Сборник рассказов. Книга 6
Не время для Ангела
Ольга Петровна, четырежды бабушка и обладательница звания «Ветеран труда», вышла из булочной с таким выражением лица, будто только что лично разгромила фашистский штаб, а не выбрала буханку «Дарницкого» получше. Щёки пылали, в глазах сверкал огонь ревности. Причиной всему была та самая продавщица, Людочка. Молодая, румяная, с двумя ямочками и взглядом, который, по мнению Ольги Петровны, был насквозь пропитан коварством и похотью.
— Григорию Ивановичу булочку, Ольга Петровна? — сияя ямочками, спросила Людочка. — Наш постоянный покупатель! Он вчера говорил, что у меня самые свежие.
— У нас, Людмила, в доме всегда всё самое свежее, включая меня! — отрезала Ольга Петровна и, хлопнув дверью, удалилась, оставив за собой шлейф негодования и запах свежего хлеба.
Дорога домой была традиционным монологом.
— Кобелина доисторический! — шипела она, швыряя под ноги воображаемому Григорию Ивановичу опавшие листья. — Мачо на пенсии! Соблазнитель из прошлого века! И эта Людочка… смотрит, как будто он не на пенсии, а в самом расцвете сил! А медсестра из скорой, которая ему давление меряла? «Ой, Григорий Иванович, какой у Вас пульс бодрый!» Бодрый… Я ей покажу бодрый! И соседка Марья Сергеевна с её «А Ваш Гриша такой галантный, помог сумку донести…» Галантный! Сумку! Ясно всё!
Григорий Иванович, объект этих пламенных тирад, был мужчиной спокойным и мудрым. Пройдя через войну, работу на заводе и воспитание троих детей, он научился главному: кивать, поддакивать и тихо радоваться мелочам вроде удачно сваренного супа или возможности посидеть на балконе с газетой. Он давно привык, что его Оленька — это такой уникальный гибрид боевой подруги и оперативного дежурного по его личной жизни. Он даже находил в этом некую прелесть. По крайней мере, скучно ему никогда не было.
Войдя в квартиру, Ольга Петровна с ходу начала операцию «Выявление и обезвреживание».
— Гриша! Иди ужинать! — громко скомандовала она, снимая пальто.
Тишина.
— Григорий! Ты где? Опять у Марьи Сергеевны сумки носишь?
Снова тишина. Нехорошая тишина. В квартире пахло валерианкой и старым паркетом, но не было слышно привычного шуршания газеты или ворчания телевизора.
Сердце Ольги Петровны, привыкшее биться в ритме «ревность-ярость-забота», дрогнуло. Она прошла в гостиную, заглянула на кухню. Везде был идеальный порядок, но мужа не было. Оставалась спальня.
Она подошла к двери и замерла. Сквозь щель доносилось тихое, ровное дыхание.
«Спит, — с облегчением подумала она. — Старый уже, конечно, устал».
Она уже хотела тихо прикрыть дверь, чтобы разогреть ему ужин, как вдруг уловила ещё один звук. Лёгкий, едва слышный шелест, похожий на шорох крыльев мотылька.
Ольга Петровна медленно, как сыщик из старого детектива, приоткрыла дверь.
И обомлела.
Григорий Иванович лежал на кровати, укрытый своим старым байковым одеялом. Лицо его было бледным и необычно спокойным. А рядом, на краю кровати, сидела женщина. Незнакомая, очень красивая. И вся в чёрном. Длинное, струящееся платье, напоминающее ночное небо без звёзд. Тёмные, блестящие волосы. Лицо — совершенное, но холодное, будто высеченное из мрамора. Она сидела, склонившись над Григорием Ивановичем, и её тонкая, бледная рука лежала на его лбу.
В голове у Ольги Петровны что-то щёлкнуло. Все подозрения, все её «Кобелины доисторические» и «мачо на пенсии» — всё это оказалось правдой! И не с продавщицей, не с медсестрой, не с соседкой! С какой-то аристократкой в чёрном! Прямо в их спальне! Пока она, Ольга Петровна, героически выбирала ему хлеб!
Ярость, горячая, слепая и знакомая, поднялась из самого нутра. Все 70 лет, 50 из которых были совместными, взорвались в одном крике.
— Ах ты, старый развратник! Да как ты смеешь! Прямо в нашей спальне! Вон отсюда, хищница!
Незнакомка медленно подняла голову. Её глаза были тёмными и бездонными, в них не было ни смущения, ни страха, лишь лёгкое, почти научное любопытство. Но Ольга Петровна уже ничего не видела. Она окинула взглядом комнату в поисках оружия. Первое, что попалось под руку, был её же собственный тапочек. Не простой тапочек, а ортопедический, с массивной деревянной колодкой, её главное орудие в борьбе с натоптышами и, как выяснилось, с непрошеными любовницами.
— Вон, я сказала! — прогремела Ольга Петровна и, размахнувшись, запустила тапочком в незваную гостью.
Тапочек, описав в воздухе дугу, пролетел сквозь женщину в чёрном, будто сквозь дымку, и с глухим стуком угодил в шкаф. Но эффект был достигнут. Женщина в чёрном медленно поднялась. Её лицо выражало не столько обиду, сколько крайнее изумление, будто бухгалтера на серьёзном совещании вдруг облили водой из пистолета.
— Я… я пришла по своему делу, не мешай, — произнесла она голосом, похожим на звон хрустального колокольчика, но Ольга Петровна её уже не слушала.
— Знаю я ваши дела! А ну, марш отсюда, пока я тебя веником не выгнала! Я тебя к моему Грише на порог не пущу!
Она схватила со спинки стула свою домашнюю кофту и принялась размахивать ею, как пращой, пытаясь оттеснить незнакомку к выходу. Та, всё так же с выражением глубочайшего недоумения, отступала. Казалось, её не касались взмахи кофты, но сама ярость Ольги Петровны, её абсолютная, не подлежащая сомнению уверенность в том, что она выгоняет соперницу, создавала невидимый барьер.
Наконец, женщина в чёрном оказалась в дверном проёме. Она на мгновение задержалась, ещё раз посмотрела на Ольгу Петровну своими бездонными глазами, и… растворилась. Просто исчезла. Не ушла, не вышла — исчезла, как сон. В воздухе лишь на секунду повис лёгкий аромат озона и увядших гвоздик.
Ольга Петровна, тяжело дыша, опустила кофту. Победа. Враг повержен. Соперница ликвидирована. Она повернулась к кровати, готовая продолжить разбор полётов с мужем.
— Ну, Григорий Иванович, объяснись! Кто это была?
Но Григорий Иванович не объяснялся. Он лежал с закрытыми глазами. И вдруг он пошевелился. Медленно, с трудом приоткрыл веки.
— Оленька? — прошептал он хрипло. — Ты что это шумишь? Мне спать хочется. Что-то голова кружится…
Ольга Петровна подошла ближе. Глянула на него пристально. Лицо постепенно приобретало привычный цвет, дыхание стало глубже.
— Ничего, — отмахнулась она, но уже совсем другим тоном, с внезапно нахлынувшей тревогой. — Показалось. Полежи. Я тебе чаю с малиной принесу.
Она накрыла его одеялом побольше и вышла из комнаты, чувствуя странную опустошённость. Ярость ушла, а на её месте возникла какая-то непонятная тревога. Она подняла свой тапочек и вдруг заметила на нём странный налёт — будто тонкий-тонкий слой инея, который быстро таял у неё на ладони, а затем и вовсе исчез.
В тот вечер Григорию Ивановичу стало заметно лучше. Он даже съел тарелку куриного бульона и посмотрел новости, периодически косившись на жену, которая вела себя как-то непривычно тихо.
А ночью Ольге Петровне приснился странный сон. К ней подошла та самая женщина в чёрном.
— Вы весьма энергичная особа, — сказала она без упрёка, скорее с констатацией факта. — Я — Азраил. Ангел, обрывающий земное существование. Я приходила за душой Вашего супруга. Его время истекло.
Ольга Петровна даже во сне не растерялась.
— Какое ещё время! — фыркнула она. — Он мне на даче грядки ещё не вскопал! И внуки с ним в шахматы не наигрались! И… и я его ещё не… не до ревновала!
Ангел склонил голову набок.
— Ревность… интересное чувство. Оказывается, она может не только разрушать, но и спасти. Вы своей яростью создали такой мощный энергетический всплеск, что сбили все мои настройки. Ваш муж получил отсрочку. Небольшую. Используйте её с умом.
Утром Ольга Петровна проснулась с ясной головой. Она подошла к окну. Григорий Иванович, как ни в чём не бывало, копался на балконе в своих цветах.
Она долго смотрела на него. На его сгорбленную спину, на седые виски, на привычные, любимые руки. И вдруг она поняла, что та холодная красавица в чёрном была не соперницей. Она была куда страшнее. И куда серьёзнее.
В тот день всё было иначе. Когда Григорий Иванович вернулся с прогулки, Ольга Петровна не спросила, не болтал ли он с Марьей Сергеевной. Она просто сказала:
— Гриша, иди, я тебе щи разогрела. Твои любимые, с кислой капустой.
Он удивлённо на неё посмотрел.
— А Людочка из булочной не передавала ничего? — по старой памяти поинтересовался он.
Ольга Петровна лишь махнула рукой.
— Какая Людочка! Садись, старый мачо, ешь, пока горячий.
И в её голосе не было ни капли ревности. Была только твёрдая, пронзительная решимость. Она отбила его. Не у какой-то там соседки. У самого Ангела Смерти. И теперь она твёрдо знала — просто так, по пустякам, она его никому не отдаст. Ни продавщицам, ни медсёстрам, ни даже ангелам. Потому что её Гриша — это её Гриша. И точка. А ангелам, если что, придётся иметь дело с ортопедическим тапочком.
Потусторонний приворот
Оксана всегда была из тех, кто верил в силу желания, даже если это желание граничило с безумием. Её любовь к Гарику была не просто чувством — это была всепоглощающая потребность, которая не признавала никаких преград, даже законов физики или морали.
Гарик, высокий, с глазами цвета грозового неба, был недосягаем. Он видел в Оксане милую, но немного навязчивую подругу, а её сердце сжигала страсть, которую он не мог понять.
— Он должен быть моим, — шептала она ночами, перелистывая пожелтевшие страницы старой книги, купленной на блошином рынке у подозрительной старухи.
Книга обещала нерушимые узы и вечную привязанность. Цена, указанная в тексте, была расплывчатой: «Жертва, равная желанию».
Оксана решила, что её желание стоило всего. Что бы ни потребовалось, она готова на всё.
Ритуал был назначен на ночь Летнего Солнцестояния, когда, как гласила книга, граница между мирами истончается. Она выбрала заброшенный дачный домик на окраине города, место, где никто не задаст лишних вопросов. Свечи, травы, кровь.
Своя, конечно, ведь это же для любви!
А, самое главное, личная вещь Гарика — старая кепка, которую он забыл у неё после совместных поездок за город.
Когда она начала читать заклинание на латыни, воздух в комнате загустел. Пламя свечей вытянулось неестественно высоко, приобретая синеватый оттенок. Оксана почувствовала прилив нечеловеческой энергии, будто все её жизненные силы устремились в горло, чтобы произнести слова заклинания.
Но что-то пошло не так. Возможно, она неправильно произнесла одно слово, или, сила, которую она призвала, была слишком древней и не подлежала контролю. Вместо того чтобы связать Гарика с ней невидимой нитью, ритуал высвободил нечто разрушительное.
Из центра круга, где лежала кепка, вырвался столб огня. Он был не горячим, а ледяным, обжигающим душу. Оксана успела лишь вскрикнуть, увидев, как её собственная плоть начинает таять, превращаясь в пепел. Последнее, что она увидела, были молящие глаза Гарика на фотографии, которую она держала в руке.
***
Гарик проснулся от резкого запаха гари и дыма, который, казалось, проник даже сквозь закрытые окна его квартиры. Он не мог понять, что это, но внутри забила тревога. А в голове лишь одно имя - Оксана… Он не виделся с ней несколько дней. Последний раз, когда она звонила, звучала странно возбужденной.
Он подошёл к открытому окну и вгляделся в ночной город. Пожарные машины уже мчались в сторону дачного поселка, который располагался в паре километров от его дома. Сердце пропустило удар.
К утру новость облетела небольшой городок: в старом дачном доме произошёл пожар, вызванный, по предварительной версии, неумелого обращения с огнём. Найдены были лишь обугленные останки, которые с трудом удалось идентифицировать как принадлежащие Оксане.
Гарик не верил в случайный пожар. Он чувствовал вину, хотя и не понимал, за что. Он не любил её так сильно, как она его, и теперь она мертва.
На похоронах он стоял отстранённо. Всё казалось нереальным, словно он смотрел фильм. Но когда он уходил с кладбища, огромный грузовик, перевозивший стройматериалы, резко потерял управление. Гарик шёл по тротуару, в десяти метрах от него. Он услышал визг тормозов, обернулся и увидел, как многотонная машина пролетела мимо него, сметая рекламный щит, и врезавшись в стену здания. Если бы он замешкался на секунду, его бы просто размазало.
— Как я увернулся? — прошептал он, дрожа.
***
После похорон жизнь Гарика превратилась в кошмар, пронизанный зловещими совпадениями. Это было не просто невезение; это было целенаправленное, злобное преследование Ангела Смерти.
Он переехал в новую квартиру, подальше от старых мест. На третий день он решил спуститься в магазин за кофе. Он шёл мимо новостройки, когда внезапно, прямо над ним, кто-то в пылу ссоры выкинул из окна телевизор. Он с грохотом пролетел вниз, едва не зацепив его голову. Люди закричали, но Гарик стоял в оцепенении.
Он начал замечать, что опасность всегда настигала его, когда он думал об Оксане. Стоило ему вспомнить её лицо, смех, как она старалась всегда быть рядом, как его жизнь оказывалась под угрозой.
Однажды он шёл по улице, где велись масштабные ремонтные работы. Строительные леса, высотой в пять этажей, стояли вдоль старого здания. Гарик шёл, уткнувшись в телефон, и тут же услышал жуткий скрежет. Он инстинктивно отпрянул назад, и в ту же секунду, на том самом месте, где он только что стоял, с грохотом обрушилась секция лесов. Металлические прутья вонзились в асфальт.
Гарик сейчас совершенно не думал об Оксане. Но сейчас, что-то магическим образом изменилось. Он начал тосковать о ней.
Сначала это было едва заметное щемящее чувство где-то в районе солнечного сплетения, лёгкое, как дуновение ветра. Он списывал это на усталость, на напряженный график работы, на что угодно, лишь бы не признаваться себе в истинной причине. Ведь Оксана… Оксана была просто знакомой, забавной и искренней, но не более.
Потом тоска начала приобретать более отчётливые формы. Он стал замечать, что ловит себя на мысли о ней, когда смотрит на закат или слушает любимую музыку. Её смех эхом отдавался в его голове, а её шутки вдруг показались ему невероятно остроумными. Он начал вспоминать детали их разговоров, её жесты и выражение лица.
Оксана стала его наваждением, его музой, его… любовью?
После мысли, что он хочет присоединиться к ней, он понял:
«Она тянет меня за собой», — в ужасе прошептал парень.
Это было похоже на приворот, но приворот не сработал в том смысле, в каком его хотела Оксана. Его душа, по какой-то причине, оказалась связана с её неупокоенным духом. Девушка сгорела, но её нереализованная, яростная любовь осталась привязана к нему, и теперь она искала их воссоединения — в потустороннем мире.
***
Гарик забаррикадировался дома. Он перестал выходить, заказывая продукты с доставкой и работая удаленно. Он жил в постоянном напряжении, ожидая, когда следующий предмет упадёт или проводка замкнёт.
Он пытался найти ответы. Он листал интернет, ища информацию о неудачных приворотах, о гибели людей в огне. Он наткнулся на форумы, где обсуждались подобные мистические инциденты. Там говорилось: если ритуал был прерван или проведён неправильно, душа колдующего может остаться в ловушке между мирами, притягивая к себе объект своей страсти за собой.
«Чтобы разорвать связь, нужно упокоить её душу», — гласил один из постов. — «Но если она не хочет уходить, она потянет тебя за собой».
Гарик решил, что ему нужно вернуться туда, где всё началось, — в сгоревший домик. Это было страшно, но оставаться здесь, в ожидании неизбежного, было ещё хуже.
Он приехал на место трагедии поздней ночью. Дом представлял собой груду чёрных, обугленных развалин. Воздух был тяжёлым, пропитанным запахом золы и чего-то сладковато-гнилостного, как увядшие цветы.
Он вошёл в то место, где когда-то была комната с ритуалом. Воздух здесь был неестественно холодным.
— Оксана! — крикнул он, и его голос прозвучал хрипло и чуждо.
Тишина. Затем слабый, еле слышный шёпот, который, казалось, исходил из самого воздуха:
— Гарик… ты пришёл…
Он увидел её. Полупрозрачный силуэт, сотканный из дыма и теней. Он был виден только периферийным зрением, но когда он смотрел прямо, он исчезал.
— Я не могу быть с тобой, Оксана. Ты мертва. Я жив, — сказал Гарик, стараясь говорить твёрдо, чтобы не выдать ужас, пронизывающий до костей.
Силуэт вспыхнул, и вокруг него закружился мелкий пепел.
— Ты не понимаешь! Мы должны быть вместе! Я отдала всё, чтобы быть с тобой! Ты не можешь меня бросить!
Внезапно, обгоревшая балка, висевшая над ним, начала раскачиваться. Это был не ветер, это была её ярость.
— Я не бросал тебя! Ты сама сделала это с собой! Твоя любовь меня убивает!
Гарик упал на колени, закрывая голову руками. Он чувствовал, как его энергия утекает, как его тянет к ней. Это было похоже на погружение в вязкую смолу.
В отчаянии, Гарик искать вещь с помощью которого девушка хотела привязать его к себе. Она должна была быть где-то здесь, среди обломков. Если она была центром ритуала, то она могла разорвать связь с Оксаной.
Он начал лихорадочно рыться в золе, игнорируя жгучее ощущение холода и шёпот, который теперь превратился в завывание.
Наконец, его пальцы нащупали что-то похожее на кепку. Он вытащил её. Она была почти полностью уничтожена, но по центру оставалось что-то вроде черного, затвердевшего угля — место, где концентрировалась магия.
Призрак Оксаны завис прямо над ним. Он был почти материален, и Гарик увидел её лицо — не то милое, которое он знал, а выражение боли и безумия.
— Не трогай это! Это моё! — прошипел фантом, и в этот момент Гарик почувствовал физическую боль — будто его сердце сжали тисками.
Он понял, что если он уничтожит этот остаток, он освободит себя. Но он также уничтожит последнюю частичку Оксаны, ту, что привязана к этому миру.
— Прости меня, Оксана, — прошептал он.
Гарик поднял обугленную кепку и, глядя прямо в призрачные глаза Оксаны, произнёс:
— Я не могу любить тебя так, как ты хочешь. Но я прощаю тебя за то, что ты сделала. Я отпускаю тебя. Иди с миром.
Он прочитал заклинание из интернета и поджёг кепку.
Как только слова сорвались с его губ, призрак Оксаны замер. Ярость в ее глазах сменилась удивлением, а затем — глубокой, всепоглощающей печалью. Силуэт начал распадаться не в дым, а в светлые, тёплые искры, похожие на светлячков. Эти искры медленно поднимались вверх, пробиваясь сквозь дыры в крыше, устремляясь в ночное небо.
Холод исчез. Воздух стал свежим, пахнущим мокрой землей после дождя.
Гарик остался один среди руин. Он чувствовал себя опустошенным, но впервые за долгое время — свободным. Он выбрался из руин и пошёл прочь, не оглядываясь.
На следующий день он проснулся в своей квартире. Он не боялся, что на него упадет шкаф или прорвёт трубу. Парень впервые за много недель посмотрел в окно и увидел обычное, серое, но безопасное утро.
Он знал, что настоящая любовь не требует жертв и не подчиняется принуждению. Она либо есть, либо её нет.
Гарик жил дальше. Иногда, в тихие моменты, он вспоминал Оксану — ту, что любила слишком сильно. И каждый раз, когда он вспоминал её, он чувствовал не страх, а лёгкую, светлую печаль. Она нашла свой покой, и, наконец, он нашёл свой.
Нужна наследница!
Старая Мара, чьи колени скрипели громче, чем телега с капустой на ухабистой дороге, сидела на своем любимом пне у кромки Чёрного Леса и горько вздыхала. Вздыхала она так, что у ближайших ворон начиналась миграция, а у леших пропадал аппетит.
Маре было, по самым скромным подсчетам, сто тридцать семь лет. Вроде бы и срок приличный, пора бы ей, как говорила её покойная тётушка Варвара, «с почётом уйти на пенсию, то есть, в небытие». Но была одна досадная, чертовски досадная загвоздка.
Дар. Магический, могучий, доставшийся ей от прапрапрабабки, которая, по слухам, однажды превратила Змея Горыныча в трехголовую ящерицу. Дар этот нужно было передать. Иначе – полный коллапс, с последующим взрывом и разрывом временного континуума, который, по расчётам Мары (она всегда была хороша в точных науках, особенно в алхимии и предсказании плохих урожаев), мог бы стереть с лица земли половину их деревни, Заозёрка. А Мара хоть и ведьма была, но к соседям относилась с некоторой долей снисходительной терпимости.
Проблема была в том, что Дар передавался строго по женской линии. Через кровь.
А у Мары был сын. Единственный. Звали его Еремей.
Еремей был, как бы это помягче сказать, большой ветреный гуляка. Он был широк в плечах, черноволос, с большими глазами цвета лесного озера, и обладал талантом очаровывать любую девицу, будь то дочь мельника или даже заблудившаяся городская студентка-ботаник.
Проблема была в том, что Еремей не был женат. Никогда. Он предпочитал «свободные отношения» и «краткосрочные обязательства», как он выражался, смутно цитируя какие-то модные журналы, которые ему приносили с рынка.
— Еремей! — орала Мара, вылетая из избушки на куриных ногах, которая в последние годы стала больше походить на старую, покосившуюся избушку на гусеничном ходу. — Ты опять ушёл?
— Мама! Я по делу! — кричал Еремей в ответ, уже перепрыгивая через плетень. — По важному! Изучаю… э-э-э… местный фольклор!
«Фольклор», который изучал Еремей, обычно состоял из песен под гармошку и нежных шёпотов на сеновалах.
Мара понимала: если она не передаст Дар в ближайшее время, Заозёрку ждёт неминуемая гибель. А она так не хотела умирать в одиночестве, не передав свои знания о том, как правильно сглазить соседа за слишком громкое пение по утрам, и как варить суп из ядовитых грибов.
— Значит, так, — пробормотала Мара, поправляя свою шляпу, которая вечно сползала набок. — Я не могу передать его сыну, значит, нужно найти внучку.
И тут началась самая странная кампания по поиску наследницы в истории Заозёрки.
***
Мара решила действовать тонко. Ведьма, которая внезапно начинает интересоваться личной жизнью взрослого сына, выглядит подозрительно. Ведьма, которая внезапно начинает интересоваться всеми молодыми девушками деревни, выглядит как маньяк.
Поэтому Мара надела свой самый милый наряд: ситцевое платье, которое она не носила со времен Крымской войны, и нацепила на шею бусы из сушеных лягушачьих глазок. Они красиво блестели на солнце, если смотреть под правильным углом.
Её план был прост: заставить Еремея жениться. Или признать отцовство. Потому что по скромным подсчётам Мары, хоть где-то, но внучка должна быть.
Первой целью стала Акулина, дочь кузнеца. Девушка статная, работящая, с крепкими, как дубовые брёвна, руками.
Мара пришла к кузнецу, когда тот ковал подковы.
— Здравствуй, кузнец! — пробасила Мара. — У меня к тебе дело есть, по части железа.
— Здравствуй, Мара. Что надобно?
— Мне надо… э-э-э… подкову на счастье. И ещё невеста для моего Еремея.
Кузнец удивленно поднял бровь.
— Еремей? Он же…
— Он созрел! — отрезала Мара. — Он ищет себе жену, а я ищу себе сноху. Акулина — видная девушка.
Кузнец почесал затылок.
— Мара, они с Акулиной… ну, они как-то… не слишком серьёзно.
— Серьёзность придёт с практикой! — Мара хихикнула, и от этого звука у кузнеца на мгновение закалились инструменты. — Акулина, ты не против, если я тебе на счастье подарочек дам?
Акулина, которая была изрядно напугана появлением ведьмы, только кивнула.
Мара достала из мешка маленький, блестящий камешек.
— Это, милая, чтобы твой дом никогда не знал нужды. А ещё, если ты его будешь носить, твой муж… то есть, будущий муж… будет тебя слушаться.
Акулина обрадовалась. Камешек действительно был красив.
Однако, когда Еремей узнал, что его мать пытается сватать его к Акулине, он примчался домой, как ошпаренный.
— Мама! Ты что делаешь?! Я не собирался жениться на Акулине! Она же пахнет гарью!
— Зато руки у неё сильные! — парировала Мара. — А ты, сынок, ищешь себе только тех, кто пахнет розами и не умеет топить печь!
Еремей закатил глаза.
— Мне нужна родственная душа, а не печь-топительница!
— Родственная душа ему нужна… - передразнив сына, пробурчала Мара, и вздохнув, вышла из дома.
Мара поняла, что прямое сватовство не сработает. Еремей был слишком упрям.
***
Второй подход был более изощрённым. Если Еремей не хочет жениться, нужно заставить его признать отцовство.
Мара вспомнила о Марфе, дочери мельника. Марфа была тихая, скромная, и, что самое главное, в последнее время она стала подозрительно округляться.
Мара явилась к мельнице на рассвете.
— Марфа, милая, ты у нас такая рукодельница.
Мельник, старый Семен, подозрительно посмотрел на ведьму.
— Чего тебе, Мара? Мешок муки тебе не продам, у нас и так запасов мало.
— Мне не мука нужна, Семен. Мне нужен анализ крови.
Семен от такой формулировки поперхнулся водой.
— Какой анализ?
— Ну, родословная! Марфа, ты не беременна ли от кого-нибудь?
Марфа покраснела до корней волос.
— Мара! Как Вы смеете!
— Ой, не смущайся, девонька. Я ведьма, мне положено быть бестактной. Я просто хочу знать, кто твой будущий муж. Если это Еремей, то я готова отдать тебе в приданое три мешка золотых монет и научу тебя, как делать так, чтобы тесто поднималось даже в самый лютый мороз.
Марфа прошептала:
— Я… я беременна. Но от Степана, конюха.
Мара чуть не упала, такого расклада она явно не ждала.
— От Степана?! Того Степана, который вчера пытался выдать заплесневелый сыр за пармезан?!
— Он добрый! — всхлипнула Марфа.
Мара поспешила убраться, приговаривая: «Степан! Он же даже не знает, как правильно чистить печь, какой из него отец?!»
Её надежды рушились. Еремей плодился и размножался, но не в том направлении.
***
Мара начала впадать в отчаяние. Она уже видела, как её аура вокруг избушки начинает мерцать, а котёл с зельями булькает слишком громко и непредсказуемо.
— Мне нужна девочка! Хоть какая-нибудь! — Мара сидела в избушке и перебирала старые карты звёздного неба.
— Где же ты…? - шептала Мара разглядывая астрологические карты.
Она начала наблюдать. Использовала своё самое мощное оружие: кота Баюна, который, в отличие от Мары, умел бесшумно проникать в любые дома и подслушивать разговоры.
Баюн вернулся через три ночи, нахохленный и с порванным ухом.
— Мяу, — сказал он, что в переводе с кошачьего означало: «Я видел много, но лучше бы я видел мышей».
— Выкладывай, шерстяной! — потребовала Мара.
Баюн рассказал, что Еремей в последнее время слишком часто навещает дом вдовы Прохоровой - Елены, которая живёт на отшибе. У вдовы есть дочь, Агафья. Ей тринадцать. Взрослая внучка это ещё лучше.
Мара схватила метлу.
— Агафья! Значит, вот кто наш спаситель!
Она прилетела к дому вдовы Прохоровой. Агафья сидела на крыльце и вязала что-то невероятно длинное и серое.
— Здравствуй, дитя! — Мара приземлилась так резко, что с крыльца посыпалась труха.
Вдова выскочила с поварёшкой в руках.
— Мара! Ты что творишь? У меня крыша дырявая! Осыпется ведь всё!
— Мне нужно поговорить с Агафьей! - ведьма зыркнула на потенциальную невестку - Наедине!
Вдова, зная, что спорить с Марой бесполезно, отошла чуть дальше.
Агафья смотрела на ведьму большими, испуганными глазами.
— Не бойся, милая. Я хочу тебе кое-что сказать. Ты виделась с моим Еремеем?
Агафья кивнула, еле слышно.
— И как он?
— Он… он хороший. Он приносит мне ягоды и рассказывает сказки.
Мара почувствовала, как в груди что-то теплеет. Значит он не просто так ходил к вдове. Сказки! Еремей, который никогда не умел говорить ничего, кроме «Где моя рубаха?» и «Опять дождь/снег», в зависимости от времени года, рассказывает сказки! Это был первый признак его душевной зрелости.
— Агафья, — Мара понизила голос до заговорщицкого шепота. — Я ведьма. И у меня есть большой секрет. Я должна передать свою силу. Но только внучке.
Агафья побледнела.
— Я… я не понимаю.
— Я думаю, что ты моя внучка.
Агафья смутилась.
— Но я не уверена, что он…
— Главное, что я уверена! С этим мы разберёмся! — отмахнулась Мара. — Ты должна согласиться. Иначе… иначе я не могу умереть спокойно. А если я умру неспокойно, то вся деревня пойдет прахом.
Агафья посмотрела на свою мать, которая нервно стучала поварёшкой по стене сарая.
— Если я соглашусь… что будет с Вами?
— Я? Я буду приходить в гости. Я буду варить вам борщ, который никогда не скиснет, и лечить нарывы одним прикосновением. А главное, я передам тебе Дар. Ты станешь великой!
Агафья задумалась. Жизнь в Заозёрке была скучной. А тут — магия, тайна, и возможность стать важной.
— Я согласна, — тихо сказала она.
***
Мара вернулась домой, сияя. Она нашла нужную девушку! Оставалась самая сложная часть: убедить Еремея сознаться, что у него есть дочь от вдовы Прохорова. А если не знает принять её.
Она нашла сына в его любимом месте — у реки, где он якобы «ловил рыбу», хотя на самом деле просто загорал.
— Еремей! У меня новости!
— Если это про то, что я должен жениться на Акулине, то нет!
— Нет! Я нашла свою внучку. Агафью. Дочь вдовы Прохоровой.
Еремей сел, удивленный.
— Агафья? Моя дочь? Ну, не знаю… Но она… она милая. Но я не собирался…
— Ты её отец! — Мара повысила голос, и в этот момент над их головами пролетела стая ворон, которые, кажется, даже не удивились такому поведению.
Еремей побледнел.
— Агафья?! От меня?!
— От тебя, мой дорогой, ветреный сын! — Мара хитро улыбнулась.
Еремей вскочил.
— Это мне надо жениться теперь?! Но я не знаю, как делать предложение! Я же не умею!
— Научу! — заявила Мара. — Ты просто приходишь, становишься на одно колено, говоришь, что она – солнце в твоей жизни, и что ты готов отдать ей все свои непутевые годы!
Еремей, испуганный перспективой внезапного отцовства и смущённый внезапным предложением, согласился. В конце концов, Прохорова ему всегда нравилась. Не зря же они когда-то давно на речку бегали и на поле в стогах прятались. И он действительно чувствовал ответственность, за новоявленную дочь.
***
На следующий день Еремей, наряженный в лучшую рубаху, пришёл к дому Прохоровых.
Он встал на колено перед Еленой, которая сидела на крыльце, и, запинаясь, произнёс:
— Леночка… ты… ты как свет в моём тёмном лесу. Я… я хочу, чтобы ты стала моей женой. Я всегда тебя любил. И я обещаю… я буду хорошим отцом!
Елена, которая давно его любила, была польщена его искренностью (и немного испугана перспективой свекрови ведьмы), расцвела в улыбке.
— Еремей, я согласна!
Она начала плакать от счастья, обнимая Еремея.
Мара, наблюдая за сценой из-за старого дуба, облегченно вздохнула. Её избушка перестала подрагивать.
Свадьбу сыграли через неделю. Было шумно, весело, и даже кузнецы пришли, несмотря на то, что Акулина теперь вышла замуж за деревенского плотника.
Во время пира Мара отвела Агафью в сторону.
— Ну что, внученька? Рада ты, что папка у тебя новый?
Агафья удивленно моргнула.
— Рада.
— Еремей, конечно, мой сын, но он такой… ленивый до брака. А я старая, мне нужно, чтобы Дар перешёл.
Агафья рассмеялась.
— Я так и знала, что Вы что-то замышляете, Мара. Но я счастлива.
— Он будет хорошим мужем и отцом, — кивнула Мара. — А теперь, самое главное.
Мара достала из-за пазухи старый, пожелтевший от времени мешочек.
— Дар не передается просто по наследству, если его не принять. Он передается через добрую волю и желание. Он передается тому, кто готов взять на себя ответственность за сохранение магии. Ты готова, дитя?
Агафья взяла мешочек. Он был тёплым.
— Готова.
Мара закрыла глаза. Она почувствовала, как из неё уходит что-то тяжелое, древнее и могучее, и вливается в Агафью. Это было похоже на то, как если бы из старого, забитого чердака, наконец, вынесли всю пыль, оставив только пустое пространство.
Когда Мара открыла глаза, она почувствовала себя на сто лет моложе. У неё даже колени перестали скрипеть.
— Иди, твори чудеса, — сказала она.
Еремей подбежал к ним, радостный.
— Мама, ты выглядишь отлично! Может, это от того, что ты наконец успокоилась?
— Может быть, сынок, — улыбнулась Мара. — А может, от того, что я наконец нашла себе достойную сноху и родную внучку.
С тех пор Мара жила с ними. Она больше не пугала деревню. Она стала местным «консультантом по сложным вопросам». Она научила Агафью варить зелья, которые помогали урожаю, и объяснила Еремею, как правильно чинить крышу, используя заклинания на укрепление древесины.
Агафья оказалась великолепной ведьмой. Она была умна, добра и очень сильна. Она не стала пугать людей, а помогала им.
Иногда, когда Еремей начинал вести себя по-старому, Агафья просто смотрела на него, и он внезапно вспоминал, что ему нужно срочно убрать сеновал или починить забор.
Мара, сидя у огня, наблюдала за своей дружной семьей и думала: хорошо, что сын оказался таким гулящим. Если бы он женился на первой встречной и уехал из деревни, некому было бы передать великий Дар. А так, благодаря его ветрености, магия осталась в Заозёрке.
Происшествие на Весенней
Миша всегда считал свой дар проклятием. Яркие, пугающе реалистичные видения, вторгающиеся в его сон без спроса, редко несли что-то хорошее. Он научился жить с этим, держа дистанцию, чтобы не вмешиваться в чужие, часто трагические, судьбы. Но тогда, мир его серого существования внезапно окрасился в цвет глаз незнакомки.
Маршрутка была переполнена, пахла сыростью и дешёвым парфюмом. Миша стоял у поручня, рассеянно глядя в окно, когда она вошла. Солнечный луч, пробившийся сквозь грязное стекло, осветил её волосы – цвета тёмного меда, и лицо, обрамленное тонкими прядями. Она была не просто красива; она несла в себе какую-то тихую, почти вселенскую печаль, которая мгновенно приковала Мишу.
Он знал, что должен что-то сделать. Сказать что-то, попросить номер телефона, просто заговорить. Но дар, который обычно бушевал, в этот раз молчал, а Миша, застигнутый врасплох чистой, земной влюбленностью, растерялся. Он судорожно искал в голове остроумную фразу, его мозг лихорадочно перебирал варианты.
Она вышла внезапно, на остановке, где, казалось, не было ничего примечательного. «Весенняя», – промелькнуло в его сознании, когда она вышла. Он успел заметить лишь, как она поправила лямку сумки, и вот уже дверь закрылась, увозя его прочь от шанса всей его жизни.
Весь вечер Миша жалел о своей нерешительности. Он чувствовал себя глупо, влюбленным в призрак из общественного транспорта.
Ночью дар настиг его.
Это не был туманный намёк. Это была кинолента, снятая в холодных, серых тонах. Он видел её лицо, искажённое ужасом, слышал сдавленный крик. Всё было слишком реально: запах бензина, грубая ткань мешка, звук захлопывающейся двери автомобиля, затем заброшенный склад, крики, удар и девушка на земле, кровь повсюду.
Он видел номер дома, который мелькнул в свете уличного фонаря: 35. И самое главное – он услышал имя. Мужчина, грубый, властный голос, прошипел: «Заткнись, Настя!»
Миша проснулся в холодном поту. Сердце колотилось о рёбра, как пойманная птица. Это было не просто предчувствие. Это было предупреждение, картины ближайшего будущего. Два дня. Он чувствовал, что у него есть только двое суток.
Едва забрезжил рассвет, Миша уже был на ногах. Он знал, что должен проверить видение.
Адрес: улица Весенняя, дом 35.
Улица оказалась тихой, старой застройкой, где панельки смотрели друг на друга с усталой меланхолией. Миша нервно оглядывался. Напротив дома №35, припаркованный под старым тополем, стоял неприметный, тёмный седан.
Интуиция была обострена, как никогда раньше. Он подошёл к подъезду. Дверь была не заперта. Он, стараясь почувствовать девушку, поднялся на третий этаж. Дверь слева прозвучал голос в голове. Сердце сжалось – он знал, что сейчас увидит её живой, и это знание было одновременно благословением и пыткой.
Он остановился у двери, которая выглядела самой обычной. Сделать вдох казалось невозможным. Он позвонил.
Дверь открыла она. Та самая девушка из маршрутки.
Она выглядела немного уставшей, но живой. Её глаза, такие печальные в транспорте, сейчас были настороженными и полными недоверия.
— Да? – её голос был тихим, мелодичным.
Миша почувствовал, как его дар ослабевает перед реальностью. Он увидел её, и все его видения о смерти показались далеким, нереальным кошмаром.
— Простите, я… я ошибся дверью, – пробормотал он, чувствуя, как краска заливает лицо. Он не мог сказать ей правду. Не мог сказать: «Я видел, как Вас убьют, и мне приснилось, что Вы живёте здесь.
Он попятился, но не мог оторвать взгляда.
— Подождите! – окликнула она.
Миша обернулся.
— Вы… вы выглядите знакомым. Мы не встречались? – в голосе звучала неуверенность.
— Да, в маршрутке вчера утром, – выдавил он.
На лице Насти мелькнуло что-то похожее на страх, который она поспешно попыталась скрыть.
— Извините, я очень спешу. Мне некогда, – она резко захлопнула дверь.
Миша стоял в пустом подъезде, чувствуя себя идиотом. Он упустил её дважды. Сначала в транспорте, теперь здесь. А главное, он ничего не сделал, чтобы спасти её. Он вернулся домой, опустошённый.
***
Той же ночью сон вернулся. И он был точной, ужасающей копией предыдущего. Те же звуки, тот же страх в глазах Насти, тот же голос, произносящий её имя, та же трасса.
Миша не мог больше игнорировать это. Его дар не просто показывал будущее. Он показывал предопределенное будущее, если он не вмешается и ничего не изменит.
Парень проснулся до будильника, вскочил с кровати.
Он должен был вмешаться и снова поехал на Весеннюю, 35. Было около восьми утра. Он решил ждать. Не уходить, пока не увидит, что она уехала на работу, или пока не убедится, что она в безопасности.
Он сидел на скамейке в другом конце двора, делая вид, что листает смартфон. Он ждал уже почти час.
И вот, дверь подъезда открылась. Настя вышла, одетая в строгий офисный костюм. Она нервно оглядывалась по сторонам, словно ожидая чего-то. Она выглядела хрупкой и готовой бежать.
Миша встал и пошёл к ней и уже собирался подойти, чтобы предупредить незнакомку, когда его взгляд упал на тёмный седан, который он приметил вчера. Он стоял там же, но теперь из него вышел мужчина.
Это был крупный, неряшливо одетый человек с тяжёлым взглядом. Миша мгновенно узнал его по сну – тот самый, что прошипел её имя.
Мужчина направился к Насте, быстро сокращая расстояние. Она увидела его и застыла, как олень перед фарами.
— Настя! Куда ты собралась? – голос мужчины был низким и угрожающим.
— Отойди от меня, Игорь! – прошептала она, отступая к стене дома.
Мужчина не слушал. Он сделал рывок, схватил её за руку. Настя вскрикнула.
Это был сигнал. Миша быстро побежал.
— Эй! Отпусти её! – крикнул он, сам не веря в собственную смелость.
Мужчина, которого звали Игорь, обернулся, раздражённый помехой. В этот момент Миша оказался между ними.
— Ты кто такой? Лезешь не в своё дело! – рявкнул Игорь, отпуская Настю, чтобы схватить Мишу.
Миша не был бойцом, но адреналин и знание того, что произойдёт, дали ему ярость. Он увернулся от первого удара и, используя инерцию, толкнул Игоря плечом. Тот, опешив от неожиданности, потерял равновесие и врезался в стену.
Настя, воспользовавшись паузой, рванула прочь, но не к дороге, а обратно к подъезду.
— Беги! – крикнул Миша Насте, который уже приходил в себя.
Игорь, поняв, что его план сорван, посмотрел на Мишу с такой ненавистью, что тот почувствовал ледяной озноб.
— Ты пожалеешь об этом, парень! – прорычал Игорь, но вместо того, чтобы продолжать драку, он быстро запрыгнул в седан и, визжа шинами, уехал.
Миша тяжело дышал. Он победил, но победа была временной. Он обернулся.
Настя стояла у дверей, дрожа всем телом. Её глаза были полны слёз, но в них уже не было того оцепенения, что он видел во сне. Теперь там был страх, смешанный с благодарностью.
— Кто Вы? – её голос дрожал.
— Меня зовут Миша. Я… я просто увидел, что он тебя обижает, – он не мог раскрыть всей правды. Пока.
Она медленно подошла к нему.
— Он… он мой бывший муж, Игорь. Он преследует меня уже год. Я сменила работу, адрес, но он меня находит. Я думала, что сегодня смогу спрятаться от него…
Миша кивнул. Теперь всё сходилось. Имя, адрес, угроза.
— Он не остановится, Настя. Он точно не остановится, я знаю таких людей не понаслышке, – сказал Миша, и его голос был твёрд.
Настя стыдливо опустила голову.
— Я знаю. Я уже обращалась в полицию, но они сказали, что пока нет прямой угрозы жизни, они мало что могут сделать, – она всхлипнула.
Миша посмотрел на неё, на испуганное, но такое родное лицо. Он не мог позволить, чтобы с ней что-то случилось. Его дар, который раньше был проклятием, теперь стал его единственным спасением.
— Я помогу тебе, – сказал Миша. Он не спрашивал, хочет ли она его помощи. Он просто это решил. — Я знаю, что он сделал бы, если бы я не вмешался. И я не позволю ему сделать это снова.
Настя посмотрела на него с новой надеждой.
— Как Вы могли знать? – спросила она тихо.
Миша улыбнулся, впервые за долгое время, искренне.
— У меня есть… очень сильное предчувствие, Настя. И я хочу, чтобы оно не сбылось.
Она кивнула. Впервые за долгое время, она почувствовала, что может кому-то довериться.
— Хорошо, Миша. Пожалуйста. Помоги мне.
Они стояли посреди тихой Весенней улицы, под взглядами равнодушных окон. Миша знал, что впереди их ждёт опасная встреча с прошлым Насти, но теперь она не была одинока. Он нашёл не только ту, кого полюбил с первого взгляда, но и цель, ради которой стоило нести свое проклятие. И, глядя в её глаза, он впервые почувствовал, что его дар может привести к счастью.
***
Следующие несколько дней стали для Миши и Насти жизнью в режиме повышенной готовности. Они не пошли в полицию – Настя была уверена, что Игорь найдет способ манипулировать ситуацией, или, что ещё хуже, использует их визит как повод для эскалации. Вместо этого они решили действовать по плану, который Миша разработал, основываясь на обрывках своих ночных видений.
Чтобы защитить Настю от бывшего мужа Игоря, Миша обратился за помощью к сослуживцу Андрею. Он работал в ФСБ. Андрей, высокий, с пронзительным взглядом, сдержанный и немногословный, с первого взгляда внушал уверенность. Он выслушал Мишу внимательно, не перебивая. Его лицо, обычно непроницаемое, сейчас отражало лёгкую обеспокоенность. Тяжёлые времена научили его не доверять никому, кроме проверенных товарищей, а Миша, хоть и не был близким другом, зарекомендовал себя надёжным человеком.
Расспросив Мишу о ситуации, Андрей внимательно изучил фотографии Игоря и Насти. В его взгляде мелькнула профессиональная оценка: в Игоре читалась скрытая агрессия и склонность к импульсивным действиям. Он знал Игоря, тот слыл человеком непредсказуемым и жестоким.
— Дело серьёзное, этот Игорь, сынок шишки из администрации, к нему просто так не подберёшься, ходят слухи, что он связан с криминалом, - резюмировал Андрей, - нужны доказательства его угроз.
— А моих свидетельских недостаточно?! Андрюха, он же хотел похитить её средь бело дня. Если бы меня рядом не было, её бы уже хоронили, если б тело нашли.
— Игорь не просто хочет вернуть Настю, им движет жажда мести. Она ушла от него, унизила его мужское достоинство, и теперь он намерен отплатить ей той же монетой.
Андрей понимал, что медлить нельзя. Он разработал план, который должен был остановить Игоря, не привлекая внимания правоохранительных органов, которые могли быть подкуплены Игорем. Это был риск, но другого выхода не было.
Андрей предложил установить скрытое наблюдение за Игорем, чтобы зафиксировать его действия и собрать необходимые улики.
Операция началась на следующий же день. Андрей привлёк к работе своих людей, опытных оперативников, умеющих оставаться незамеченными. Они следили за каждым шагом Игоря, фиксируя его перемещения и контакты.
Миша рассказывал ей план.
— В следующий раз, когда он тебя поймает, он попытается увезти тебя подальше от города. К старому складу. Он всегда говорил о нём, как о своём секретном месте, – объяснял Миша, разложив на столе карты города и окрестностей.
Настя слушала, первоначальное настороженность сменилась полным доверием к этому странному человеку, который знал о её страхах больше, чем она сама.
— Но откуда ты это знаешь? – она не могла удержаться от вопроса.
Миша вздохнул. Он знал, что должен сказать ей хотя бы часть правды, иначе их союз будет шатким.
— Настя, это сейчас прозвучит странно, возможно, даже безумно, но… я вижу будущее. Буквально. Не как сон, а как будто я там нахожусь. Я видел, что он собирается сделать, и видел, что ты не успеешь позвонить в полицию.
Настя долго смотрела на него. В глазах девушки не было насмешки, только удивление и странное понимание. Она вспомнила, как он появился из ниоткуда в то утро.
— Значит, ты не просто герой, который решил заступиться за незнакомку, – тихо сказала она.
— Нет. Я просто не смог пройти мимо. И теперь я не уйду, пока ты не будешь в безопасности.
Они решили, что Настя должна спровоцировать Игоря. Когда он придёт снова, она должна дать ему повод затащить её в машину, и позволить увезти себя. Но лучше было заманить его в ловушку, в место, где Миша смог бы предвидеть его действия и обезвредить. То, что он видел во сне.
Миша нашёл место – заброшенный склад на окраине промзоны, которое он видел в одном из своих видений. Настя подтвердила, что это место где Игорь хранил какие-то вещи. Если они смогут заманить его туда, у них будет преимущество.
Настя отправила Игорю сообщение, сказав, что готова его увидеть и поговорить в последний раз на нейтральной территории.
Миша с Андреем организовали на старом складе засаду с группой захвата для Игоря. Холодный ветер проникал сквозь зияющие дыры в стенах, свистел в разбитых окнах, создавая жутковатую атмосферу ожидания. Группа молчаливо рассыпалась по укрытиям: за пыльными ящиками, ржавыми бочками. В полумраке угадывались напряженные лица бойцов, сжимавших оружие.
Вскоре послышался визг шин. Тёмный седан въехал на территорию склада и остановился. Игорь вышел, явно взбешённый и возбуждённый. Настя сидела тихо на переднем сидении, её руки были связаны и сжаты в кулаки.
— Если ты не будешь моей, то ничьей! – рявкнул Игорь, направляясь к ней.
— Я просто хочу закончить это, – её голос звучал на удивление ровно.
Как только Игорь приблизился к Насте, Миша почувствовал, как его дар активируется. Это было не видение, а скорее инстинкт, предупреждение о следующем шаге.
Игорь не собирается её бить сразу. Он попытается схватить и завести в дальнюю часть склада, где темнее.
— Сейчас – прошептал Миша, выходя из тени.
Игорь обернулся, его лицо исказилось от ярости, когда он увидел Мишу.
— Ты снова здесь! Я же говорил – это не твоё дело!
Игорь бросился на Мишу, забыв о Насте. Началась короткая, отчаянная схватка. Игорь был сильнее, но Миша быстрее и, главное, он знал, куда ударит противник ещё до того, как тот это сделает. Он уклонялся от прямых ударов, парировал, используя своё знание будущего как щит.
В какой-то момент Игорь, потеряв терпение, замахнулся ногой. Миша отпрыгнул. И тут видение ударило с новой силой, но это было не будущее, а настоящее, которое вот-вот должно было произойти: Игорь, отступая, наступит на ржавую банку и потеряет равновесие.
Андрей подал сигнал, и группа захвата приготовилась к действию.
— Помните, работаем чисто и чётко. Минимизировать ущерб.
Миша не стал ждать. Он метнулся вперёд, не давая Игорю возможности отступить. Он ударил не сильно, но точно – по плечу Игоря. Тот взревел от боли и, пошатнувшись, действительно наступил на ту самую банку, которая с грохотом опрокинулась. Игорь упал, сильно ударившись плечом о бетонный пол.
В этот момент Андрей скомандовал: «Вперёд!».
Бойцы, словно тени, выскользнули из своих укрытий, мгновенно окружив Игоря. Тот, явно не ожидавший такого приёма, попытался выхватить оружие, но было поздно. Его руки были крепко зажаты, пистолет выбит.
— Не дергайся, Игорь. Всё кончено, – спокойно произнес Андрей, глядя прямо в глаза противнику.
В глазах Игоря мелькнул страх, но он быстро взял себя в руки. Понимал, что сопротивление бесполезно.
Игорь был доставлен в безопасное место для дальнейшего допроса. Андрей, сверившись с данными, найденными на его ноутбуке, передал информацию для дальнейшей следственной работы. Операция прошла успешно, без единого выстрела. Все с облегчением выдохнули. Впереди ждала долгая работа по раскрытию криминальной сети, но первый и самый важный шаг был сделан.
***
Домой они ехали молча. Только когда они въехали в город, где огни казались ярче и безопаснее, Настя нарушила тишину.
— Спасибо, Миша. Ты спас мне жизнь. Не знаю, как я смогу тебя отблагодарить.
— Не надо благодарить. Я сделал то, что должен, – ответил он, чувствуя невероятное облегчение.
Они остановились возле её квартиры.
— Мне нужно уехать из города. Я не уверена, что он или его дружки не найдут меня позже, – сказала Настя.
Миша кивнул. Он понимал.
— Я поеду с тобой, – просто сказал он.
Настя посмотрела на него. В её глазах больше не было той тихой печали, которую он увидел в маршрутке. Теперь там светилась решимость и что-то тёплое.
— Я знаю, что это безумие, но… я не хочу, чтобы ты уходил. Ты мой ангел-хранитель теперь, Миша.
Он взял её за руку. Его проклятие, его дар, привёл его к ней. И теперь он не собирался упускать этот шанс.
— Я никуда не уйду, Настя. Мы справимся с этим вместе.
Они поцеловались. Это был поцелуй, который не предвещал ни катастроф, ни ужасов, а только долгий, совместный путь, где даже самые пугающие видения могли обернуться началом чего-то прекрасного.
Любви все возрасты покорны
Михаил Сергеевич, 43 года, был человеком-скалой. Солидный, с безупречно сидящими костюмами от итальянских портных, владелец процветающей логистической компании «Транзит-Сервис». Его жизнь была выстроена с точностью швейцарских часов: подъем в 6:00, пробежка, деловой завтрак, работа до позднего вечера, ужин с семьей.
Семья — это Регина. Ровесница, соратница, жена вот уже двадцать лет. Они прошли вместе огонь, воду и, что греха таить, медные трубы — ипотеку, рождение двоих детей (уже почти взрослых, но всё ещё требующих родительского внимания) и пару серьёзных финансовых кризисов. Регина была его тылом и якорем, женщиной, чьи морщинки у глаз он знал лучше, чем квартальный отчёт.
Но, как известно, в 43 года швейцарские часы иногда начинают показывать время по Гринвичу, а не по местному. Кризис среднего возраста подкрался к Михаилу Сергеевичу не в виде покупки спортивного мотоцикла, а в виде резкого, почти физического зуда по новизне.
И тут появилась Маша.
Маша была его новой личной ассистенткой. Двадцать лет, распахнутые большие голубые глаза, фигура, которая заставляла Михаила Сергеевича забывать, как правильно дышать во время совещаний. Она была полной противоположностью Регине: беспечная, вечно смеющаяся, пахнущая чем-то невообразимо сладким и совершенно притягательным.
Михаил Сергеевич, который двадцать лет подряд считал, что его жена — богиня, вдруг обнаружил, что богиня постарела на эти же двадцать лет. Ему казалось, что Маша видит в нём не просто начальника, а Мужчину.
Регина, разумеется, заметила перемены. Михаил стал реже появляться на ужин, но зато стал подозрительно часто задерживаться в офисе, где его ждала Маша с идеально ровными рядами документов.
— Мишенька, очнись! — говорила Регина, стирая с его галстука невидимую пылинку. — Эта девочка смотрит на тебя, как на банкомат с функцией выдачи наличных. Ей нужны твои материальные блага, а не ты сам!— Ты просто ревнуешь, Регина! — отмахивался Михаил, уставившись в экран телефона, где Маша прислала ему стикер с котёнком. — Я наконец-то почувствовал себя живым! Это… это химия! Ты не понимаешь!
— Химия? — Регина подняла бровь. — Миша, ты забыл, что ты уже не студент, и у тебя за спиной не одна выплаченная ипотека? Этой девице меньше лет, чем мы с тобой знакомы!
Но аргументы Регины разбивались о стену внезапно обретённого романтического угара. Михаил Сергеевич, словно под действием какого-то неведомого зелья, принял эпохальное решение.
— Любви все возрасты покорны, Регина! — заявил он однажды вечером, стоя в дверях спальни с двумя чемоданами, собранными, кажется, в спешке, но с явным упором на фирменные шмотки. — Я должен следовать зову сердца. Я ухожу к Маше.
Регина молчала. Она смотрела на него долго, и в её глазах не было слёз, только холодный, расчётливый блеск.
— Ах, так, — прошипела она, и в этом шипении слышался звук старых, но очень острых ножниц. — Говоришь, любви все возрасты покорны?
— Именно! — крикнул он через плечо.
Михаил, окрылённый своей смелостью и предвкушением юной страсти, поспешил закрыть дверь.
***
Регина не была истеричкой. Она была бухгалтером по образованию, а потом стала женой Михаила. Она умела решать проблемы системно. И проблема «Михаил и его внезапная юность» требовала не скандалов, а координального внешнего вмешательства.
На следующее утро, вместо того чтобы звонить адвокату, Регина выглядела как в шпионском фильме. Она надела свой самый строгий чёрный плащ, натянула тёмные очки и отправилась в старую часть города, в частный сектор района на окраине, который даже на картах обозначался как «Зона с повышенной концентрацией тайн».
Она нашла дом. Он был покосившийся, обросший хмелем и плющом, а из трубы шёл дым, пахнущий жжёным лавром и чем-то, отдалённо напоминающим старые носки.
На пороге её встретила баба Нюра. Не просто старушка, а, как выяснилось, Баба Нюра, легенда района, та самая, к которой ходят, когда нужно, чтобы «срослось» или «рассосалось».
— Дочка, — прохрипела Нюра, — вижу, горюешь. Зачем пожаловала?
Регина, не тратя время на прелюдии, выложила на стол конверт с внушительной суммой.
— Мне нужно, чтобы мой муж, Михаил Сергеевич, перестал чувствовать себя Ромео. Мне нужно, чтобы он понял, что его «любовь» — это ошибка, которая обернётся кошмаром, а я — его настоящее и будущее.
Баба Нюра погладила купюры, прищурилась и кивнула.
— Закон природы, милая. Мужчина в кризисе — это как сломанный компас. Но ты просишь о большем. Ты хочешь, чтобы он прозрел... как?
— Я хочу, чтобы его новая «любовь» стала для него утомительной. Очень утомительной. Чтобы он понял, что она ему в тягость. А то ушёл видишь ли: «Любви все возрасты покорны!» - передразнила она голос мужа.
Баба Нюра улыбнулась, и эта улыбка обнажила три золотых зуба.
— Любви все возрасты покорны, говоришь? Ну, пусть ему покорны будут возрасты. Но только те, что старше его на четверть века. Я наложу заклятье. Такое, чтобы каждая женщина в возрасте от семидесяти лет и старше считала его своим личным, внезапно появившимся близким человеком или, того хуже, объектом неугасаемой, но совершенно неромантической страсти. Проходу они ему не дадут!
Ведьма расхохоталась.
Регина почувствовала, как по спине пробежал холодок, но кивнула.
— Идеально.
***
На следующее утро Михаил Сергеевич проснулся в съёмной квартире, в которую он поспешно въехал, чтобы было где поселить свою юную любовь - Марию. Маша мирно спала в его шёлковой пижаме, крепко завернувшись в одеяло.
— Доброе утро, моя Муза, — прошептал Михаил и потянулся поцеловать, предвкушая завтрак, приготовленный юной красавицей.
Но Маша не проснулась. Вместо неё на него смотрела бабушка.
Она протянула к нему руку. Он опустил голову. На нём лежала очень старая, очень тёплая и очень тяжёлая рука, покрытая старческими пятнами.
Михаил Сергеевич вскочил. Рядом с ним, в его дорогой шёлковой пижаме, лежала не Маша, а нечто, напоминающее её, если бы Маша прожила ещё пятьдесят лет в суровых условиях Дальнего Севера.
— Мишенька! — проскрипел голос, который должен был быть звонким, но звучал как ржавая петля. — Ты проснулся, мой золотой! Я тут прилегла, пока ты спал, ты так устал вчера, мой маленький предприниматель!
Михаил Сергеевич огляделся. Это была не Маша. Это была, очевидно, очень старая Маша.
— Кто вы?! Где Маша?! — заорал Михаил.
Старушка хихикнула и погладила его по щеке.
— Миша. Я — Маша. Просто я поняла, что тебе нужны не эти девчачьи попрыгуньи, а зрелая опытная женщина. Ты же сам сказал: любви все возрасты покорны!
Михаил Сергеевич в ужасе выскочил из кровати. Он схватил халат и бросился к двери.
— Я вызываю полицию!
— Полицию? Зачем, Мишенька? — прокряхтела старушка-Маша, пытаясь встать. — Я только хотела тебе щи сварить на квашеной капусте. У меня рецепт ещё от моей прабабушки, ей было 72, когда она родила последнего... Поэтому если хочешь детей у нас ещё полно времени.
Михаил выскочил на лестничную площадку. Ему нужно было бежать. Не важно куда. Просто бежать. Он влетел в лифт, лихорадочно нажимая кнопку первого этажа.
Лифт поехал. И остановился на третьем. Дверь открылась.
На пороге стояла плотная женщина в вязаной кофте, с авоськой в руке. Ей было лет восемьдесят пять, и она явно искала кого-то.
— Молодой человек! — обратилась она к Михаилу с такой нежностью, что ему стало дурно. — Вы не видели моего внучка, Петеньку? Он убежал играть в прятки. Вы такой крепкий, большой и сильный! Может, он спрятался за Вами? А ну-ка, дайте посмотреть!
Она попыталась залезть в лифт. Михаил Сергеевич, забыв о приличиях, заблокировал дверь ногами.
— Нет здесь никакого Петеньки! Я еду один! И без Вас!!
Лифт дёрнулся и поехал вниз. Михаил выдохнул.
Двери открылись на первом.
Там стояла целая делегация.
Их было не меньше десяти. Все 70+. С палками, с авоськами, в платочках и с лицами, выражающими вселенскую тоску по молодому, сильному мужчине.
— Мишенька! — заголосила одна, та, что выглядела на все девяносто. — Ты куда так спешишь, сынок? Я твоя любимая бабушка, и пришла тебя проведать! Я тут тебе пирожков с капустой принесла!
— Внучёк! — подхватила другая, хватая его за руку. — А ну-ка, помоги мне донести эти три килограмма гречки до дома! Ты же сильный!
— Мой хороший! — третья пыталась поцеловать его в щёку, но промахнулась и попала ему в ухо. — Ты такой статный! Ты мне напоминаешь моего первого мужа, он погиб в сорок шестом, но ты лучше, ты ещё жив!
Михаил Сергеевич закричал. Это был не крик боли или страха, это был крик человека, загнанного в угол собственными, не до конца обдуманными словами.
— Любви все возрасты покорны?! Я сказал — ЛЮБВИ! А не союзу пенсионеров! Что ж это за магия такая?!
Он попытался прорваться сквозь толпу, но они были как живая, вязкая масса, пропитанная запахом нафталина, корвалола и валерьянки.
Одна бабушка пыталась поправить ему рубашку, другая — проверить температуру, протянув обе руки. Третья, самая решительная, просто села ему на ноги, заявив, что устала и теперь он её личная скамейка.
— Встаньте! Я женат! У меня дети! — кричал Михаил, барахтаясь под натиском любящих бабушек.
— Дети? У нас тоже были дети, Миша! — кричала та, что была с пирожками. — А теперь у нас есть ты! Ты будешь нас возить в аптеку и поликлинику!
Михаил Сергеевич понял, что его новая жизнь, его «химия» с юностью, обернулась кошмаром. Он не просто ушёл от жены к юной девице. Он попал в коллективное владение самого требовательного электората планеты.
Он сдался. Он перестал сопротивляться, когда его усадили на ближайшую лавочку, а вокруг него тут же образовался кружок.
— А вот в наше время, Мишенька... — начала одна.
— А вот когда я была молодая, мы ели только полезную пищу... — добавила вторая.
— ...и нас не интересовали эти ваши доллары и евро, нам нужен был просто крепкий мужик, который мог бы отстоять очередь за мясом! — закончила третья.
Михаил Сергеевич сидел, оглушённый бесконечным потоком воспоминаний и претензий. Он попытался позвонить Маше, но его телефон был занят — одна из бабушек использовала его как подставку для стакана с морсом.
Осторожно добыв свой телефон, пока бабушки обсуждали, чем они будут кормить на ужин Мишеньку.
В этот момент раздался звонок. На экране высветилось: «Регина».