Чайный дворец

Размер шрифта: 13

Пролог

Бремен, ноябрь 1876 года

Белые облака сливок раскрывались, словно цветы, сплетаясь в нежные узоры, поднимались и опускались, пока не растворялись в темной глубине чашки.

– А теперь, – сказала бабушка, с нежностью улыбнувшись Беттине, – можешь пить свой чай.

Девочка осторожно подняла чашку. Она была из мейсенского фарфора – такой тонкой и хрупкой, что казалось, может треснуть от одного взгляда.

Беттина подула на чай и сделала маленький глоток.

– Ох. Мне нужно больше клюнтье[1]. – Она бросила в чай два кусочка сахара, мгновенно разрушив узоры, которые вырисовывались в чашке.

Бабушка откинулась назад, и старый стул тихо заскрипел. Беттина любила этот стул почти так же горячо, как и саму бабушку. Все остальное в этом большом величественном доме, особенно на первом этаже, содержалось в идеальном порядке, но этот старый скрипучий стул никто не трогал – он стоял в библиотеке столько, сколько Беттина себя помнила, и никому не позволяли его отремонтировать. Он был странным: узловатым, строптивым, совсем не похожим на элегантную мебель из ореха и вишни, которой был обставлен дом семьи Воскамп. И уж тем более отличался от стульев из «Чайного дворца» – салона, куда бременское общество приходило на чай. Неподалеку располагался магазин, с которого Хелене Воскамп много лет назад начала строить свою империю. Ее называли «чайной королевой».

Но были и другие прозвища, которые произносили украдкой, когда бабушка не слышала. Когда-то ей, вероятно, было нелегко. Всякий раз, когда Беттина начинала жаловаться – на строгие диктанты учителя, на вчерашние и потому немного черствые булочки с корицей или на неудобные пуговицы на сапогах, – она слышала неизменный ответ: «Попробовала бы ты пожевать те сухари, которые приходилось есть твоей бабушке!»

Долгое время Беттина верила, что бабушка Хелене всю свою жизнь питалась лишь несъедобными корками. Теперь, в девять лет, почти взрослая, она начала понимать намного больше. Беттина осознавала, что ее семья жила иначе, чем большинство людей, – хотя бы потому, что им принадлежал великолепный дом на углу возле Грасмаркта и, соответственно, «Чайный дворец» – салон на первом этаже, оформленный по английскому образцу. Посетители, входя туда впервые, восхищались замысловатыми колоннами у дверей и позолоченными акантовыми узорами, а внутри их ждали витрины с пирогами и тортами, сверкающее серебро, газеты и журналы разных стран, отполированный до блеска паркет и, конечно, чайная карта с самым большим во всей Северной Германии выбором сортов чая.

Как истинная Воскамп, Беттина по одному запаху могла различить сорта чая: нежный китайский улун, крепкий ассам и особую смесь, «Бренни», которую Хелене когда-то привезла из одного из своих путешествий и добавила в ассортимент.

Беттина поставила чашку. Слишком горячо.

Бабушка поступила по правилам: закрыла глаза, вдохнула аромат чая и только потом сделала глоток. Сегодня на ней было платье из шелковой тафты мшисто-зеленого цвета и подходящая к нему шаль. В ее светло-русых волосах, собранных на затылке в пучок, блестели серебристые пряди. Бабушка всегда настаивала на том, чтобы причесываться самой, поэтому несколько непокорных локонов неизменно выбивались наружу. В мягком свете лампы ее лицо казалось моложе, и сейчас трудно было поверить, что она достопочтенная глава семейства Воскамп. Беттина порой гадала, какой бабушка была в молодости. Все, что она знала о тех временах, говорило о крайней бедности и безумной смелости. И о вещах, немыслимых для дамы из приличного общества. Однако, как только речь заходила об этом, мать Беттины сразу вмешивалась: «Не при ребенке!»

Это лишь подогревало воображение Беттины: бабушка могла быть кем угодно – маркитанткой, разбойницей, пираткой… Конечно, не она одна предавалась подобным размышлениям. Именно из-за этой загадочности семья Воскамп оставалась в стороне от бременского общества, несмотря на свое богатство, ведь оно не было ни унаследованным, ни полученным через удачный брак, ни дарованным королевской милостью или стечением обстоятельств, а нажито «исключительно тяжким трудом рук моих», как бабушка с многозначительной улыбкой говорила всякий раз, когда разговоры заходили слишком далеко. Очевидно, было многое, что не предназначалось для ушей ребенка.

– Чай из Северной Индии. Я бы сказала, из Дарджилинга.

Девочка кивнула.

– Его у нас много. И еще есть зеленый чай и тот, что с бергамотом. Как он называется?

– «Эрл Грей», – ответила бабушка, осторожно поставив чашку на блюдце. Даже от этого легкого движения стул заскрипел. – А кто его так назвал?

– Британский премьер-министр, – без запинки ответила девочка. Это было известно каждому, кто вырос в доме Воскампов.

– Очень хорошо. Он был интересным человеком, умным. Я уже рассказывала тебе, что это он отменил рабство в британских колониях? Нет? И что он сильно ослабил влияние Ост-Индской компании? Чарльз Грей, второй граф Грей…

Задумчивая улыбка осветила морщинистое лицо бабушки.

– Вы его знали? – спросила Беттина.

Казалось, не было никого, кого бы бабушка не знала. В доме Воскампов можно было встретить самых разных людей. Сегодня – адмирала британского флота, завтра – труппу театральных актеров, а послезавтра… Да, еще одно привычное событие: день прислуги. Тогда бабушка спускалась на кухню к Магде, и они сидели вместе до глубокой ночи. Так было всегда, с тех пор как в этом доме появились слуги.

Чайной империи Воскапмов принадлежали три клипера, а также склады в порту и сеть магазинов, простиравшихся от Бремерхафена до Нью-Йорка. Чай Воскампов пили как в домах фермеров, так и при дворе королевы Виктории, где благодаря герцогине Бедфорд появилась традиция Five o’clock Tea. Имя «Воскамп» стояло в одном ряду с «Твайнингс» и «Фортнум и Мэйсон», и бабушка до сих пор каждый день ходила в контору, чтобы проверить бухгалтерские книги.

Беттина, с ранних лет знакомая с суровой стороной жизни – потерей корабельных грузов во время штормов или порчей запасов на складах в сырые осенние недели, – столь же бесспорно принимала роскошь, в которой росла, пусть даже Хелене неустанно напоминала ей, что этот достаток нельзя воспринимать как должное. Конечно, это вызывало в девочке серьезные внутренние противоречия. Не принимать свое происхождение – это почти революция! Ведь каждый должен находиться на том месте, которое уготовил ему Господь. Так говорил пастор. Так говорили все. Все, кроме бабушки. Бабушка говорила, что свое место в жизни человек выбирает сам.

Кожаные переплеты с золотым тиснением мерцали таинственным светом, карты на деревянных стенах рассказывали о дальних странах. Библиотека была местом, где обитала тоска по неизведанным мирам, где пахло деревом и пчелиным воском и где присутствовало нечто неуловимое, что Беттина не могла описать. Призраки? Нет. Воспоминания? Пожалуй. При этом дом был не таким уж старым. Над входом была выбита дата – 1867 год, год рождения Беттины.

– О да, я знала графа Грея… Пей свой чай, как пьют фризы[2], а не так, как те куколки в чайном салоне, оттопырив мизинчик.

Беттина послушалась и сделала еще один глоток. Чай стал вкуснее.

– А как он выглядел?

Описывать мужчин было одним из многих талантов бабушки, с помощью которого она могла как развлечь компанию за столом, так и заставить кого-то покраснеть от смущения. Но сегодня бабушка, кажется, решила быть сдержанной.

– Он был уже стар, когда мы встретились. Худощавый, аскетичный, с резкими чертами лица. Лысина у него уже прогрессировала. Это было за несколько лет до его смерти, но он оставался человеком принципов. И морали. Чего нельзя сказать обо всех высокопоставленных господах. Я многим ему обязана.

– Чем именно?

– Пей.

Еще один глоток. Землистый, почти горький вкус стал мягче благодаря сливкам. И вот… Беттина засияла.

– Теперь сладко!

– Так часто бывает в жизни, – сказала бабушка. – Поначалу чувствуешь горечь и страдаешь, но если повезет, то последний глоток будет божественным.

Беттина закрыла глаза и допила чай. Сливки, сахар и теплый чай слились в одно восхитительное целое. А когда вновь открыла, бабушка смотрела на нее с таким выражением, какого она никогда раньше не видела.

– Что случилось? Я что-то сделала не так?

Эти уроки фризской чайной традиции были непростыми. Родители не одобряли их, считая, что дочь подвергается неконтролируемому влиянию непредсказуемой бабушки. Но Хелене настояла. Старший брат Беттины, Пауль, крепкий парень с практичным складом характера, всегда избегал этих уроков. А вот Беттина обожала послеобеденные чаепития: ей казалось, что в такие моменты она даже дышит свободнее.

– Нет, Бетти, ты все сделала правильно. Просто я задумалась над тем, что сказала, – ответила бабушка.

– О том, что горечь – это путь к лучшему?

– Да.

Беттина осторожно поставила чашку, встала и сделала реверанс. Потом наклонилась и поцеловала бабушку в щеку.

– Я оставлю вас одну.

В это время дня Хелене любила на часок остаться в одиночестве. Беттина знала почему: бабушка листала старые, почти рассыпающиеся книги и читала изъеденные временем письма. Однажды, думая, что библиотека пуста, она случайно увидела бабушку с задумчивой, почти мечтательной улыбкой на лице, после чего та поспешно захлопнула шкатулку, в которой хранила свои сокровища.

– Спасибо, мое дитя. Увидимся на ужине.

– Конечно, бабушка, – ответила Беттина, снова сделала реверанс и вышла из комнаты.

Хелене провела рукой по шероховатым подлокотникам стула. Мысль, пришедшая к ней при виде внучки, не покидала ее. Она поднялась и посмотрела в окно: дождь хлестал по стеклу. На море, должно быть, бушевал шторм, и кораблям, пытавшимся достичь порта, приходилось нелегко.

Казалось, она снова ощущала соль на губах и холодные брызги на коже. Закрыв глаза, она прислонилась лбом к холодному стеклу. Ее мысли унеслись в прошлое, к девочке, которую когда-то такой же шторм безжалостно вырвал из сладких грез. На маленьком столике у окна лежала простая шкатулка из орехового дерева. Любой, кто открыл бы ее, был бы разочарован: крошки чая, почти рассыпавшиеся в пыль, палочки корицы, давно потерявшие свой аромат, засушенные цветы, ставшие хрупкими, как бумага… Хелене взяла шкатулку и села с ней перед камином.

Ветер завывал, бросаясь на углы дома. Огонь в камине догорал, но Хелене забыла о времени – этом коварном предателе, который уносил с собой все, оставляя лишь пепел. Куда делся прежний огонь? Пылающая страсть, борьба за выживание, дикий триумф и ужасающие потери… Все унесено, заточено в песочные часы. Песчинки медленно, но верно погребают под собой все. Все, кроме одного – воспоминаний.

Игра в мраморные шарики

Хогстервард, Восточная Фризия

17 марта 1834 года

Дверь в комнату распахнулась так внезапно, что Лене не успела понять, что происходит.

– Вставай! Живо!

Генри – отец – светил лампой прямо ей в лицо.

– Вставай! Поднимайся! Давай!

Лене сонно потерла глаза. Стояла глубокая ночь. Ей снилось, как она танцует на площади перед церковью Святой Марии в Аурихе. Совсем недавно они с мамой были там на ярмарке – продавали собственноручно плетенные корзины, – и образы в голове Лене все еще крутились, словно ленты на майском дереве: шелковый мамин платок, который Лене впервые позволили надеть, яркие наряды и шляпки, флаги, развевающиеся на ветру. Музыканты, огнеглотатели, гадалки… Стуча деревянными башмаками, Лене шла к гавани, где теснились корабли. Каждый взгляд – новое восхищение, каждый шаг – новое открытие. Лене с восторгом бегала от одного прилавка к другому, любуясь яркими тканями и лентами, вдыхая ароматы чая и кофе, спотыкалась о мешки с ферским овсом и пельвормской пшеницей, проходя мимо жирного скота из Айдерштедта и ютландских криковок, рыбных и сырных лавок, бочек с бренди и пряностями из далеких стран, притягиваемая звуками веселой музыки. Во сне все было совсем как тогда – она видела, чувствовала и ощущала то же самое. Сердце ее забилось быстрее, когда она заметила в толпе Матца и он улыбнулся, пробираясь к ней сквозь толчею. Они кружились в танце под музыку, все быстрее и быстрее, а потом Матц поймал ее и прижал к себе, посмотрел в глаза и…

– Лене!

Генри стоял у изножья кровати, которую делила вся семья. Мерцающий свет лучины у него в руке отбрасывал тени на изможденное лицо. Ее сестры, Зейтье и Ханна, еще спали. Мать со стоном отвернулась, когда на нее упал свет.

– Что случилось? – спросила Лене, еще не до конца проснувшись. Одеяло соскользнуло с ее плеч, и она задрожала от холода, лишенная тепла других тел.

– Ваттшип[3] сел на мель у берега… Надо выходить. Остальные уже на ногах.

Генри, еще в ночной рубашке, но уже с пристегнутой деревянной ногой, поставил лампу на сундук у двери и направился к печи. Зейтье приоткрыла глаза и, словно маленький котенок, теплая от сна, прижалась к Лене.

– Слишком рано, – пробормотала малышка, обняв свою старшую сестру. – Креветки еще спят.

Обычно Лене, как и многие другие женщины Хогстерварда, ходила в песчаные отмели собирать креветок. Всегда в часы отлива, в «мертвое» время, когда рыбаки спали, с сеткой и корзиной. Лене всегда была одной из последних, кто, задрав подол юбки, возвращался по ледяной воде перед наступающим приливом. Тем временем мужчины разводили большие костры, чтобы сварить креветки, которых потом везли на рынок в Гретзиль.

Заработать на этом удавалось немного – несколько белых пфеннигов, но если повезет, то и штубер или пару грошиков.

Ткачи, фермеры, рыбаки – каждый ревностно следил, чтобы никто не лез в их дела и не портил бизнес. Несколько недель назад Генри купил старую лодку, потратив на нее все сбережения, что было большим риском. Безногий на рыбацкой лодке? Долго он не продержится… Но пока его оставили в покое. До несчастного случая он был матросом, а рыбачить еще только учился. Улов был совсем скудным, и креветочная ловля оставалась единственным более-менее надежным источником дохода.

Раньше на рынке стояла мать, Ренше, в то время как Лене после тяжелых часов на отмелях оставалась дома и занималась садом и хозяйством. Но последние две недели показали, что этого уже недостаточно. Силы Ренше угасали, живот рос, днем она чувствовала себя уставшей, а ночью не могла заснуть. «Еще один рот кормить», – презрительно сказала кожевница, бросая осуждающий взгляд на соседей.

– Там корабль, – прошептала Лене, чтобы не разбудить Ханну. – Надо идти.

Голубые глаза Зейтье засверкали, и на ее лице появилась смесь искреннего сочувствия к бедным душам в море и неудержимой жажды приключений. Все говорили, что они с Лене похожи как две капли воды: светлые волосы, голубые глаза, вздернутые носы и одинаковые высокие лбы, жилистые руки и тонкие ноги. У них не было зеркал, но, глядя на раскрасневшееся от сна лицо Зейтье, Лене казалось, что она видит себя несколькими годами ранее. После Лене мать потеряла троих детей, поэтому разница в возрасте между ней и младшими сестрами была такой большой: Лене было восемнадцать, Ханне – двенадцать, а Зейтье – восемь. Ожидание еще одного ребенка, конечно, было поводом для радости, но это также означало еще один рот, который нужно кормить.

– Пираты? – взволнованно прошептала Зейтье.

– Скорее ваттшип, застрявший в наших болотах. А теперь спи.

– Не могу!

– Тогда полежи и помечтай о чем-нибудь хорошем.

Каждый час сна – это час без голода. Лене осторожно переступила через мать. Едва она покинула постель, как ее схватила горячая рука.

– Корабль?

Мамин голос звучал хрипло. Лене наклонилась и провела рукой по ее влажному от пота лбу. У нее был жар – еще один повод для беспокойства.

– Отец хочет выйти в море и берет меня с собой.

Ренше с усилием приподнялась, застонала.

– Он не может. Не с его ногой.

– Скажи ему сама.

– Пойдете на берег?

Собирать то, что выбросит на берег с потерпевших крушение кораблей, считалось обычным делом. Нужно успеть до других и найти то, что принесут волны. До сих пор Воскампы не участвовали в этих гонках. Но с тех пор как у них появилась лодка, казалось, Генри только и ждал подобного случая.

– Погода меняется.

– Вот почему нам нужно спешить.

Генри уже стоял в дверях, почти полностью одетый.

– Идем, – буркнул он.

Ренше изнеможенно опустилась обратно на постель. Она жестом подозвала мужа к себе, и тот бросил неуверенный взгляд через плечо. Снаружи доносились голоса, стук деревянных башмаков и подбитых гвоздями кожаных подошв, выкрики, полные спешки, но постепенно все стихало. Нужно было поторопиться.

– Позаботься о малыше, – прошептала она, взглянув на Лене. – Мне снова снился он…

В мерцающем свете свечи Лене заметила тень, промелькнувшую на лице отца.

– Не говори глупостей! – Нервозные нотки в его голосе были очевидны. – Ты слишком много думаешь.

С этими словами он вышел из дома. Лене поцеловала мать в лоб и поспешно открыла сундук, в котором хранились ее скромные пожитки. В холодные ночи она всегда спала одетой, поэтому не было нужды тратить время на переодевание. Рубашка, юбка и куртка – большего у нее и не было.

Возле холодной печи на крючках, прибитых к дырявой деревянной стене, висели шерстяные платки. Ветер свистел сквозь щели, заставляя Лене сильнее дрожать. «Нам нужен торф, – подумала она, глядя на пустую корзину. – Срочно. Нужно топить печь. Мать не может весь день оставаться в постели». О чайных листьях она даже не смела мечтать. Последние листья они кипятили, наверное, уже раз двадцать.

– Лене! – раздался раздраженный и нетерпеливый крик Генри.

Вся деревня, казалось, была на ногах: факелы плясали и прыгали в ночи, выхватывая из тьмы фасады домов. Почти у каждой двери стояли женщины и дети, выкрикивая своим мужчинам напутственные слова. Увидев Лене, люди отворачивались. Только кожевница Юле коротко кивнула ей: «Пакость к пакости, пакость ладится». Они были изгоями в Хогстерварде, и это странным образом их сближало. Лене потуже завязала платок вокруг плеч и зашагала прочь.

Редко случалось, чтобы семья Воскамп участвовала в общих делах деревни. Лене, в свои восемнадцать, едва могла вспомнить, но когда-то было иначе. Несчастный случай с отцом, видимо, сыграл свою роль, но он никогда о нем не говорил. Раньше они жили в настоящем доме, где зимой в очаге трещал огонь, а летом на траве сушилось белоснежное белье. Но потом обрушилось несчастье, как проклятие, такая нищета, от которой они не могли оправиться до сих пор.

И презрение. Оно пришло вместе с нищетой. Лене ощущала его в чужих взглядах, в том, как люди отворачивались, когда она проходила мимо. В том, что на праздниках никто не садился рядом с ними, а в деревенской школе ее посадили рядом с заикой Суллой, которая просто не успела возразить. Однажды бродячий торговец Йолеш сказал: «Лучше мертвым быть, чем дома в мягкой постели лежать». Когда Лене спросила об этом у отца, он впервые ее ударил. А спрашивать других в Хогстерварде она не решилась.

Но Лене добралась до берега без происшествий. Никто не ставил ей подножки, никто не толкал с дороги. Вероятно, потому, что у всех была одна цель: Силер-Тиф, где покачивались пришвартованные лодки. Лодка ее отца находилась в очень неудобном месте – в самом конце природной бухты. Если не повезет, они будут последними, кто выйдет в море. Прилив уже давно миновал свой пик, и оставались последние минуты, когда можно было успеть выйти. Ветер дул с северо-востока, и в открытом море, вероятно, уже начинался шторм. Сердце Лене забилось быстрее, в воздухе витало странное напряжение.

Новость о кораблекрушении распространилась как лесной пожар. Лене протиснулась сквозь толпу зевак и тех, кто остался позади. Ее отец уже был в лодке и разворачивал парусину.

– Какой корабль-то? – раздался крик слева.

– Мекленбургский! – крикнул кто-то в ответ.

– Англичанин!

– Пруссак!

– Лене! Отвязывай веревку!

Лене с ловкостью развязала узел и бросила веревку в лодку. Отец уже поднял парус и завязал рифы. Ветер ворвался в парус, заставив его громко хлопать.

– Все на палубу! Все на палубу! – раздавались крики с других суденышек, побольше. – Тяни крепеж! Рифы выбирай! Поднимай реи!

Самые проворные начали покидать гавань.

– Черт! – закричал Генри, когда мимо них пронеслась «Грете» Йорга, двухмачтовый хукер, самое большое судно Хогстерварда. Его бушприт почти врезался в борт их лодки. Лене слышала, как скрипит дерево и хлопают паруса на ветру. На мгновение показалось, что они вот-вот столкнутся.

– Эй! – закричал отец, сжав кулак от ярости. – Хочешь нас угробить, подлец?!

Йорг, стоявший возле бушприта, показал в их сторону непристойный жест. Широкоплечий крепкий мужчина с морщинистым лицом и руками твердыми как камень. Его сыновья гордились тем, что якобы могли доплыть на «Грете» до берегов Шотландии. Были ли их рассказы правдой? Никто не хотел выяснять. Главное – как хорошо это звучало долгими вечерами между выходом в море за рыбой или в мясной лавке, где перед большими праздниками Лене выпрашивала объедки. Она могла долго стоять в углу незамеченной, прежде чем ее обнаруживали, после чего следовала гробовая тишина, к которой она уже привыкла.

– Лене! – закричал ее отец. – Ветер крепчает! Бери круче к ветру!

Она ухватилась за шкоты, чтобы натянуть парус.

– Тяни! Тяни сильнее!

Лене изо всех сил тянула канат, а отец стоял на корме и яростно поворачивал штурвал.

– Лене! Проклятье!

Она всем телом навалилась на шкоты, упираясь деревянными башмаками в шершавую палубу, и медленно, очень медленно их лодка начала набирать ход, прорезая ветер и направляясь в открытое море. Волны сразу же налетели на борта, как дикие, голодные звери. Лене промокла до нитки. Соленая вода заливала глаза, и она, моргая, вытирала лицо рукавом.

Задыхаясь от напряжения, она закрепила канат и только тогда смогла оглядеться, чтобы посмотреть, где находятся другие. Ветер завывал, и каждый раз, когда они поднимались на гребень черной волны, ей открывался новый, пугающий вид на охваченную штормом ночь.

«Грете» уже ушла далеко вперед, но старая маленькая лодчонка Генри уверенно держалась в среднем ряду охотников за наживой.

– Куда? – закричала Лене.

– Круче на северо-восток! За остальными!

– К Лейбухту![4] Вокруг Лейхорна пойдем!

Это было недалеко. В хорошие дни путь занимал меньше получаса. Но в такую погоду… Лене не привыкла управлять лодкой. Генри брал ее с собой всего несколько раз, и тогда не было такого ненастья, как сейчас.

– А на другой стороне уже знают, что произошло? – спросила она, имея в виду людей, живущих к востоку от мыса.

Берег в этом месте изгибался в море, словно согнутый палец, слева находился Хогстервард, а справа – Утландсхорн. Теперь началась настоящая гонка: кто первым доберется до места, куда вынесло добычу из трюмов. С обеих сторон будут сходиться и драться за бочонки и ящики. Лене стало не по себе от этой мысли. Когда дело касалось выживания, никто не проявлял сострадания, особенно к беднякам вроде них с отцом, плывущим на полуразрушенном корыте.

Сам Генри держался уверенно. Стоял расставив ноги, как, должно быть, делал это в юности, до несчастного случая. Сердце Лене бешено колотилось в груди. Ух, какая гонка! А ее отец – настоящий герой. Горечь, съедавшая его в последние годы, улетучилась, здесь он был в своей стихии. Глаза сверкали, а голос звучал так сильно, как Лене никогда и не слышала.

– Вперед! Вперед! – кричал Генри, обгоняя «Грете» на расстоянии. Йорг сжал кулак и прокричал что-то, но ветер тут же поглотил его слова. Было удивительно светло, должно быть, из-за луны, которая то и дело выглядывала из-за стремительно бегущих облаков.

Лене запрещала себе думать о людях с потерпевшего крушение корабля. О том, что там сейчас происходит или совсем недавно произошло…

– Что это за корабль? – спросила она, перекрикивая ветер.

Генри только плечами пожал. Он напряженно смотрел на берег – длинную темную полосу, лежавшую в полумиле от них.

– Фрегат или луггер. Может, со льдом, если из Англии.

– О нет! – В последнее время англичане начали отправлять быстрые, маневренные суда на Карибы, чтобы обеспечивать плантаторов льдом. Но если груз упадет в море, даже в холодной Северной Атлантике от него не останется и следа.

– Или соль, – усмехнулся Генри. – Или чай.

– Только не это! – Чай был самым драгоценным грузом на кораблях и самым уязвимым, если соприкасался с морской водой. Лене мечтала о чем-то более надежном, например о сундуке с шелком или золотыми монетами. Но чаще всего на берег выбрасывало расколотые доски, а однажды – такое случалось очень редко и стало почти легендой, – вынесло бочку с бренди. После прилива вода приносила рваные паруса, кухонную утварь, пустые мешки из-под кофе, бочки с нефтью. А иногда… Лене зажмурилась. Иногда и мертвого моряка.

– Черт возьми!

Лене испуганно посмотрела на отца.

– Маяк!

Сквозь тьму прорезался яркий свет.

– Вот он.

– Да, но зажегся только сейчас! Вот подлецы, вот безбожные псы!

Он с яростью налег на штурвал, пытаясь удержать курс.

– Может, ты ошибся?

Но нет, он не ошибся. Теперь, когда сигнальный огонь снова горел на вершине башни, видимый издалека, даже слепому стало бы ясно, что какое-то время сигнала не было.

– Думаешь… его потушили специально?

Генри мрачно кивнул.

– Надо возвращаться. Не хочу быть в это замешанным. Если это всплывет, нас всех повесят.

Не было преступления ужаснее, чем намеренно погасить маяк. Отвратительнее злодеяния не придумать – завлекать корабли на верную гибель.

– Разворачиваемся? – спросила Лене.

Отец кивнул. Лене поползла к носу лодки, выполняя отрывистые приказы с кормы. Медленно, очень медленно лодчонка начала поворачиваться. Паруса возмущенно хлопали на ветру, и откуда-то донеслись хриплые крики. Вероятно, с других лодок, хозяева которых не понимали, почему кто-то взял да развернулся так близко от цели.

Однако море не собиралось сдаваться. Казалось, оно всеми силами сопротивляется, пытаясь сбросить деревянное суденышко со своей спины. Крики отца тонули в воющем ветре и ревущих волнах. Руки Лене были стерты до крови, несмотря на то что они давно уже покрылись мозолями. Ноги дрожали от усталости, сил едва хватало.

– Лене! – закричал он. – Лене!

Она обернулась, и это было ошибкой. Веревка сорвалась и выскользнула у нее из рук. Лене не успела поймать конец – гик развернулся, с силой ударил Генри и сбил его в бурлящую воду.

– Отец! – в ужасе закричала она.

Гик вернулся, и девушка чудом успела пригнуться, чтобы самой не оказаться за бортом. Свободный конец веревки свистел в воздухе, словно кнут. Она бросилась к нему, не обращая внимания на жгучую боль, которую соленая вода вызывала в израненных ладонях. Завязала узел и как можно быстрее побежала к рулю.

– Отец! – закричала Лене снова, чувствуя, как холод и отчаяние сковывают ее, словно она сама тонула, погружаясь в глухую, непробиваемую темноту. – Генри!

Он пропал. Лодка взобралась на гребень очередной волны. Лене удалось мельком взглянуть туда, где исчез ее отец. Остальные лодки уже добрались до мыса Лейхорн, а лучи маяка тянули за собой призрачные полосы света по черному морю.

– Отец! – Отчаяние разрывало ее грудь. Слезы застилали глаза, и под победоносный вой ветра лодка снова спустилась с волны и начала забираться на следующую. Руки Лене тряслись, она кричала, молилась, рыдала, уже не зная, сколько прошло времени и как далеко лодку унесло от того места, где упал Генри. В порыве чувств она плюнула на свои руки – на эти бесполезные предательские руки, которые не смогли спасти собственного отца.

– Help![5] – раздался крик откуда-то издалека. – Help!

– Сюда! Сюда! – закричала Лене в ответ.

Она принялась судорожно оглядываться по сторонам. Сердце колотилось как безумное. Ветер хлестал ее мокрыми волосами по лицу, юбка прилипла к ногам. Она нащупала спасательный канат, готовая в любой момент бросить его за борт.

– Help!

Увидев на гребне следующей волны голову и две взлетающих руки, она изо всех сил бросила веревку в ту сторону. Голова и руки исчезли, потом снова появились, когда лодку подбросила волна.

– Хватайся! – взмолилась она. – Хватайся, ради всего святого!

Веревка натянулась. Кто-то схватил конец! Разум еще отказывался понимать, что произошло, но короткого рывка хватило, чтобы собрать последние силы. Лене крепко держалась за руль. Соленые брызги били ей в лицо. Она поспешно вытерла глаза и посмотрела на веревку. «Только не отпускай, – молилась она, – только не отпускай!»

Берег становился все ближе, и ветер стал ослабевать. Лене не знала, где находится. Ничего, Генри знает. Нужно только добраться до мелководья, чтобы он смог забраться обратно в лодку.

Теперь она решилась оглянуться назад. Веревка была натянута метров на десять, и она смогла разглядеть мужчину, который из последних сил держался за нее.

Это был не Генри.

В следующее мгновение накатила очередная волна, скрывая мужчину из виду.

Лене судорожно втянула ртом воздух. Может, ошиблась? В напряжении она ждала следующую волну, и эти несколько секунд казались вечностью. «Это он, – повторяла она про себя. – Иначе не может быть. Откуда здесь мог появиться кто-то другой?»

И тут она вспомнила о корабле, который, получается, направили на гибель. Должно быть, это кто-то из команды.

Нет, ее разум отказывался принимать это. «Нет, нет, нет!» – кричало все внутри ее.

Лодка снова подпрыгнула на волне, и когда опустилась, из темноты на нее уставились отчаянные глаза мужчины, которого она никогда в жизни не видела.

Его лицо исказил ужас, смертельный ужас. Но было еще что-то, чего Лене не могла понять: утопающий выглядел совсем не так, как люди, которых она знала.

С неистовой яростью Лене отвернулась к берегу. Вскоре под килем раздался скрежет. Еще метр-два – и лодка остановилась, накренившись набок. Она отпустила руль, бросила якорь и, закрыв лицо ладонями, упала на колени. Наклонилась вперед, кусая губы от боли. Руки свело, и она не могла их разжать. Все ее тело содрогалось от безудержных рыданий.

– Help, – снова закричал он. – Pull! Pull![6]

Высокий юный голос. Такой же потрясенный и испуганный, как у нее самой.

Девушка вытерла лицо тыльной стороной руки и шатаясь поднялась на ноги. В полумраке она едва могла различить, кто там стоит в ледяной воде по пояс. Возможно, юнга или молодой матрос. Его зубы стучали, все тело дрожало от холода. Он все еще держал в руках веревку. Лене перегнулась через борт и протянула ему руку. И чуть не вскрикнула от боли, когда он ухватился за нее. Собрав остатки сил, Лене втащила юношу на борт.

Он рухнул на доски прямо перед ней. Сжался в клубок, кашлял, хрипел, потом выплюнул около литра морской воды и, наконец, тихо заскулил.

Лене смотрела на него так, словно видела морское чудовище. Решилась и подтолкнула его ногой. Огромное разочарование от того, что это не Генри, ослабло при виде его жалкого состояния.

– Кто ты? Эй! Говори!

Юноша перестал всхлипывать. Сначала он поднялся на четвереньки, потом попытался встать. Лене схватила его за рубашку, дернула и поставила на ноги.

Он был чуть ниже ее ростом, очень худой, похожий на мальчика. Его рубашка, порванная и насквозь мокрая, которую она сначала приняла за рубашку юнги, оказалась шелковой. На нем были почти новые бриджи, схваченные кожаным поясом. Но больше всего ее удивило лицо – высокие скулы, узкие глаза и, несмотря на бледность, смуглая кожа. Китаец?

– Кто ты? – повторила она.

Юноша что-то пробормотал на языке, которого Лене не понимала, потом показал на море и несколько раз воскликнул:

– Lady Grey! Lady Grey!

– Ты ищешь свою леди? Она там, в море?

– Ship. Ship! Lady Grey!

До нее дошло: он говорил о корабле, который потерпел крушение. Лене подумала о жителях деревни, которые сейчас ждут на берегу, надеясь, что волны вынесут бесхозный груз, омытый кровью невинных.

Юноша несколько раз поклонился, сложив руки перед грудью.

– Пу И, – произнес он. И добавил: – Thank you, thank you[7].

Она понятия не имела, что это значит, но догадалась. Здесь, на севере, порой можно было услышать английские, французские и нидерландские слова. Диалекты на побережьях были похожи. Но этот юноша явно прибыл издалека. Он говорил взволнованно, быстро, и иногда Лене улавливала слова, отдаленно похожие на фризские. Кажется, он хотел узнать, где они.

– Фрисландия, – сказала она. – Теперь это Королевство Ганновер. Мы у мыса Лейхорн. Вы, должно быть, направлялись в Эмден. Эмден?

Он не понял.

– Фрисландия? Норден? Лер? Аурих? – Что еще сказать? – Бремерхафен?

– Бремен? – Его лицо просветлело. – Yes, yes, Mylady![8]

Ее зубы начали стучать, все тело дрожало. Не произнеся ни звука, Лене лишилась чувств.

Следующее, что она помнила, – обжигающая жидкость, хлынувшая в горло. Она сглотнула, закашлялась и, задыхаясь, оттолкнула руку, пытавшуюся дать еще.

Пу И, если его так звали, убрал маленькую бутылочку обратно за пояс.

– Go?[9] – спросил он, указывая на берег. На востоке уже появились проблески утра, вырисовывая линию побережья.

Держась за борт, Лене стиснула зубы, чтобы не закричать от боли. Пу И прыгнул в воду и помог ей выбраться из лодки. Она стянула деревянные башмаки и понесла их в руках.

По сравнению с ледяным ветром доходившая до пояса вода казалась почти теплой. Держась за руки, они пробирались к берегу через скользкие камни и липкий ил. Кое-как они добрались до суши. Лене сделала еще несколько шагов по склону дюны и упала. Бледный утренний свет осторожно касался моря.

«Отец, – подумала она, и слезы подступили к глазам. – Я молю, чтобы ты добрался до берега».

Юноша сел рядом и уставился на воду. Придется ждать следующего прилива, чтобы вновь спустить лодку. В отчаянии Лене посмотрела на свои израненные руки и поняла, что одна не справится. Нужно вернуться в деревню за помощью.

Он что-то сказал, но девушка не поняла. Стиснула зубы и глубоко вздохнула. И вдруг почувствовала к нему глухую ненависть – за то, что он жив, дышит, а Генри, быть может, уже проиграл в борьбе за жизнь.

Когда он осторожно коснулся ее, она отшатнулась – рефлекс, приобретенный за долгие годы ударов и толчков. Юноша тут же начал размахивать руками, показывая, что не хотел причинить ей вреда. Его лицо было светлым пятном в рассветных сумерках. Непривычное, но не пугающее. Должно быть, он напуган не меньше, чем она сама.

Что вообще делают потерпевшие кораблекрушение, оказавшись на неведомом берегу? Лене понятия не имела. Ее раздражение возросло, когда она встала и юноша сделал то же самое. Он что, собирается следовать за ней?

Именно это он и сделал. Лене слегка махнула рукой в знак прощания и направилась вперед. Китаец, или кто он там, пошел следом, держась на несколько шагов позади. Он без остановки что-то говорил на своем родном языке, который звучал странно – смесь щебета и хриплых звуков. Горловые звуки чередовались с длинными гласными, а короткие отрывистые слоги сливались в предложения без пауз.

За дюнами земля стала ровнее, однако идти было трудно: болотистая почва затрудняла ходьбу. Благодаря ловле креветок Лене была привычна к таким условиям, однако этот путь сильно ее вымотал. Только когда дневной свет начал пробиваться сквозь свинцовые тучи, идти стало немного легче. Болотистая местность стала суше, и теперь не нужно было бороться за каждый шаг. С ранних лет научившаяся ориентироваться по сторонам света, Лене держала путь на юго-запад. Наконец вдали показался шпиль церкви, и она облегченно вздохнула. Миддельствеер. Оттуда до Хогстерварда совсем не далеко.

Они вышли на тропинку, которая вскоре превратилась в дорогу и привела к перекрестку, где росли несколько деревьев и кустарник. Лене присела на большой валун, который, вероятно, специально откатили к перекрестку для отдыха путников. Усталость была настолько сильной, что затмила все чувства и мысли.

Пу И, если его действительно так звали, присел на землю на почтительном расстоянии. Она обхватила себя руками, но это не помогало – ее сотрясал невыносимый холод. Ноги, покрытые кровавыми ссадинами и порезами, стали красно-синими. Длинные волосы свалялись в узел на затылке, а левая щека пылала огнем: ее тоже что-то задело.

– Что будешь делать? – спросила она.

Ей-то было ясно, что здесь их пути расходятся.

Юноша посмотрел на нее с непониманием.

– Куда ты пойдешь? Это Фризия. Ты был на английском корабле. Тебе нужно вернуться домой, откуда бы ты ни был.

Понял ли он ее? Его лицо озарилось улыбкой. Он был таким же худым и грязным, как она, и, вероятно, ненамного старше. «Первый китаец в моей жизни», – подумала она, надеясь, что он не сочтет ее взгляд слишком назойливым. Откуда ей было знать, как следует вести себя с такими людьми?

– Пин Дин, – сказал он. И когда она не поняла, добавил: – Гуанчжоу.

Лене растерянно пожала плечами.

– Квончау? – спросил он. Увидев ее все еще непонимающий взгляд, продолжил: – Кан Тон.

– Кантон?[10]

Где-то Лене уже слышала это название… Город, далеко отсюда, на другом конце света.

Она ответила ему улыбкой.

– Чай! Ты из города, откуда привозят чай!

На Михаэльской ярмарке торговцы продавали его прямо из ящиков, называя сорта, о которых она никогда не слышала: сушонг, улун, конгу. «Прямо из Кантона! Всего шесть месяцев в пути!» Его продавали маленькими пакетиками по цене золота и бриллиантов.

Пу И энергично кивнул, его улыбка стала еще шире. Он указал на нее.

– Хогстервард, – ответила Лене, надеясь, что правильно поняла его жест. – Маленькая деревня у побережья. – Она говорила медленно и четко и показала пальцем себе на грудь: – Лене.

– Ли-Ни, – повторил он.

– Лене Воскамп. Моего отца зовут Генри.

Слезы подступили к глазам, и она обернулась в сторону, откуда они пришли.

– Он остался там. Возможно, утонул.

– Father Henry?[11]

Она кивнула и поспешно вытерла слезы. Пу И поднялся и подошел к ней. Без разрешения сел рядом. Лене тут же отодвинулась. Что он себе позволяет?

– He is dead?[12] – спросил юноша, и она догадалась, что он имел в виду. Слова dead и dood звучали почти одинаково.

– Почему ты говоришь по-английски? Ты же китаец, да?

Темные волосы упали ему на лоб, блестя, словно черное дерево. Лене никогда не видела такого глубокого черного цвета. Интересно, каково было бы провести пальцами по его волосам…

Пу И не понял ее, но смотрел открыто и с искренним интересом. В его взгляде не было враждебности или презрения, к которому она так привыкла. Она привыкла опускать глаза и была поражена тому, что сейчас ей не пришлось этого делать.

Но вдруг что-то изменилось. Его плечи напряглись. Он сунул руку под рубашку и замер, внимательно глядя на дорогу, ведущую на север.

Вдалеке послышался топот копыт. Кто-то выехал с побережья ранним утром и теперь направлялся в соседнее селение.

– Эй! – закричала она и прихрамывая направилась к перекрестку. – Стойте!

Лошадь была тяжелым гнедым жеребцом, а всадник – высоким мужчиной в темном сюртуке. Не крестьянин, не моряк, не рыбак, не капитан. Быть может, торговец? Торговцы, у которых дела шли хорошо, могли позволить себе такую дорогую одежду.

Жеребец перешел с галопа на рысь, потом на шаг, хвост нервно бил по бокам. Мужчине с резкими чертами лица и пронизывающим взглядом было около сорока. Лене машинально съежилась и опустила взгляд. А вдруг он из властей и сейчас обвинит ее в грабежах на дорогах?

– Чего тебе? – Его голос звучал строго и высокомерно.

Она быстро оглянулась, но Пу И исчез, как будто в воздухе растворился. Хорошо. Одинокой девушке помогут охотнее, чем двум оборванцам.

– Мне нужно в Хогстервард. Сегодня ночью мы с отцом потерпели бедствие в море. Отец… – Она запнулась.

Мужчина остановил лошадь и спешился. Что ж, это, по крайней мере, хороший знак. Однако, подойдя ближе, он стал внушать настоящий страх. Он пристально смотрел на Лене, отмечая кровоточащие ноги, исцарапанные руки и грязную одежду.

– Так что с твоим отцом?

– Он остался там, – прошептала Лене, чувствуя, как становится все покорнее. – Мне чудом удалось добраться до берега.

Мужчина перекинул поводья через седло.

– Ты из Хогстерварда? Почему вы вышли в море?

– Корабль…

Он шагнул ближе. Лене отступила назад, но это его не остановило.

– Что за корабль?

Она опустила голову еще ниже, чтобы не встречаться с ним взглядом и не разозлить еще больше.

– Не знаю. Новость пришла посреди ночи. Все вышли в море. Но у нас… У нас старая дырявая лодка. Отец собирал на нее целый год. Мы плетем корзины и ловим креветок, но с лодкой… – Она вытерла слезы. – С лодкой нам удавалось поймать немного рыбы. Теперь она застряла у берега. А отец…

Ни в его голосе, ни в лице не было даже намека на сострадание.

– Не знаю, – всхлипнула Лене. – Он упал за борт.

– Значит, вы не добрались до Лейбухта?

Откуда он знает? Неужто весть так быстро разнеслась по деревням? Лене подняла голову, но, увидев выражение его лица, испугалась еще сильнее.

– Нет, достопочтенный мынхер, – ответила Лене, вспомнив это обращение. Где она его услышала? – Мы развернулись.

– Почему?

Она пожала плечами.

– Отец так решил.

– Твой отец решил развернуться, когда все остальные, как алчные псы, мчатся в бухту за чужим добром? Странная история, девочка. Очень странная.

Теперь Лене поняла, что от этого человека помощи не будет. Она бросила взгляд налево, потом направо. Может, если броситься в кусты…

– Но это правда!

– А лодка?

– Я оставила ее. Не могу же я тащить ее до Хогстерварда!

Пощечина прилетела так внезапно, что Лене едва не упала.

– Не смей мне лгать. Ты появляешься здесь, совсем рядом с маяком, оборванная и окровавленная, и пытаешься уверить меня, что не участвовала в грабежах?!

– Нет! – Господи, кто этот человек? – Нет, не участвовала!

– И почему же?

– Отец думал, что маяк… что огонь не горел. Я не знаю, я не смотрела. Но он сказал, что мы должны вернуться, чтобы нас не повесили.

Мужчина резко схватил Лене за шею. Она вскрикнула от боли, но с ее ранеными руками было невозможно сопротивляться. Сквозь пелену слез она увидела, как его лицо исказилось в жуткой гримасе, а в глазах вспыхнуло что-то похожее на ненависть, перемешанную с похотью.

– Повесить? Это слишком мягкое наказание для таких, как ты! Ты пойдешь со мной. Я приведу судью из Миддельствеера и начальника из Гретзиля, а тебя привяжу и потащу за собой, как преступницу!

– Нет, – всхлипнула Лене. – Мынхер! Пожалуйста! Пожалуйста!

Он потащил ее к кустам. Она пыталась сопротивляться, кричала и брыкалась, но он был сильнее. Вдруг она почувствовала его руку между ног. Мужчина прижал ее к стволу дерева, одной рукой сдавливая горло, а другой залез под юбку.

– Нет, мынхер, нет, прошу, прошу!

– Но сначала я покажу тебе, как мы поступаем с такими, как ты!

Лене закричала – громко, отчаянно, но это еще больше раззадорило его. Он разорвал на ней рубашку, потом начал дергать за юбку. И тут раздался глухой удар, и мужчина вздрогнул. Отпустил ее, открыл рот, как будто хотел что-то сказать, и рухнул на землю. У него за спиной стоял Пу И, бледный, с затуманенными от страха глазами, и молча смотрел на нее.

Мужчина издал хрип. Окровавленный камень выпал у Пу И из пальцев. Он присел на колени, перевернул мужчину на спину и похлопал по щеке – никакой реакции.

Лене поспешно натянула разорванную рубашку и юбку, переступила через безжизненное тело и упала на колени. Она поползла к кустам, где ее вырвало остатками желчи. Спустя какое-то время подошел Пу И. Он осторожно коснулся плеча Лене, но та с испуганным криком отпрянула.

«Что же мы наделали? – думала она снова и снова. – Что же мы наделали?»

Кем бы ни был этот мужчина, он обладал достаточной властью, чтобы отправить их на виселицу.

– Что нам теперь делать? – спросила Лене, голос дрожал от страха.

Отсюда нужно исчезнуть как можно быстрее. Мысль о том, что ей придется вернуться домой без отца, с окровавленными руками, казалась совершенно невыносимой. Даже если ей поверят, этот человек наделен властью, а у нее, Лене, нет ничего. Предупредить остальных? Скорее всего, они уже прочесали берег в поисках наживы и теперь ожидают прилива, чтобы поднять паруса и вернуться в Хогстервард. Бежать к бухте нет смысла. Ей нужно исчезнуть, и как можно скорей.

Пу И, похоже, уловил тон ее вопроса, но не смысл, и указал на лошадь. Лене замотала головой. Еще и кража! Он что, не понимает, что их ждет?

– Ты пойдешь туда, я – сюда, – сказала она, указывая в противоположные стороны. Пусть сам разбирается, как ему быть.

– Prima? – спросил странный юноша и повернулся на северо-восток, туда, куда Лене действительно хотелось его отправить.

Она вздрогнула от собственных мыслей.

– Prima?

– Что ты имеешь в виду? – раздраженно спросила она.

– Breehhmaa, – тщательно выговаривая каждый звук, произнес китаец.

– Бремен? – с облегчением повторила она и кивнула: – Да, туда.

Она показала на юго-восток и пошла вперед не оглядываясь. Руки перестали дрожать, но боль вернулась. К тому же при борьбе она повредила левую ногу, и каждый шаг приносил боль. Ей предстояло пройти через поля, и она надеялась, что никто не заметит ее в таком виде.

Через несколько минут Лене услышала, как копыта лошади глухо стучат по дороге.

Вскоре лошадь поравнялась с ней.

– Mylady?

Пу И восседал в седле так уверенно, будто родился в нем. Значит, ездить верхом он умеет…

– Лучше бы плавать научился, – огрызнулась Лене.

Китаец наклонился, скользнул рукой под рубашку, которая уже успела высохнуть и, несмотря на дыры и пятна, выглядела лучше всего, что Лене видела в своем Хогстерварде.

Он достал небольшой мешочек:

– For you[13]. – Сунул ей мешочек в руку, подстегнул лошадь и свернул с дороги, направляясь в сторону далекого Бремена – города, где живут толпы людей и никто не спрашивает, откуда ты пришел и куда идешь.

Мешочек был размером с кулак, влажный и тяжелый. Лене умирала от нетерпения, пока развязывала. И вскрикнула от разочарования.

Чай… Черный чай, пропитанный соленой водой. Куда его? Попробовать высушить, заварить и слить первую воду? С каплей сиропа, может, он еще пригоден, но где раздобыть такую роскошь?

Надо же, чай. Впервые за этот мрачный день губы Лене дрогнули в слабой усмешке. Пираты из Хогстерварда, как и смотритель маяка, жизнями рисковали, чтобы сбить торговое судно с курса и погубить его. И все, что прибьет к берегу, – испорченный чай. Пожалуй, сегодня не повезло всем.

Воскампы жили в убогой лачуге на окраине деревни, в нескольких шагах от зловонного ручья, в котором вымачивал свои изделия сосед-кожевник, и неподалеку от дороги, ведущей к полям, где местные фермеры выращивали картофель и ячмень.

Последние недели было слишком сыро, чтобы высушить прутья, которые Лене с сестрами использовали для плетения корзин, поэтому они все еще лежали в связках у стены. Несколько дырявых рубашек болтались на веревке на ветру, но из отверстия в крыше дым не шел. Лене благополучно прошла по полям, никто ее не заметил. Она обдумывала, кого можно попросить вытащить лодку. Хеннинга, кожевника? Старый пьяница и вонючий негодяй. Может, братьев Яна и Каспера Гротов? Сыновья Йорга, самого богатого человека в деревне, были молоды и сильны. Ян некоторое время ухаживал за Лене, но вскоре она поняла, что парень просто искал кого-то, на ком можно «попрактиковаться» до свадьбы. Каспер же был трусом, он никогда не отличался готовностью помогать другим. Нет, эти двое не подойдут.

Колеблясь, она прошла через маленький сад и подошла к покосившейся двери. Села на перевернутое ведро и попыталась стряхнуть грязь с деревянных башмаков.

Дверь распахнулась, и Ханна выбежала на улицу.

– Лене! Я видела, как ты пришла. Что принесла?

Тут девочка поняла, что что-то не так. Поняла по выражению лица Лене.

– Где отец? Что случилось? – спросила она тревожно, потом обернулась и крикнула в темноту хижины: – Лене вернулась!

Ренше появилась на пороге, положив руки на пояс и выпятив вперед огромный живот. Щеки лихорадочно блестели.

– Где Генри?

Сзади, держась за подол матери, стояла маленькая Зейтье, сосавшая большой палец, чтобы унять голод. Под носом у нее засохли сопли. Все в доме кашляли и шмыгали носами – это, вероятно, не пройдет до лета.

– Не знаю, – тихо ответила Лене.

Ренше оттолкнула младшую дочь и сделала пару шагов вперед. В руке она держала поварешку.

– Что значит «не знаю»?

– Его сбил грот. Веревка оборвалась. Я не знаю, как это случилось!

Ренше замахнулась поварешкой. Ханна и Зейтье попятились, отступая в укрытие. Лене тоже невольно сжалась.

– Где Генри?

– Не знаю! – Лене вскочила и отпрянула. – Сама с трудом добралась до берега. Он упал в воду. Я ничего не могла сделать, ничего!

– Не знаешь?! – закричала Ренше. – Ты ведь ушла с ним! Как ты могла вернуться одна? – Поварешка со свистом опустилась на Лене. Паника и отчаяние охватили женщину. – Как ты могла? Ты ушла с ним и вернулась без него? Где Генри? Где он?

Лене подняла руки, защищаясь, но удары продолжали сыпаться на нее, сопровождаемые проклятиями и руганью, каких она никогда не слышала от матери. Она кричала и плакала, съежившись на земле, пока Ренше внезапно не остановилась, издав глухой крик. Только тогда Лене осмелилась поднять глаза. Мать стояла с поднятой поварешкой, глядя на землю. Ее деревянные башмаки были мокрыми от водянистой крови. Ренше выронила поварешку, схватилась за живот и, пошатнувшись, отступила к дому, где оперлась на дощатую стену. Лицо стало мертвенно-бледным.

– Позовите Грит, – хрипло вымолвила она. – Лене!

Девушка поднялась на ноги. Удары, которые и так казались ей слишком слабым наказанием после всего случившегося, тут же были забыты.

– За домом… – Ренше ухватилась за руку старшей дочери, тяжело дыша и наклонив голову. Было ясно, что ее мучает страшная боль. – Я закопала там немного грошей и… – Она стиснула зубы.

Лене повернулась к сестрам, которые испуганно стояли в стороне, не понимая, что происходит.

– Грит! – закричала она. Повитуха Грит жила на другом конце деревни, у гавани. – Бегите скорее!

Девочки кинулись со всех ног. Поддерживая мать, Лене завела ее в дом.

– Генри, – всхлипывала Ренше. – Где Генри?

Каждое ее слово резало сердце.

– Он вернется, – с трудом выговорила Лене, помогая матери пройти в тесную комнату. Она не знала, что делать дальше.

– Принеси соломы. Быстрее!

Девушка выскочила на улицу, обогнула лачугу и беспомощно оглядела двор. Почти всю солому они сожгли зимой вместе с торфом для отопления и готовки. В полуразрушенном сарае оставалось лишь несколько охапок.

Когда все пошло под откос?

Лене вспомнила наводнения, каждый год они приносили столько страданий и смертей. Вспомнила прошедшие войны и революции, которые приносили нищету и забирали сыновей: юноши отправлялись батрачить в Голландию, на службу к чужеземным хозяевам, и больше не возвращались. Хозяйства без хозяев, поля без крестьян. И то ужасное несчастье, после которого все изменилось. Отец… В углу стояли лопата и мотыга. Мысль о том, что отец, возможно, больше никогда не возьмет их в руки, сводила с ума. Как теперь жить без него?

Из лачуги донесся жуткий крик. Лене торопливо собрала остатки соломы и побежала обратно. За дверью она застыла, будто приросла к месту.

– Мама?

Ренше лежала на полу не двигаясь, ее юбка была темной и мокрой от крови. В воздухе витал странный запах. Лене казалось, что все внутри ее замерло, оставив только тупую пустоту в голове. Она уронила солому и опустилась на колени рядом с матерью.

– Ты меня слышишь?

Ей уже приходилось переживать подобное. Когда-то давно она ждала брата или сестру, а потом…

Лене обняла безжизненное тело, положив голову матери себе на колени, и начала покачиваться взад-вперед. Это немного ее успокоило. Она тихо плакала, а слезы капали на лицо матери. В какой-то момент в комнату вошли люди, затенив свет. Первой была Грит, крепкая женщина с платком на голове. Края платка коснулись лица Лене, когда повитуха осторожно забрала мать из ее объятий. Следом вошла Юле, жена кожевника, хмурая старуха с неприятным запахом – она прикрывала руками гнилозубый рот. Потом появились другие – согнутые, опирающиеся на костыли или друг на друга соседки. Среди них были женщины, которые украдкой давали Лене кусок хлеба, пока мужья не видели. Но больше было тех, кто отворачивался, потому что нужда стала слишком велика. Некоторые пришли из сострадания, но большинство – как безмолвные свидетели трагедии, которую Лене пока не могла осознать.

В комнатушку проскользнула Ханна и тут же бросилась к Лене.

– Что случилось? – спросила она.

Грит подняла голову, и ее сочувственный взгляд остановился на сестрах.

– Она потеряла много крови. Помогите мне уложить ее на кровать. А потом молитесь.

Зейтье протиснулась к ним, но Ханна, бледная и молчаливая, взяла ее за руку и отвела в сторону, бросив отчаянный взгляд на мать. Лене вместе с Грит уложила беременную на кровать.

– Поставь воду кипятиться, – сказала повитуха.

Юле, жена кожевника, покачала головой:

– Уже поздно. Так было с Энне, первой женой Ханнеса. Упала и…

– Вон, – тихо, но твердо сказала Лене. – Все вон.

Она выпроводила толпу зевак из тесного помещения. Женщины ворчали на грубость, но ушли. Странное было ощущение – быть хозяйкой в доме, но Лене не стала об этом думать. Зейтье и Ханна сидели на табуретках возле очага, обняв друг друга.

– Растопите огонь.

– У нас больше ничего нет.

– Тогда идите и найдите что-нибудь! – Лене почти кричала. – Юле!

Старуха-кожевница, задержавшаяся дольше всех, не забыв при этом бросить несколько язвительных замечаний о состоянии дома и детях, обернулась.

– Принеси нам торф!

– Ах! А как насчет «пожалуйста»?

Лене вышла на порог.

– Пожалуйста, – сказала она ледяным тоном, который звучал скорее как приказ.

Юле задумалась. Было видно, что ей не хочется делиться запасами с нелюбимыми соседями. Наконец она кивнула.

– Ради Ренше. Она такого не заслужила. А где твой отец, этот бездельник?

– С остальными у Лейбухта.

– Как бы он не закончил с петлей на шее.

– Не закончит, Юле. – Лене сглотнула. – Не закончит. Зейтье пойдет с тобой, тогда тебе не придется возвращаться.

«И не будешь сыпать своими ядовитыми замечаниями, когда тебе вздумается», – подумала она.

– Зейтье?

Лене вернулась в дом. Младшая сестра неохотно выскользнула из объятий Ханны.

– Иди с Юле.

Зейтье мужественно кивнула и вышла.

Ханна встала.

– Что с мамой?

– Рожает, – ответила Лене резче, чем хотела.

– Когда рожают, разве так тихо?

– Почем мне знать?

Она подошла к темному углу с сырыми стенами, где лежала мать. Грит откинула ей юбку, и зрелище было ужасным. Нижняя юбка и чулки пропитались кровью, живот натянут, как барабан.

– Я попробую достать ребенка. Мы должны ее перевернуть на бок.

Справились они с трудом. Лене держала голову матери, не осмеливаясь смотреть на то, что делала Грит. Она слышала только тяжелое дыхание повитухи и влажные, липкие звуки.

– Не получается!

Грит вытерла руки простыней, но кровь осталась между пальцами и в сгибах локтей. Вид был настолько ужасен, что Лене невольно зажмурилась. И вдруг она почувствовала, как тело матери потяжелело в ее руках, услышала глубокий вздох.

– Мама?

Грит встала и подошла к Лене.

– Пуповина обвилась вокруг шеи ребенка. Он мертв, Лене.

– Но…

– Это случилось ночью. Господь уже забрал его.

Девушка нежно погладила бледные щеки матери. Та лежала так тихо, так мирно. Как же больно будет ей, когда она проснется и узнает, что снова потеряла ребенка… Лене почувствовала, как леденящая рука сжала ее сердце.

– Почему ты не достанешь его? Он ведь все равно должен родиться.

Грит вытерла пот со лба.

– Он должен родиться, даже если мертв! Мы должны его похоронить. И пастор Хинрихс должен прийти для крещения! Грит!

– Она уже на небесах, Лене. И малыш тоже.

– Не говори ерунды. Мама просто спит…

Лене прижала к себе тяжелое, еще теплое тело матери. Лицо Ренше выглядело спокойным, расслабленным. Исчезли глубокие морщины, которые всегда лежали у нее на лбу, а рот был чуть приоткрыт, словно в едва заметной улыбке. Лене давно не видела мать такой умиротворенной. Потеря ребенка наверняка разбила бы ей сердце. Сначала муж, теперь малыш… Внутри все сжалось при мысли об этом. Слишком много горя, но его все равно необходимо как-то пережить.

Грит поднялась:

– Я пойду за пастором и Хиннерком с его повозкой.

Хиннерк был могильщиком.

– Нет. – Лене покачала головой

Продолжить чтение

Чайный дворец

Пролог

Бремен, ноябрь 1876 года

Игра в мраморные шарики

Хогстервард, Восточная Фризия 17 марта 1834 года

Хогстервард, Восточная Фризия

17 марта 1834 года