уродки порчу наводят! Сестре в еду подсыплю, – радостно прошепелявил рыжий.

Переполненный счастьем, он растянул рот в беззубой улыбке. Рука мальчугана гордо показала Хорунне добычу: ее собственную прядь волос. Успел срезать, пока она спала.

– Какого… – могла только пробормотать возмущенная Хорунна. Она все еще не понимала, спит ли или уже проснулась. И как долго эти оборванцы здесь таились?

– А правду говорят, что мамка твоя – грешница? И за это дух скверны когтем ей брюхо вспорол и посадил туда ядовитое семечко? И так получилась ты? – заговорил второй мальчик, унылый и не по годам серьезный.

– А правда, что, когда мимо идешь, у скотины молоко в вымени скисает? А женщины младенцев из животов выкидывают? – завороженно шепелявил рыжий.

– Кто несет эту чушь? – сонно пробормотала Хорунна, протирая глаза.

– Матушка моя! – гордо заявил рысеныш.

– Матушка твоя – дура набитая. Не слушай ее больше, – проворчала она.

Хорунна встала с постели, не слушая, как мальчишки продолжали травить байки. Наверное, сынки кого-то из работников цеха. Ну и получат же их родители!

– Хворостину бы взять покрепче да лупануть вас обоих! Раз матери ваши раньше не удосужились, – тихо, но грозно рявкнула Хорунна.

Мальцы с писком кинулись врассыпную, но она успела поймать за руку рыжего.

– А ну отвечай, кто таков! Как сюда попал. И зачем у честных горожан в покоях поджидаешь!

– Это ты-то честная? – гоготнул бесстрашный мальчуган. В хватке Хорунны он извивался, как уж, пытаясь высвободиться. – Да ты вообще невесть кто! Неведомая зверушка!

Хорунна попыталась перевести уколовшую тему:

– Здесь серьезный цех, а не балаган какой-то! Уважьте хотя бы сукно. Дело уважьте! Сами без толку шатаетесь – так хоть дайте занятому полузверю перед работой отдохнуть!

– Пошли отсюда, совсем она не страшная. Даже унылая, – разочарованно протянул бледный. Он остановился вдали длинного склада, рядом с высокими стопками сукна. – Видно, врут все про нее. И даже волосня ее в порче не поможет.

Мальчик из мотыльков с досадой швырнул на пол каштановую прядь – видно, и себе успел отчикать.

– А ну пшли вон, мелкие поганцы! – разрываясь между оскорбленностью и гневом, закричала Хорунна. Детвора выбежала за дверь, которая почему-то оказалась не закрыта на засов. – Проходной двор какой-то.

От сна не осталось и следа. Успокаиваясь, Хорунна тяжело выдохнула. Она осталась одна – ну, почти.

Хорунна обернулась к постели:

– А ты чего развалилась? Подъем! – Она подтолкнула копытом что-то, мирно сопящее под одеялом. Жалобно проблеяв, из постели выпрыгнула здоровая горная коза. Хорунна часто спала со своей серной, чтобы согреться. Склад был длинный, большой – даже очаг не протапливал толком.

– Другие тотемные звери хозяевам помогают, уберечь стараются! А ты? Ко мне в покои невесть кто врывается – а тебе лишь бы дрыхнуть! Только на грелку годна! – злилась Хорунна.

На лбу серны белел знак предков – с таким рождались все тотемные звери. Таких с обычными не спутаешь.

Каждый хозяин сам давал имя тотемному зверю. Хорунна сызмала спала рядом с серной. И, недолго думая, так ее и называла – Грелкой. Потому что греться Хорунне больше было не о кого.

Последний месяц Хорунна делала все, чтобы забыться. К ночи она замертво валилась спать, не видя снов. Утром соскребала ноющие кости с постели и отправлялась проверять сукно. На работу Хорунна приходила раньше всех, а уходила последняя.

Спину ломило от изнурительного труда. От тяжелой работы каждый мускул горел, но с каким-то ликованием. Хорунна любила эту боль – так лучше забывались беды. Или она просто так себя наказывала?

Этот день обещал стать таким же рутинным и трудным. Но с самого утра все пошло наперекосяк.

Каменная сукновальня врезалась прямо в Ларец-гору. Поэтому одна из стен цеха была просто голой скалой. Так в Глыби строили многие, у кого дома подступали к горе.

Строители даже не постаралась сколоть скалу поровнее. Ее бороздили то выступы, то выемки. Она походила на черную смятую бумагу. Но хоть щели строители хорошо заделали.

Все удобства Хорунны ютились у растянутого окна. Ящики были сколочены в широкую кровать. Колючее шерстяное покрывало украшал узор в виде чертополоха – Хорунна вышила его сама. Высокое, во весь рост зеркало закрывало полотно – Хорунна ненавидела, когда ее отражение случайно попадалось на глаза.

Полы вокруг кровати устилала сермяга. Под окном стояла пара увесистых сундуков с одеждой и ценностями. Лавка вдоль стены, узкий стол, ночное ведро, кадка с водой – умыться. Вот и все убранство. Ну и на другой половине склада хранилось суконное добро – не пропадать же месту. К счастью, удобства и телесные радости Хорунну совершенно не волновали.

Из всей семьи участь жить в цеху досталась только Хорунне. Она не винила родню. На месте близких с такой, как она, Хорунна поступила бы еще хуже.

До конца она свое положение не понимала. Владельцы сукновального цеха – семья Квинта – были зажиточны, но слава о них ходила сомнительная. Хорунна одевалась в сукно и батист, меха и хорошую кожу, но жила на складе с самыми простыми удобствами.

Хорунна надела три слоя одежды, а на месте груди насовала соломы и тряпок. Пусть теперь она смотрелась как капуста, но худой показываться народу стыдилась – не по заветам. Суконные штаны итак всегда на Хорунне – их она не снимала даже ночью.

Она принадлежала к народу серн из расы копытных. Во всяком случае, условно. Как и шерсть у серн, волосы Хорунны тускнели к зиме, а весной наливалась цветом сосновой шишки.

Хорунна заплела короткую косу – постаралась справиться без зеркала, чтобы лишний раз в него не смотреться. Волосы обошли рога, похожие на гнутые вилы.

Ненароком Хорунна коснулась свинцового кольца, сковавшего рог, и погрустнела. Сколько лет прошло – а позорное кольцо, которым отмечали преступников, каждый раз тяготило, как в первый день.

У полузверей на коже сохранились цвета от их звериных предков – наследие, которым гордился каждый. Лицо Хорунны, как и у серн, окрасилось в три цвета. Темно-коричневая полоса тянулась по бокам носа, затемняла веки, поднималась к вискам и кончалась где-то под волосами. Середина лица была цвета кости, а бока – бежевыми.

Главное – не забыть надеть железный обод с вуалью из конского волоса. Его Хорунна носила с детства. Нельзя, чтобы ее уродливые глаза видели работники.

Один глаз – бледно-голубой, как луна. Второй – черный, как колодец. Под взглядом Хорунны многие вели себя странно. Полузвери отворачивались, бледнели, даже шарахались. Мало кто мог долго находиться с ней рядом – даже семья отселила. У тех, кто смотрел в ее глаза без вуали, сразу находились срочные дела, что-то начинало болеть, они оступались на ровном месте, вляпывались в навоз. Хорунна знала – она приносит неудачу. Жаль только, что глаза не были ее главным телесным изъяном.

В дверь заколотили.

– Утречко светлое, хозяюшка младшая! – засуетился толстяк-слуга, занося еду. – Пусть убережет, утаит тебя Землица, как в своей утробе!

Слуга был из народа бобров. Коричневая кожа, темные кисти руки, на голове – мелкие черные ушки. Из-под коротких штанов торчали тонкие лапы, покрытые гладкой шерстью. Неизвестно, как они держали толстяка. Сзади свисал до колена кожистый бобровый хвост.

Слуга поставил на стол поднос с завтраком.

– Наконец-то. Входи, Ма́тиаш. И как я просила меня называть? Оставь, наконец, свои сельские замашки. Здесь столица, – фыркнула Хорунна, поправляя на голове обод с вуалью.

– Звиняйте, хозя… Хорунна, госпожа… – промямлил смущенный Матиаш.

– Опять холодная? – догадалась Хорунна, скосившись на миску с кашей. Она часто подогревала себе еду в очаге, нанизав на нож. Но с кашей такое не пройдет.

– Дык пока семью вашу накормишь, пока скотину накормишь… Скотина ж не мы – терпеть не умеет. И сернушку вашу накормить надобно б, – оправдывался Матиаш. – Зато двойную порцию вам нало́жил, прямо как мужику! А-то худышенька вы, ну точно шкелет.

– А это что еще такое? – подойдя к столу, Хорунна удивленно поглядела на бесформенный бледный шмат в миске. – Зачем ты принес сырое тесто?

Матиаш отчего-то запунцовел и потупил глаза:

– Это… матушка ваша подать велела. Говорит, сырое тесто, оно ж, того самого… От него перси растут… Это всяк знает.

– Какие такие перси? – сморщилась Хорунна.

– Ну, груди по-вашему, по-горожанскому…

Смущенный Матиаш как можно скорее попытался убраться со склада. Грелка, казалось, нисколько не обиделась на хозяйский гнев и теперь игриво скакала по складу, мордой раскидывая сложенное сукно. Воркуя с серной, Матиаш увел ее в стойло. Обескураженная Хорунна осталась один на один с сырым тестом.

– Что ж, перси так перси… – обреченно вздохнула она, оттянув пальцами кусок липкого теста.

Полбяная каша с куском жирного масла, сыр из молока серн и горький калиновый квас. Не жуя, не чувствуя вкуса, Хорунна наспех закинула в себя завтрак. Вроде бы в ложке каши попался жучок-мукоед – его проблемы.

Без молитвы трудиться было нельзя. Каждый в царстве Земли хранил в доме кусок камня, которому молился. Но Хорунна обладала кое-чем получше – целой скалистой стеной Ларец-горы.

Хорунна опустилась на колени перед каменной стеной склада. Всего лишь крохотный кусок, каменный ноготок с тела Ларец-горы. Но даже от него веяло немым величием. Скала всегда будто тихо дрожала, как живая.

Помолившись богине-Матери, Хорунна частенько прижималась козьим ухом к поверхности скалы. Может быть, Ларец-гора ответит на молитвы?

Темными, одинокими ночами, когда Хорунна подолгу вслушивалась в гору, ей начинало казаться, что в ее глубине и впрямь что-то тихонько дребезжало. Впрочем, кого она обманывала? Земля никогда не заговорит с ней. Чего только не услышишь, если долго прислушиваться.

Вот и сейчас, помолившись, Хорунна прижала ухо к скале. Долгие минуты тянулись, сменяя одну за другой. Как Хорунна ни вслушивалась, она не различила даже призрачного дребезжания. Она уже почти оторвала козье ухо от стены, как вдруг…

Стон. Стон тянулся из самого нутра Ларец-горы. Он был очень далек от полузвериного. Хорунна вообще не знала ни единого существа, которое издавало бы такие звуки. Так способен выть только тот, кто неизмеримо устал.

Нет, ей снова показалось. Она снова все себе сочинила. Хорунна вскочила на копыта и, как ужаленная, вылетела со склада, тут же стирая из памяти странный стон.

Хорунна гордо поправила приколотый к груди знак подмастерья Гильдии шерстяных дел. Пересеченный прялкой моток нитей был отлит из олова.

Опершись о перила, она гордо охватила взглядом родную сукновальню. Ничто так не ласкало глаз, как будущие владения. Отсюда, с открытого полуяруса второго этажа открывался вид на весь цех. Перегородки разделяли несколько зон.

С края растянулись корыта, выдолбленные из цельных бревен. Скоро работники начнут промывать в нем жирное свежесрезанное руно. Зола, щелок и мыльные травы хорошо вычистят грязь.

Середину цеха заняли ткацкие станки. Тяжеловесные конструкции из старого вяза стояли рядами, как воины на карауле. Между натянутыми нитями основы медленно проступали полосы ткани.

Рядом расставились скамейки прядильщиков. Скоро завертятся колеса скрипучих прялок. Замелькают ловкие пальцы, вытягивая из куделей тонкие нити.

В стороне забурлит красильня. Стоящие на очагах глиняные чаны зачадят пахучим паром. Кора ольхи для черного цвета. Луковая шелуха для коричневого. Крапива и лопух для зеленого. А другие цвета в царстве Земли и ни к чему.

И вот, наконец, сердце цеха – валяльня. Гул и грохот здесь не прекращались никогда. Ручей загнали с улицы прямо в цех, где он толкал лопасти сукновальных колес. Их движение передавалось тяжелым молотам. Каждый из них обрушится на ткань, сдавливая ее в плотное, словно мускул, сукно.

Начиная с детства на каждом из этих этапов Хорунна трудилась и сама. Теперь же ее работой стала проверка материи – от сырья до готового сукна. Но и сейчас порой Хорунна садилась за ткацкий станок или вставала к красильным котлам – показать нерадивым работникам, как надо трудиться. Или когда руки уже ныли от тоски по знакомому, дорогому делу.

Хорунна не была хозяйкой цеха – все здесь подчинялось ее матери. Но Хорунна была его частью. Не существовало здесь уголка, куда бы не проник ее цепкий глаз. Не было изделия, какое бы не проверила натруженная рука.

Наверное, она не желала матушке смерти. И все же с опьяняющим предвкушением грезила, что когда-нибудь цех станет принадлежать ей. Ей и брату. И тогда-то уж она установит здесь свои порядки.

Только в цеху она забывала о своих изъянах. Здесь она что-то значила и чего-то стоила. Здесь ее знали и обычно даже считались с ее словом. Старые работники привыкли к ее особенностям. Стоило же выйти за порог – Хорунна переставала понимать, кто она и существует ли вообще. Копытная? Нет. Женщина? Тоже нет. Сукновал? Только он.

Хорунна упивалась тайной властью – она одевает город, колет и греет шерстью разномастные тела. Горожане кутаются в ее плащи и кафтаны. Они даже не задумывались, что без «той самой уродки» ходили бы голые. Но их не волновало, полезна ли Хорунна – они видели лишь ее изъяны.

Кто-то считал, что семья Квинта слишком высоко поднялась для сквернородых. Многие чистокровые копытные отказывались работать на их сукновальне. Если б не репутация семьи Квинта, доходы цеха могли бы вырасти вдвое, а то и втрое.

* * *

Цех потихоньку оживал. Приходили первые работники, начиналась привычная рутина.

Как обычно, Хорунна должна была проверить, в порядке ли все механизмы. Но сначала предстояло зайти к брату. В кулаке Хорунна сжимала сверток бересты – ей не терпелось показать брату новую идею.

Когда Хорунна вошла в кабинет Деона, у его стола рыдал работник. Она узнала валяльщика Джуро из народа панд. Черные пятна вокруг глаз на белоснежной коже, круглые уши. Из-под штанов чернели поросшие шерстью звериные лапы.

– Я ж с сегодняшнего дня завязал, ну ни капельки! – рыдал Джуро. – На святом камне поклясться могу!

Но отстраненный Деон сидел за столом у скалистой стены, будто ничего не происходило. Казалось, они оба даже не заметили вошедшую Хорунну. Из-под ледяной корки лица Деона сквозила брезгливость:

– Ты уснул лицом в ручье у сукновального колеса. Скажи спасибо, что вытащил тебя, дурака. – Он даже не поднял глаз на работника. – Мне в цеху пьяницы не нужны.

Деон выложил на стол пару крупных мешочков с каменной солью.

– Забирай расчет и уходи.

Молча наблюдая за развернувшейся драмой, Хорунна залюбовалась братом. Как же она хотела походить на него – непреклонный, решительный, вечно занятой. Такого не пронять слезливыми речами. Хорунне стало жаль Джуро – он неплохо работал, когда не перебирал с сидром. И все же ее брат никогда не ошибался.

Деон был молодым мужчиной из народа оленей. Брови вечно сдвинуты к переносице, гордые скулы напряжены. Голову венчали похожие на ветви рога. Основание одного из них тоже сковало свинцовое кольцо клейма. На строгом лице Деона рассыпались светлые оленьи пятна. Он носил короткие, до колен, сужающиеся штаны – как и все мужчины в царстве. Из-под штанов виднелись оленьи ноги, кончающиеся копытами. Темно-кобальтовый жилет поверх рубахи отливал шелковым блеском.

Деон пошел в олений народ отца, а Хорунна – в мать-серну. Народностью дитя всегда походило в одного из родителей. Редко – в бабок или дедов.

От деда Деон взял талант дельца и переговорщика. А вот строгость и прохладу унаследовал от матери. Полузвери, казалось, слушались Деона с первого слова. Что уж говорить – для многих он был образцом достоинства, ума и стати. Ни много ни мало, гордость семьи. В цеху Деон управлял работниками, а их мать, госпожа Долороса, считала прибыль и убытки.

Хорунна молчала о том, как болезненно ей не доставало старшего брата. Но проявление чувств в семье Квинта считалось слабостью. Хорунна ощущала любовь брата, лишь когда они вместе занимались сукновальней.

Джуро продолжал рыдать и нести невнятные мольбы, которые все больше переплетались с угрозами. Но Деон оставался непоколебим.

– Ну вы хоть, младшая хозяйка, не губите! – Джуро вцепился Хорунне в край шерстяного платья, но та лишь отпрянула.

– Если господин Деон и госпожа Долороса распорядились – значит, так надо, – подражая голосу брата, холодно ответила Хорунна.

Скулящий работник соскреб со стола расчет и исчез.

Деон открыл сундук и принялся взвешивать деньги – мешочки с солью, специями, семенами и бронзовыми пластинками – так невозмутимо, будто сейчас не произошло ничего особенного. Его глаза сосредоточенно щурились на весы.

– Да убережет тебя Земля, Деон. Я по делу.

– По-другому у тебя и не бывает. И тебя Земля убережет, – заговорил Деон, даже не подняв на Хорунну глаз. – Очень хорошо, что ты зашла. Мне тоже нужно тебе кое-что сказать.

– Давай я первая. – Хорунна нетерпеливо шагнула к столу и развернула берестяной сверток. На нем была выцарапана какая-то схемка.

Деон нехотя оторвался от мешочков. Нахмурившись, он попытался разглядеть чертеж. Но тут же закатил глаза, поняв, чего опять хочет от него сестра.

– Если бы сделать пристройку к цеху вот тут, южнее… – затараторила Хорунна, указывая пальцем в схему. – У нас там место пустует. Тогда получится переместить туда прядильщиков. Им света не хватает – они уже себе все глаза попортили. А у красильни вообще дышать невозможно – ее надо отодвинуть подальше и дать больше места.

Деон терпеливо выдохнул:

– И чего тебе все неймется? Работаешь – и работай. Да и с каких пор тебя волнуют глаза прядильщиков? У тебя другие обязанности!

– С таких пор, что жаловаться они теперь начали мне! Ты постоянно в разъездах до гильдии и лавок! Матушка в последний месяц сама не своя. В общем, работники начинают со мной… разговаривать, – последнее слово Хорунна прошептала со страхом. – А я – ну не могу я с полузверьми, не лажу совсем. Твоих умений, прости, мне не перепало. Я одиночка. Так что избавь меня от лишнего общения, прошу! Ты верно заметил – у меня другая работа.

Деон устало сжал пальцами переносицу:

– Эти твои перестановки… Послушай, я и так с трудом уговорил матушку на твою прежнюю авантюру. Она убеждена, что ткать надо по старинке, как копытные делали веками. Я убедил ее лишь чудом богини. Ты же знаешь, как тяжело наша мать относится к переменам. Особенно теперь.

– Ткацкий станок, который работает раза в два быстрее, – это не авантюра! – Хорунна вспыхнула от несправедливости. – Потом весь цех такими уставишь.

– Хорошо. Но что я могу против матери? Ее слово здесь перебьет сотню моих! – спорил Деон и был прав. В царстве Земли часто все решала главная женщина рода. – На еще одно новшество она не согласится. К тому же в последнее время она совсем не в себе от горя. Ну, ты и сама видишь… Либо ходит по цеху со стеклянными глазами, как призрак. Либо срывается и орет на работников без повода. У нашей матери никого ближе ее отца не было. Все-таки всего месяц прошел. Поберегла бы ее!

Хорунна отстраненно скрестила на груди руки:

– Каждый справляется с горем по-своему, Деон. Скорбит не одна матушка, – осторожно заметила она. – Только к чему бесплодное уныние? Я выбираю воздать честь нашему деду, улучшая его цех. Ты ведь и сам знаешь, что мы можем производить больше сукна. И вообще, многое улучшить. О нас больше узнают в других городах, а может, и в других царствах! Цеху нужны перемены. Ты ведь и сам мечтаешь об этом – не отрицай!

Кажется, глаза Хорунны загорались под вуалью, только когда та говорила о сукне. Деон, похоже, тоже это заметил и смягчился.

– Ладно, я подумаю, как можно преподнести это матушке, – вздохнул Деон, нехотя сворачивая бересту. – Наш дед и впрямь бы этого хотел. Он души в цехе не чаял, любил его больше, чем мы вместе взятые.

Деон спрятал бересту в один из сундуков, стоявших на лавке у стены.

Только благодаря деду – господину Диодоту – их семья занималась таким почетным делом. Шерсть была ремеслом копытной расы – пусть и сами потомки Диодота до конца к ней не относились.

Копытная раса – любимцы богини-Матери, ее наместники на земле. Почиталось любое их ремесло – резьба по рогу, сыроварение, кожевенное дело. А вот мясо рогатых животных никто не ел. Не по завету это – только Землю гневить.

Разговор перебила девичья болтовня за дверью. Она звучала громче, чем следовало. Хорунна и Деон невольно замолчали и прислушались.

– Ну как хорош хозяйский сын! Сухо́та девичья. Красив, как идол! Пусть и брюха не нарастил, как у настоящих богачей. Ну ничего, с годками заматереет еще. Эх, я б за него пошла! – щебетала работница. Хорунна узнала голос поломойки.

– Кто ж тебя возьмет! Он небось только с копытками готов.

– Так ведь он и сам только полукровка. Да и какая разница, не о том я сейчас. Я б его так окрутила, что взял бы! Одна только беда – сестрица его.

– А, брако́вка?

– Ну да. Как-то не хочется к красавцу-богачу такой довесочек.

Работницы захихикали.

– Ну ладно, тихо ты.

Сколько раз Хорунна слышала о себе гадости, а привыкнуть все никак не могла. Каждый раз как по живому. Только вот Деона, казалось, оскорбление сестры всякий раз задевало еще сильнее. Его точеные скулы напряглись от злости, стальные глаза вспыхнули гневом. Он вскочил из-за стола так, что едва не опрокинул стул. Деон вырвался из кабинета, преграждая работницам путь. Хорунна рванула за ним.

– Почему не за работой? – ледяным тоном осведомился Деон, скрещивая на груди руки.

– Так мы… это… Думали, хозяин, вы еще не тута… – невинно прощебетала та, что грозилась его захомутать. Кажется, девицы готовы были провалиться сквозь землю.

Хорунна узнала в работницах Тики – поломойку из народа мышей и И́лке – ткачиху с бледными крыльями мотылька. Видимо, мать мальчика, который сегодня проник к Хорунне в спальню.

Илке была последней работницей цеха из рас Ветра. Многие в царстве Земли больше не хотели иметь с крылатыми дел.

– Обе без обеда сегодня! – отрезал Деон.

Покрасневшие работницы быстро скрылись с глаз. Раздраженно ударяя копытами о пол, Деон вернулся в кабинет.

– Не слишком ли сурово? – засомневалась Хорунна, закрывая дверь изнутри.

– Ничего, в самый раз. Отрастили себе не языки, а метелки! Как будто змей ядовитых в цех понабрал. – Деон раздраженно зашагал по кабинету взад и вперед, как зверь в клетке.

Хорунна знала: брат стыдится ее. Но в то же время защищает – против воли матери. Она с виноватой благодарностью вскинула на Деона глаза. Он каждый раз смущался любых лишних проявлений своих чувств. Вот и теперь пытался поскорее придать покрасневшему лицу прежний деловитый вид.

Девицы стали липнуть к Деону, едва у него начали расти рожки. Но с каждой он оставался ледяной глыбой – сколько девок об него зубы обломало. Благопристойный копытный не должен ложиться с женщиной до свадьбы. А Деон всегда вел себя крайне благопристойно.

При мыслях о привлекательности брата Хорунну колола тайная зависть. Интересно, каково это, когда кому-то нравишься, когда о тебе мечтают? Парни всегда пугливо обходили Хорунну стороной.

У стола вытянулось вверх пустое бревно с полками внутри. Деон выхватил оттуда учетную книгу и хлопнул ею по столу. Пытаясь перебороть раздражение, Деон уселся и полистал страницы. Деловые записи всегда его успокаивали. Обмакнув в чернильницу перо, он внес пометку об увольнении Джуро.

– Так, а о чем ты хотел со мной поговорить? – вспомнила Хорунна.

Наконец, брат поднял на нее глаза. На Хорунну снова глядел прежний Деон из металла:

– Есть кое-что. Как бы ты ни избегала полузверей, сегодня тебе придется с ними общаться.

– Ты о чем? – Хорунна напряженно отступила назад.

– Вечером я еду в гильдию Шерстяных дел.

– Опять?

Подув на запись, Деон решительно захлопнул книгу.

– У внучки главы именины. Мы отправляемся втроем – ты, я и матушка. Прошел месяц с кончины нашего деда – положено снимать траур. Теперь с гильдейскими надо поддерживать отношения вместо него. Ты должна хотя бы показаться. Какая бы ни была. – Деон скорбно отвел глаза.

От ужаса Хорунна судорожно ухватила ртом воздух:

– Но вы всегда держали меня тут, в сукновальне! Только в храмы и пускали.

– Не мы, а матушка. Сейчас, когда деда не стало, все поменялось. Теперь мы владельцы цеха. Нам вот-вот выдадут знаки членов гильдии – мы перестанем считаться просто подмастерьями. Я обо всем договорился. – Деон глядел на Хорунну тяжело, будто его глаза наливал свинец. – Так что гильдейским надо нравиться. Смеяться над их шутками, распивать с ними сидр, поздравлять с праздниками всех их внучек, дочек, жучек.

Хорунна отказывалась это слышать:

– Но я-то вам там зачем? Получите знаки сами. А я просто буду работать! – Хорунна замотала рогатой головой. – Я бракованная, забыл? Полузвери никогда в жизни не примут меня, не посчитают своей! На что ты надеешься?

– И не такие в народ выбирались, с полузверьми дела решали. – Голос Деона притих, будто он не верил собственным словам. – Вспомни купца Хавеля.

– Это который из народа червей? Горбатый, мелкий? Оловом торговал?

– Он самый. Таким только детей пугать – а на всех пирах первый гость. Еще и под каждую юбку умудрялся залазить, старый развратник. – Деон брезгливо скривился.

Отчаявшаяся Хорунна рванула к столу и стукнула по нему побледневшим кулаком.

– Ну так потому что он из рас Земли. А я… Не понять кто! – Она не заметила, как перешла на крик.

Удар оказался сильнее, чем Хорунна ожидала. Чугунная подставка с погашенной лучиной, качнувшись, стукнулась о стол.

– У этого Хавеля все равно не было такого изъяна, как у меня! И я уже не о глазах. Матушка не зря все это время держала меня в цеху! Забыл? Я приношу только беды!

Удивленный Деон поглядел на упавшую лучину.

– Возьми себя в руки, Хорунна, – недовольно велел он, приподнимаясь над столом. – Пора взрослеть. Хватит себя жалеть. Перестань уже прятаться в этой большой суконной скорлупе. Ты думаешь, мир холоден только с тобой? Заблуждаешься, сестра. Рано или поздно тебе придется говорить с полузверьми. Я не всегда окажусь рядом, чтобы быть твоим голосом.

Хорунна растерянно отступила:

– Я говорю с полузверьми через дело! Сукно за меня все расскажет. Мне к этому добавить нечего!

Деон твердо уперся ладонями о стол. Его слова рубили, как секира:

– Ты еще юна, Хорунна, и не знаешь, как устроено общество. Здесь все решают личные отношения. Репутация. Любезность. Союзничество. Ты никто, если ты одна. Ты никто, если не располагаешь.

– Но я не одна! У меня есть ты и матушка. Моя Грелка… – бессильно возражала Хорунна. Вся она будто сдулась.

Стыд снова заставил Деона отвести глаза:

– Да, ты действительно… не такая. Но что может быть важнее цеха? Ради него ты должна выйти к народу. – Деон вернул подставку с лучиной на место. Собравшись с силами, он решил поставить точку. – К вечеру ты нарядишься в лучшее платье. Подготовишь для подарка одну из своих вышивок с узорами – с этими, как они… Что ты там постоянно вышиваешь…

– Чертополохи. – Хорунна понуро осела на лавку у двери. Ее худые плечи поникли, будто на них взвалили по мешку зерна.

Мгновение – и Хорунну оглушил жуткий звон. Осколки хлынули справа смертоносным водопадом – и все в сторону Деона. Окно разлетелось вдребезги. Что-то тяжелое отлетело из окна в угол кабинета.

В цеху уже не раз случались несчастные случаи с оборудованием – действовать приходилось молниеносно. Вот и сейчас тело Хорунны сработало само. Она даже не успела сообразить, что делает.

Хорунна кинулась под стеклянный дождь, заслоняя брата. Осколки ссыпались с нее, звеня об пол.

Стеклянная молния угасла так же мгновенно, как блеснула. Воцарилась звенящая тишина. Только осенний ветер со свистом врывался в кабинет сквозь остатки окна.

Деон даже не успел понять, что произошло. Сидя на стуле, он ошарашенно стряхнул с себя блестящие стекляшки. Глаза Деона немо поднялись на Хорунну, отгородившую его от окна.

Он побелел, как мрамор, и не мог вымолвить ни слова – как и Хорунна. В его неморгающих глазах застыл ужас за сестру.

Оцепенение вдруг спало с Деона. Он вскочил к Хорунне и смахнул остатки стекла с ее одежды. Они со звоном попадали на пол. Сзади раздутую душегрейку поверх платья изрезало несколько дыр.

– Ну как там, испорчена одежда? – неуверенно нарушила тишину Хорунна, пытаясь сделать вид, что ничего особого не случилось.

– Никакой крови… – со странной задумчивостью понял Деон.

Хорунна пожала плечами:

– Ну так у меня одежка в четыре слоя – вот стекла и не достали. Сам-то как?

В ответ Деон лишь молча кивнул. Он попытался спрятать ладони, на которых уже выступили красные капли.

Хорунна выглянула в разбитое окно, но кроме ошарашенных работников цеха под ним никого не было.

– Нет, – сощурился Деон, задумчиво глядя на Хорунну. – Я видел – кусок стекла попал тебе в кисть. Но оно тебя не ранило…

Фыркнув, Хорунна отмахнулась:

– И когда ты там успел все это разглядеть? Вот, гляди, руки как руки! – Хорунна покрутила ладонями перед лицом Деона. – Я не ранена, все со мной в порядке. Видно, стекло тупое. Или бросили слабо.

– Что бросили? – непонимающе нахмурился Деон.

– А ты не заметил? – посерьезнев, Хорунна направилась в другой конец кабинета и нашла, что искала. – Камень.

Мрачный как туча, Деон шагнул за Хорунной. Они оба задумчиво поглядели на откатившийся булыжник. Его обмотали нити.

– Это сделали не просто так, Деон, – мрачно заключила Хорунна. Она ухватилась за плечи, будто замерзла.

– Кому это могло понадобиться? – он недоуменно сморщил высокий лоб.

– Известно, кому. Крылатым ублюдкам, – злобно фыркнула Хорунна. – Кто еще может осмелиться на такой бедлам?

– Я бы не торопился с выводами, – потер скулу Деон. – В городе найдутся те, кому наша семья не по нраву. Чистокровным копытным.

Он нагнулся к булыжнику:

– На нем что-то есть. – Он поднял камень и покрутил в руках.

Хорунна побелела, когда поняла, что именно привязано к булыжнику. Деон вытащил из-под нитей вялый бутон чертополоха.

Хорунна вдруг сорвала с себя душегрейку так ожесточенно, будто она горела, и швырнула ее на стол. Вся ткань на ней была расшита чертополохами.

Колючий цветок – пурпурный, как стыд. Как яд, как тревога. Враждебный, надменный, противоречивый. Хорунну раздражал этот цвет – но она отчего-то упрямо носила на любой одежде тканные пурпурные заросли. И все в цеху знали об этом.

Хорунна забрала чертополох из рук Деона:

– Эта угроза. И предназначалась она лично мне, – задумчиво разглядывая цветок, поняла она. – Кто мог желать дурного такой, как я? Хм, да кто угодно.

На улице Хорунна проверяла, не просушилось ли сукно. По всему огромному двору у цеха полотна свисали с деревянных рам. Оценивая качество, она уткнула нос в шерстяную ткань, вдохнула любимый запах. Мыло, щелочь, ореховая скорлупа, немного звериного жира. Главное, чтобы плесенью не пахло.

Хорунна всеми силами пыталась притупить ужас перед предстоящим праздником с членами гильдии. Да еще этот проклятый камень… Она осмотрела место под разбитым окном, но не обнаружила ничего, кроме осколков.

Кто мог его бросить? В цеховой двор пробрался крылатый? Ведь не посмел бы камень швырнуть кто-то из работников. Или на это решился уволенный Джуро? Вряд ли: он обижен на Деона, а она не при чем. Тогда какую беду и от чьей руки ей грозило это предупреждение?

Несколько серн и пара оленей сонно щипали жухлую травку вокруг цеха. Среди них гордо расхаживал тотемный олень брата. Деон назвал его Венец – из-за роскошных рогов. Здесь же бродила пугливая Спица – тотемная серна матери.

Началась поздняя осень. В их северных землях в это время обычно уже давно лежал снег. Но только не в этом году. Впрочем, для дела оно и лучше: до морозов сукно можно сушить на улице, а остальное Хорунну и не беспокоило.

В последнее время небо над городом будто переменилось: потяжелело, словно бы даже поменяло цвет. Но в чем дело, Хорунна понять не могла. Впрочем, какая разница? Быть может, ей просто почудилось.

Она заметила Тайо – молодого работника из народа зебр. Все его юное, поджарое тело расчерчивали полоски. От лба до самой спины, как щетка, тянулась узкая полоска волос. По сторонам от них торчали уши. Черная кисточка хвоста лениво била по бедрам.

Для ворсования Тайо чесал ежовой шкуркой высохшее сукно. Хорунна окликнула его и недовольно ткнула пальцем в висящее полотно:

– Тайо! Это как пропустили? Тут же перекос и колтуны. А вот на том прокрасилось плохо. Куда только смотрите… – цокнула языком Хорунна, а затем указала на соседние полотна. – А вот те зеленые забирай, просохли.

Точный глаз Хорунны отлично примечал изъяны. Сукно должно было выглядеть безукоризненно.

* * *

Цех приткнулся к Ларец-горе на выселках, за городской стеной. Вместо крыши каменное здание покрывал цельный кусок коры исполинского ясеня.

К цеху пристроился небольшой дом семьи Квинта. Хорунне разрешалось заходить туда по праздникам.

Ларец-гора закрывала полнеба – оттого цех часто тонул в тени. Скалы кольцом обогнули столицу с трех сторон. Многие верили, что это не гора, а окаменелые остатки полого пня исполинского ясеня. Такого необъятного, что он смог вместить в себе целый город. Другие считали это байками – не может дерево вырасти размером с город.

Таких гор-колец и гор-пней в царстве Земли находили много. Но столица Глыбь заняла самую огромную из них. Крылатые говорили, что с воздуха Ларец-гора похожа на женское чрево, в котором вынашивается город.

Байки или правда – в любом случае таких огромных живых ясеней теперь точно было нигде не сыскать. Разве что по всему царству теперь росли внуки тех ясеней. Крошечные рядом с невероятными предками, но все еще внушительные в сравнении с другими деревьями. Такие разом не обнимут даже несколько полузверей.

Из горы бил ключ – входил в цех и тут же, отработав, покидал его. Ниже по склону ключ собирался в реку Вязь.

Глыбь распухла от жителей, прорвалась и брызнула вокруг себя многочисленными деревушками. С горного склона, на который взобрался цех, Хорунне открывались затуманенные окрестности. Чужие цеха, дома, пашни, рощицы, сады, речки.

Проверяя сукно, Хорунна ходила от одного развешенного полотна к другому – пока не дошла до дома семьи. К нему прилегали стойла – для тотемных и обычных серн и оленей. Тут же расположился зверинец, если работники пришли со своими тотемными животными.

Сначала Хорунна решила, что странные звуки ей послышались. Чей-то глупый смех, незнакомый мужской голос. Хорунна навострила козьи уши. Голоса доносились из стойла.

Сухая трава смягчала звук ее копыт: Хорунна тихо приблизилась к зданию, заглянула в щель дверного проема. Внутри и впрямь кто-то копошился.

Этих двоих Хорунна никогда раньше не видела. Меднокожий парень из народа коней обрядился в кафтан цвета вина. Он прижимал к балке какую-то растрепанную деваху. За ее спиной свился в игривое колечко беличий хвост. Драный передник, рыжие лохмы – выглядела девчонка лет на четырнадцать.

Тотемные животные тревожно били копытами и тихонечко блеяли, не понимая, что происходит. Хорунна присмотрелась: полуконь задрал девчонке слоеные юбки. Судя по всему, под ними ничего не было. Медная мужская кисть углубилась в тепло между девичьих ляжек. Он что-то горячо нашептывал прямо в дрожащее беличье ушко. Хвост полуконя нетерпеливо бил по его собственным бедрам. Деваха хихикала – визгливо и даже как-то скудоумно.

– Ну щи́котно! Ну хватит! – пищала она, кокетливо поколачивая его кулачком по плечу. Впрочем, отстраниться девица даже не пытаясь. В какой-то момент меднокожий схватил ее за пояс и повалил на сено, вызвав новый всплеск визгов.

Когда до Хорунны окончательно дошло, что тут творится, внутри нее все обледенело. Натыкаться на чужие непотребства давно стало ее проклятьем.

Хорунна ворвалась внутрь, словно ураган. Перед глазами плыло от гнева.

– В моем стойле? Рядом с тотемными зверьми?! – кричала она. – Беспутники! Сластолюбцы!

Поняв, что их разоблачили, рыжая испуганно пискнула. Поскорее спустив юбки до шерстистых лодыжек, она юркнула вон из стойла. Хорунна попыталась поймать полубелку, но та оказалась слишком прыткой.

– Да вы вообще кто такие?! – возмутилась Хорунна. В стойле остался только полуконь, поэтому отвечать предстояло ему. Только вот он почему-то не спешил рассыпаться в оправданиях.

В отличие от своей суетливой подружки, незнакомец просто поражал невозмутимостью. В каждом его движении сквозила вальяжность вельможи. Он даже не взглянул на Хорунну, словно ее здесь просто не было.

Вместо этого меднокожий с удивительным интересом разглядывал свою руку – по-мужски изящную, тяжелую от перстней. Пальцы все еще хранили на себе девичье тепло и влагу.

Полуконь поднес руку к губам. Его язык неторопливо облизнул пару пальцев. На его лице возникло такое задумчивое выражение, будто он смаковал вино.

– Облепиха, – с удивлением заключил меднокожий. Его глаза подернулись пеленой мечтательности.

Запах сена вдруг вызвал у Хорунны удушье, показался приторным. Она ощутила, как к горлу подкатывает ком тошноты. Перед глазами невольно встали отвратительные воспоминания.

Трудилась раньше у них на сукновальне парочка молодоженов – ну совсем отшибленные. За годы работы несколько раз заставали их в цеху за распутными делами. При том, к своему несчастью, чаще всех натыкалась на них именно Хорунна.

То в чулане жались, то голые плескались в ручье у цеха, то залезли прямо на бочки с красителями. А однажды Хорунна обнаружила наглецов, забавляющихся прямо в ее постели! После того случая пришлось сжечь матрас.

Сколько этих прелюбодеев журили, сколько раз штрафную плату взыскивали. Даже до жрецов Земли дело дошло – пришлось им жаловаться, чтобы вразумили. Молодожены каялись, клялись, что больше ни-ни, а сами… Как полоумные. Ничем их было не пронять. Терпел их дед Диодот только потому, что дело они свое очень уж хорошо знали.

Только вот и его терпение после одного случая кончилось. Последней каплей стало то, что наглецы как-то умудрились залезть на крышу их дома и начали сношаться прямо там! До тех пор, пока дощатая крыша не надломилась. Тут уж даже добрый дед не выдержал – выгнал обоих. А молодым, свалившимся, хоть бы хны – ни перелома.

Каждый раз, когда Хорунна заставала молодоженов за скабрезностями, она цепенела. Дерганья парочки в такие моменты ее просто отвращали. Она не понимала – и почему полузверей так тянет снять одежду, что-то высунуть или куда-то всунуть? Почему так не терпится кого-нибудь где-нибудь облизать? Что им там, в самом деле, медом намазано?! А еще Хорунна не понимала, отчего те сумасброды так пыхтели и стонали – особенно женщина. По ее лицу и голосу казалось, что ей больно. Тогда зачем она снова и снова соглашалась на эти глупости?

Внутри у Хорунны все сжималось от страха даже при одной мысли, что надо перед кем-то снять одежду. В их царстве ценились женщины дородные, пыщущие здоровьем и сытостью. Мягкие, раздутые, как тесто в кадке. Чтобы груди колыхались, чтоб живот выпирал. А бедра – так вообще чтоб с коромысло. А такую худышку, как Хорунна, кто себе захочет?

Жрецы Земли учили, что сношение нужно для чадородия. Других преимуществ Хорунна в этих глупых содроганиях не видела. А с учетом, что такая, как она, может тоже породить невесть кого… Хорунна все больше склонялась, что мужчина для нее так никогда и не отыщется. Состарится она в цеху – одно сукно ее ночами согреет.

Наверное, той парочке до ужаса не терпелось зачать дитя – другого объяснения Хорунна не видела.

Но что тогда этот полуконь? Зачем он трогал девушку ТАМ? Конечно, жрецы говорили, что частичка богини живет в женском лоне. Но вряд ли этот меднокожий искал богиню.

Для чего же тогда он трогал ту полубелку? От такого ведь она не забеременеет – уж Хорунну-то было не провести. Ей скоро исполнится девятнадцать – она уже кое-что да знала. Правда, практически все – благодаря той самой парочке. Подробности же рассказывали молодым жрецы перед свадьбой.

Из нахлынувших воспоминаний Хорунну вывел раздраженный голос полуконя. Незамысловатый, но такой сладкий леденец вынули прямо из его рта.

– Тебе не говорили, девочка, что зависть – грех? – задумчиво начал меднокожий. Его пальцы неторопливо снимали с кафтана прилипшие соломинки. – Ну чего, снаружи подождать не могла? Так хотелось подглядеть? А-а-а, или попробовать? Ну так потерпела бы тихонько в очереди – и тебя б не обделил. Кстати, твоими стараниями я сейчас совершенно свободен. Если уж тебе ТАК невтерпеж.

Таких похабностей Хорунне раньше никто сказать не смел. Меднокожий искривил рот в ухмылке. Она выглядела настолько паскудной, что Хорунна оцепенела. Винные глаза блеснули похотливыми искрами, оценивающе обдали ее с головы до копыт.

Хорунна опустила глаза на его штаны. Под бордовой тканью будто спряталась пихтовая шишка. Полуконь еще не остыл после конопатой девахи. А если теперь он захочет восполнить то, что недополучил?.. Нет, не посмеет – да и не пожелает.

По телу Хорунны пробежала волна страха. Она-то и отрезвила ее, вернув прежний гнев. Мгновенно приметив в стороне ушат воды, Хорунна решительно направилась к нему.

– Ну сейчас ты у меня остудишься… – пробурчала она под нос, намереваясь выплеснуть на голову наглецу все до последней капли.

Схватив ушат, Хорунна с гневом рванула обратно, чтобы окатить нахала, и… замерла рядом с ним в последний миг, облив разве что себя.

Внутренний голос отрезвил Хорунну. Глаза вцепились в детали одежды – в ней-то она понимала. Слишком уж дорого лоснилась парча. Слишком искусно расшиты бисером гранаты на кафтане. Слишком хорошими заколками перехвачена узкая грива, а конские уши – серьгами. Слишком дорогой медью окрашены копыта. Да и все какое-то не на здешний манер. Этот полуконь походил на избалованного сынулю какого-нибудь знатного толстосума. Хоть и воспитания дурнее у копытного Хорунна еще не встречала.

Нет, нельзя было совершить ошибку. С важными полузверьми шутки кончались плохо. А с важными копытными – втройне. Этот-то, в отличие от Хорунны, родился чистокровным. Иначе бы на его теле прикрепили колечко клейма, как у нее на роге.

Щурясь, Хорунна разглядывала медное лицо. Оно казалось поразительно знакомым, словно Хорунна раньше видела эти черты. И все же она была уверена, что встретила наглеца впервые.

И этот запах… Удушливый, приторный запах, который навязывался в нос. Миндальное масло, перемешанное с гарью. Хорунна тоже его откуда-то знала. Что-то пыталось пробиться в ее сознание сквозь пелену забытья. Хорунна чувствовала, что что-то упустила.

Так она и застыла с ушатом в руках и ступором в лице.

– Ну наконец-то догадалась подать мне воды. Эх, все-таки толковую прислугу теперь днем с огнем не сыщешь. Я давно говорил – всех вас плетьми надо драть! Для воспитания, – фыркнул меднокожий, принимая в руки ушат с водой. Прежде чем отпить, он приосанился. – Там, откуда я прибыл, дорогого гостя встречают серебряным кубком с медовым вином!

Хорунна нервно вздрогнула: в их землях запрещалось обсуждать порядки чуждых царств. На всех один устав – богини Земли.

Меднокожий добавил что-то на чужеземном языке – судя по тону, ругательство. Он запрокинул ушат к лицу – студеные струйки сорвались с гладкого подбородка.

– Там, откуда я, – заговорила Хорунна, как только преодолела новую волну шока. – Гости не обжимаются с девицами в чужих стойлах.

Отпивая, меднокожий удивленно вскинул из-за ушата фигурные брови, но, набрав в рот воды, не успел ничего ответить. Пользуясь этим, Хорунна добавила:

– А «дорогим» гостем ты стал только потому, что после ваших грешных утех придется сносить стойло!

– Иш, какая дерзкая, – напившись, он утер рукой рот и отставил на пол ушат. Несмотря на враждебность Хорунны, меднокожий оставался так же невозмутим.

– И я не прислуга, – процедила она сквозь зубы.

Полуконь задрал брови к самой гриве:

– В самом деле? – театрально удивился он. – А выглядишь как прислуга.

Он вновь оценивающе оглядел Хорунну с рогов до копыт, будто раздевая глазами. Она съежилась от неловкости, ощутив себя, как в передвижном цирке. Его взгляд остановился у нее на клейме – грубом кольце поверх рога. Но дольше пытливый взгляд пытался пробиться сквозь вуаль на ее лице.

Меднокожий сделал шаг к Хорунне и оказался к ней почти вплотную. Он шумно втянул ноздрями воздух у ее шеи. Хорунна вздрогнула.

– И пахнешь как прислуга, – с издевкой прошептал полуконь совсем близко – так, что она ощутила на шее его миндальное дыхание. Он растянул рот в ухмылке – на удивление хищной для коня. Рядом с лицом Хорунны опасно блеснули белоснежные, крупные зубы.

Хорунну уже потрясывало от шока, гнева и уязвимости. Перепады в поведении незнакомца напрочь сбивали с толку. Непредсказуемость всегда парализовывала ее. Больше всего в жизни она терпеть не могла все новое. Хорунна не понимала, что происходит и как сейчас она должна себя вести.

Она почувствовала: наглеца все это лишь забавляло. Он с самого начала понял, что она не прислуга. И знал, кто перед ним, а теперь просто издевался. Почему? Да потому же, почему и остальные.

– Хватит. Покинь мой цех, – наконец собравшись с силами, велела Хорунна. Ее голос дрожал тихим металлом. Тело сотрясалось. – Ты не только опорочил дом тотемных зверей моей семьи. Ты опорочил свою благородную копытную расу, когда собрался лечь с девушкой до брака. Ты недостойный копытный.

Полуконь цокнул языком, покачал головой.

– Какой высокий стиль, – протянул он, продолжая издеваться. – Уж не в жрецы ли собралась?

Казалось, смутить наглеца было невозможно.

– Прежде чем уйдешь отсюда, – так же холодно продолжила Хорунна, пытаясь не откликаться на уколы, – назови свое имя. Я хочу знать, чья семья больше не вхожа в мой дом. Чья семья не смогла воспитать достойного наследника.

Наглая ухмылка на лице меднокожего сменилась угрозой:

– Ты, козочка, говори, да не заговаривайся! Чтоб потом не пришлось жалеть о своих словах. О чести своей семьи бы лучше так пеклась!

Хорунна напряженно сглотнула. Так и не назвавшись, незнакомец опрокинул копытом ушат с остатками воды. Толкнув Хорунну плечом, он рванул к выходу.

Даже не обернувшись, она застыла на месте. Воздух заледенел в легких, от ступора она не могла выдохнуть. Хорунна пыталась осознать, что только что произошло. За стойлом рявкнул приглушенный голос полуконя:

– Я же велел тебе стеречь! Олух! – Прозвучал тихий шлепок, послышались вздох и оправдания.

Не чувствуя копыт, Хорунна отворила дверь на улицу. Рядом с полуконем согнулся тощий парнишка из народа летучих мышей – видно, его слуга. Некрасивый, с лысыми крыльями и угольной кожей. Его лицо скривилось от боли. Рядом со слугой приткнулась тележка с какими-то мешочками и горшками.

Прежде чем узнать у полуконя, когда наконец закончится нашествие незнакомцев, Хорунна увидела спешащего сюда брата. Ей показалось, что тот выглядел еще более хмурым, чем обычно.

Оказавшись рядом, Деон скупо поклонился меднокожему и церемонно заговорил:

– Почтенный господин Гордай из семьи Халькинон. Да сохранит тебя Земля. Рад встречать тебя здесь. Но, признаться, я ждал тебя завтра. – В строгом лице мелькнуло удивление. Он перевел глаза на Хорунну. – Вижу, ты уже познакомился с моей сестрой Хорунной.

Халькинон… Когда она услышала это имя семьи, ее ноги едва не подкосились. В ушах зазвенело. Она оперлась рукой о бревенчатую стену стойла. Так вот откуда она знает лицо полуконя. Так вот чью семью она оскорбила.

Меднокожий наглец оказался не просто сыном какого-то богача. Он являлся наследником одного из четырех верховных жрецов Земли. Власть в столице и ее окрестностях принадлежала именно им.

Халькинон. Конечно, Хорунна прекрасно помнила отца семейства – знаменитого и благородного судью. Ходили слухи, что жрец Земли стыдился сына за его мерзкие выходки. О матери Гордая Хорунна мельком слышала лишь то, что та умерла годы назад. Правда, высокое имя этой семьи было не единственным, от чего копыта перестали держать Хорунну…

Она учтиво склонила перед Гордаем рогатую голову. Как бы он ни пытался унизить ее, Хорунна не должна была грубить сыну верховного жреца. Хотя разница между омерзительным отпрыском и его благороднейшим отцом просто поражала. Кажется, они ничем не походили друг на друга, кроме народности и черт лица.

– Чудное выдалось знакомство с твоей сестрой, Деон, – ослепительно улыбнулся Гордай. – Не согласна, драгоценная Хорунна?

– Главное, что без рукопожатий… – едва слышно буркнула она себе под нос, помня, где совсем недавно побывали пальцы Гордая.

– Сестра, господин Халькинон – молодой купец. Из дальних земель он привез образцы редких красителей для нашего сукна, – пояснил Деон. – Прими образцы и опробуй их. Сотрудничество с господином Халькиноном будет на тебе.

Что-то внутри Хорунны рухнуло. Она уже открыла рот, чтобы возразить, но ее, к удивлению, опередил Гордай.

– Она? – Полуконь смерил Хорунну надменным взглядом. – Что девчонка может понимать в делах? Я рассчитывал, что мы все обсудим с тобой, господин Квинта.

Последние слова Гордай произнес будто с издевкой. Впрочем, Деон, как всегда, оставался самой невозмутимостью и «не заметил» наглости купца.

– Госпожа Хорунна – не девчонка, – с учтивой прохладой пояснил Деон. – Она мастер суконного дела. Все в нашем цеху исключительно ценят Хорунну. И именно она здесь ответственна за качество и свойства материалов. А еще дорогая Хорунна – член моей семьи. Прошу и тебя уважать ее, Гордай, – хотя бы ради нашей былой дружбы.

Деон посмотрел на купца с неодобрением. Хорунне показалось, что этот холод был связан с чем-то бо́льшим, чем колкости в ее сторону.

– Не знала, Деон, что ты водил дружбу с цветом столицы. – Хорунна попыталась пригасить язвительность, но получилось плохо.

– Наш Деон полон сюрпризов, – мерзко усмехнулся Гордай.

И когда только Деон успевает налаживать все эти связи? И главное, как? Хорунна попыталась припомнить, чтобы он хоть когда-то в прошлом дружил с Халькиноном – и не смогла. И отчего ее брат согласился сотрудничать с этим грубияном?

Разум отмахивался – о чем тут думать? Все и так ясно. Он сын верховного жреца – кто посмеет отказать такому? Но что-то иное заставляло Хорунну сомневаться. В голову лезли дурацкие мысли: что, если этот мерзавец чем-то угрожает ее брату? Такой бы мог.

– Вашими красителями давно надо заняться, – сморщился Гордай. – А то у вас такие цвета скучные!

«Скучно тебе будет в темнице, если не перестанешь сюда таскаться», – ответила бы Хорунна Гордаю, не окажись он благородных кровей. Впрочем, о чем она? Таких, как он, в темницу не бросали. Богоизбранная копытная раса – так еще и сын жреца.

– А разве такие вопросы не должны решаться через гильдию? – попыталась помешать сделке Хорунна. – Ведь здесь столица, а не какое-нибудь захолустье. Мы цивилизованные полузвери и уважаем гильдии.

Деон многозначительно взглянул на Хорунну, намекая, чтобы она замолчала:

– Господин Халькинон оказывает нам честь. Мы не нарушаем правил уважаемой гильдии. Эти товары мы може