Остров Вольности

Глава 1. Колодец

Раньше здесь была лишь пыльная тропинка, колодец с покосившимся срубом и вдали – суровый силуэт городских стен. Теперь Элиас стоял и не узнавал места.

Вместо тропы – вымощенная плитками площадь. Вместо грязного круга земли – клумбы с какими-то невиданными, слишком яркими цветами. Колодец преобразился в каменный павильон, а от него, журча, бежали по канавкам искусственные ручейки, соединяясь в маленький пруд с лилиями. Пахло не пылью и лошадиным потом, а медовым ароматом цветов,э.

Элиас замер, и в голове, привыкшей к лаконичным солдатским мыслям, медленно оформилось лишь одно слово: Невероятно.

Рассвет. Он здесь один. На нём – потрёпанная кожаная куртка, давно потерявшая всякий намёк на гибкость, и походные штаны. За спиной – тощая котомка. В руке – алебарда с тусклым лезвием. Доспехов не было. Их продал ещё на той стороне гор, когда закончилось жалование, а есть хотелось каждый день.

Всё, что осталось – это путь до порта, горсть медяков на самый дешёвый билет до Мекаса и упрямая, как ломовая лошадь, мысль: добраться до своего острова. Домой.

К парку подтягивались первые женщины с вёдрами. И к ним – человек, которого Элиас принял сначала за сумасшедшего.

Это был старик с блродой в простом, но чистом хитоне. Он не набирал воду. Он задавал вопросы.

«Скажите, почтенная, – обратился он к первой, молодой, с усталым лицом. – Сколько бы вы хотели, чтобы ваш муж зарабатывал в месяц?»

Женщина смутилась, пожала плечами.

«Ну… пятьсот динариев?»

«Почему именно пятьсот?» – тут же спросил старик.

«А… чтобы хватило на новую крышу и чтобы ребёнок в школу мог…»

«Благодарю! Прекрасная мысль – инвестиция в будущее!» – воскликнул мужчина и сделал пометку на восковой табличке.

Он переместился ко второй, пожилой.

«А вы?»

«Семьсот, – буркнула та, не глядя. – Молока подорожало. Да и отцу лекарства нужны.»

«Справедливо! Забота о корнях и ростках!»

Третья, задорная, выпалила:

«Тыщу! А лучше полторы! Чтобы раз в месяц в таверну сходить, как приличные люди!»

Старик радостно закивал, скрипя стилусом.

Элиас слушал, и внутри всё медленно закипало. Годовое жалование старшего рядового – 144 динара. Если повезёт и не задержат. За четыре года он не увидел и половины. А эти… они с потолка цифры брали. Целые состояния. За крышу, за молоко, за посиделки в таверне. В его памяти всплыли лица его полка: скуластый Карло, мечтавший купить козу; юный Лис, писавший матери, что привезёт «целый золотой»; седой сержант, жевавший коренья от боли в зубах… Все они остались там, за хребтом, в сырой земле без крестов. Ради чего? Ради того, чтобы здесь, у колодца-павильона, его спрашивали о тысячах динариев?

Его ноги сами понесли его вперёд. Скрип сапог по плитняку заставил старика обернуться. Элиас остановился перед ним, сжимая древко алебарды так, что пальцы побелели.

– А вы, мил человек, сколько зарабатываете? – спросил он, и его голос прозвучал не как вопрос, а как обвинение.

Старик слегка отстранился, его уверенная улыбка дрогнула.

– Это… не так просто сказать. Я философ. Занимаюсь исследованиями общественного блага, а…

– А я, между прочим, воевал! – перебил его Элиас. Горечь, что копилась все эти мили, хлестнула наружу. – С Тёмным Злым Колдуном воевал! И с Злой его Колдуньей! Пол-армии положили, чтобы зло это победить! Сам Гельмут, великий волшебник, ради того чтобы их Злую Чашу уничтожить, кости свои сложил! А мы в это время злые орды на себя оттягивали, эти самые злые форсы…

– Боже мой, – вздохнул философ, и в его глазах мелькнуло не сожаление, а живой, едкий интерес. – Да вы в каждом предложении по «злому» вставили. Это какая-то навязчивая идея, молодой человек. Риторика нищего ярмарочного кукольника.

– «Форсов» – философ брезгливо сморщился, будто вспоминая дурной запах. – Давно устаревшее слово. Теперь это просто картинка из страшной сказки: горбоносые, с сизой кожей. Легенда о войне, которую закончили без тебя четыре года назад. Что ж ты так запоздал-то, победитель? Где тебя носило все это время?

Элиас сгрёб пальцами волосы. Этот спокойный, аналитический тон обдал его холодом, хуже горного ветра.

– Я два года после победы добивал «темных форсов» – да, я буду их так называть! – по всем ущельям! Освобождал окраины Пустошей, чтобы вы их «Серыми» назвали! И за это мне – половину обещанного! Мизер!

Он резко махнул рукой туда, где только что стояли женщины.

– А они? Цены называют, будто на всё им наплевать! Это как понимать?

Философ вздохнул с профессиональным сожалением.

– Твой вопрос неконкретен. Это выплеск, а не диалог. Я не соучастник твоего дурного настроения.

Он четко кивнул, развернулся и ушёл. Сандалии мягко зашуршали по плитке, будто стирая сам след этого разговора.

Элиас остался стоять один. Всё внутри будто опустело. Он медленно, будто кости его были свинцовыми, опустился у колодца, прислонив спину к прохладному камню. Голова гудела. Он задумался, уставившись в точку на идеально чистой брусчатке.

К колодцу подошла девушка с пустым ведром.

Элиас, не глядя на неё, пробормотал:

– Набери мне воды попить.

Та фыркнула:

– Сам набери, ты что, безрукий, что ли?

Он поднял на неё взгляд:

– Да у меня ведра нет. Только если в шлем набирать. А шлем и то кожаный, и с трещинами весь. Испорчу и свой шлем, и воды не попью.

Девушка прищурилась, смерив его взглядом с ног до головы – потрёпанная кожа, пыль, пустота во взгляде.

– Ты что, пришёл с Великой войны?

– Да, – выдохнул он. – Только не могу понять, кто здесь победил, пока. Вроде бы мы. Но я себя победителем не чувствую.

Девушка понимающе посмотрела, кивнула. В её глазах промелькнуло что-то знакомое – не жалость, а усталое узнавание. Таким же потерянным вернулся год назад её брат. И исчез через месяц, отправленный «на великую стройку Севера».

Она молча закинула бадью в колодец, набрала воды. Поднесла ведро к нему.

– Пей.

Он напился, длинными глотками, и отдал ведро обратно.

– Спасибо.

– Где ты живёшь? – спросила она, ставя ведро на землю.

Он на мгновение растерялся.

– Я вообще-то живу… в селе острове Мекас. И мне, чтобы добраться до моей родины, нужно в порту… купить билет на переправу. Вот и за несколько часов я уже буду на своём острове, дома.

Девушка подхватила своё ведро одной рукой, другой махнула ему, чтобы шёл за ней.

– Пойдём, я тебя угощу завтраком. Ты, наверное, голоден.

Он, не находя слов, лишь молча кивнул и, подняв свою алебарду, побрёл следом за ней, оставив у колодца только тень от уходящего рассвета и круги на воде, которые давно успокоились.

Они пошли не по улице, а углубились в парк, который начинался прямо от колодца. И тут у Элиаса челюсть отвисла, а глаза полезли на лоб. Это была не просто зелёная лужайка с парой скамеек. Это был шедевр, о котором он не мог и мечтать.

Прямые, как стрелы, аллеи из желтоватого щебня расходились лучами от круглых площадок. По их сторонам, с математической точностью, были высажены низкие, идеально подстриженные кусты, образующие сложные геометрические узоры – спирали, квадраты, завитки. Между ними цвели клумбы, но не беспорядочные, а составленные в узор из лепестков разного цвета: алые розы обрамляли серебристую полосу неизвестных цветов, синие колокольчики образовывали волну на фоне изумрудного мха.

Через каждые двадцать шагов били фонтаны. Не простые родники, а настоящие сооружения из белого, отполированного до блеска камня. В центре круглых бассейнов возвышались скульптурные группы: могучие тритоны, из ртов которых били струи воды; грациозные лебеди с выгнутыми шеями; нимфы с кувшинами, из которых вода стекала каскадом в чашу. Вода сверкала на утреннем солнце, наполняя воздух мелодичным плеском и прохладой.

Между аллеями, на идеальных газонах, стояли статуи. Не грубые изваяния местных божков, а утончённые мраморные фигуры в динамичных позах: лучники целятся в невидимую цель, девушки застыли в танце, мудрецы склонились над свитками. Каждая деталь была проработана – складки одежды, мышцы, выражение лиц, отстранённое и прекрасное.

Элиас шёл, и мир вокруг потерял всякую реальность. Его голова поворачивалась короткими, резкими движениями, будто он высматривал засаду, но видел лишь ослепительную, математическую пустоту красоты.

Его обшарпанная кожаная куртка, грубые сапоги и длинная, утилитарная алебарда, которую он нервно держал на перевес, будто ожидая засады из-за ближайшей стриженой изгороди, выглядели здесь диким, гротескным анахронизмом. Он чувствовал себя зверем, забредшим в храм. Девушка же шла спокойно, уверенно, держа в одной руке ведро с водой, слегка покачивая его в такт шагам. Она была частью этого нового, отполированного мира.

Наконец, Элиас нашёл в себе силы связать слова, указав алебардой на ближайший фонтан, где вода лилась в мраморную чашу, достаточно большую, чтобы напоить целый отряд.

– А что… зачем эти фонтаны? Почему ты не набираешь воду в фонтанах, а набираешь в колодце? Здесь же ближе.

На секунду перед глазами встало не это мраморное великолепие, а чёрный провал скалы, с которого по капле сочилась жижа, которую он неделю собирали в шлем, чтобы не умереть от жажды.

Девушка рассмеялась, коротким, звонким смехом.

– Да ты и правда с луны свалился! Маркиз Барабан строго-настрого запрещает как-либо прикасаться к этой воде. Хотя она берётся, – она сделала многозначительную паузу, – каким-то образом она берётся именно из тех источников, с которых мы набираем воду. Но прикасаться к ней в фонтанах строго запрещено. Иначе – большой штраф. А после заката здесь… – она понизила голос до конфиденциального шёпота, и в её глазах мелькнула ирония, – оцепляется территория, и маркиз со своими многочисленными любовницами устраивает тут игрища. И та, которая была самая талантливая за все эти игрища, награждается специальным ожерельем из фиолетовых гранитов. И все знают, что эта женщина… она, скажем так, не простая.

Элиас смотрел на неё, не понимая. Его мозг, заточенный под выживание в горах и патрулирование пустошей, отказывался переваривать эту информацию.

– Как… это же… Я жил здесь! Этого всего вообще не было! Откуда это взялось? Кто это построил?

Девушка покачала головой, смотря на него с лёгким удивлением и жалостью.

– Ну ты даёшь! – она вздохнула. – Ладно. Меня, кстати, зовут Лиана. А тебя?

– Элиас.

– Ну так вот, Элиас. Это ты должен был нам рассказывать, а не я тебе. Но ладно, слушай. Сразу после победы над Злым Колдуном, в наше Белое Королевство приплыли корабли. Гружёные до верху. Золотом, самоцветами, слитками орихалка, древними артефактами, тканями – всем, что Тёмный Колдун веками накапливал в своих землях. Пять королевств, которые участвовали в битве, разделили добычу между собой. Ты что, не знал? Теперь каждый город, а тем более такой порт, как Минрин, стал… ну, как наш великий стольный град. И все солдаты сейчас переквалифицированы в строительных рабочих. И строят. С утра до вечера строят. Возводятся новые здания, мосты, дороги. И вот такую красоту – тоже строят.

Элиас слушал, и его лицо становилось всё более каменным. Он смотрел то на сверкающие струи фонтана, то на свою заскорузлую, в потёртостях и подтёках пота руку, сжимавшую древко алебарды. Он смотрел на свои прохудившиеся сапоги, стоявшие на идеальном щебне, стоимость которого, он был уверен, превышала всё его жалование за четыре года.

– Я… не могу в это поверить, – хрипло прошептал он.

– Да слушай, мы сами не могли в это поверить сначала! – весело сказала Лиана, но её веселье звучало немного натянуто. – Но уже пошёл пятый год новой эпохи после того, как Великая Война закончилась с победой добра. Мы строим наш новый и светлый мир.

Именно в этот момент они вышли из парка на широкую, мощённую белым камнем эспланаду. И перед ними, перекрывая горизонт, вздымались стены. Но не старые, знакомые Элиасу стены Минрина – невысокие, бугристые от многовековых ремонтов. Это были новые стены. Циклопические. Высотой метров двадцать, если не больше. Сложенные из тёсаных блоков того же белого камня, они сверкали на солнце, словно отполированные. Перед ними зиял глубокий, очищенный ров с крутыми откосами, через который был перекинут массивный разводной мост на толстых цепях. Мост был опущен. В огромных, дубовых, окованных бронзой воротах, достаточно широких, чтобы проехать три повозки в ряд, зиял тёмный проём. По обеим сторонам от ворот, на зубчатых парапетах, стояли часовые. Не в привычных кольчугах и полудоспехах, а в полных латных доспехах стального цвета, начищенных до ослепительного блеска. Их неподвижные фигуры с алебардами у плеча напоминали статуи из парка, только куда более опасные.

Элиас остановился как вкопанный. Он медленно провёл взглядом по стене, от одного края горизонта до другого. Его солдатский ум автоматически оценивал высоту, толщину, секторы обстрела. Это была не оборонительная стена. Это был символ мощи. Дорогостоящий, бессмысленно грандиозный в мирное время.

Он повернулся к Лиане, и его голос прозвучал громко, наполненный горьким недоумением, которое переполняло его с момента того колодца:

– А зачем в вашем новом и светлом мире, если он новый, добрый и светлый… такие толстые и высокие стены?!

Слова прозвучали как выстрел в тишине утра. Лиана замерла. Её лицо побледнело. Она резко, по-кошачьи, огляделась по сторонам. Никто, казалось, не услышал. Часовые на стене не шелохнулись. Прохожих поблизости не было. Тогда она, с силой, которой он от неё не ожидал, схватила его за потрёпанный воротник куртки и дёрнула на себя, прижав к стволу ближайшего дерева.

– Ты что, дурак, что ли?! – прошипела она ему прямо в лицо, её глаза сверкнули, неигровой злостью и страхом. – Замолчи ты! Безумный, что ли?!

Она трясла его несколько секунд, её пальцы впивались в кожу. Потом её взгляд встретился с его – растерянным, шокированным, ничего не понимающим. И злость в её глазах сменилась на внезапное, леденящее осознание. Она отпустила его, отшатнувшись, и снова огляделась. Её голос стал тихим, сдавленным, но каждое слово было отчеканено из стали.

– Ты же… ты же ничего не знаешь. Послушай. И запомни раз и навсегда, пока не сгинул в каменном мешке под казармами. У нас здесь строгая цензура. Ни слова. Ни одного слова нельзя говорить, чтобы ругать или как-то ставить под сомнение власть Маркиза Барабана и его подданство великому королю нашего Белого Королевства. Никаких «зачем», никаких «почему». Понял? Никаких. Потому что последствия… – она облизнула внезапно пересохшие губы, – последствия бывают очень серьёзные. У этих больших стен, – она едва заметно кивнула в сторону белого гиганта, – такие же большие уши. Знай это.

Элиас молча кивнул. Его горло сжалось. Этот страх в её глазах, этот шёпот, полный ужаса – это было знакомее, роднее и страшнее любой орды злых форсов. Это был страх не перед явным чудовищем, а перед невидимой, всепроникающей силой, которая превратила победу в эти блестящие стены и запретила задавать вопросы. Он кивнул ещё раз, не в силах вымолвить ни слова.

Лиана отдышалась, поправила платье, взяла ведро. Её лицо снова стало обычным, чуть уставшим лицом горожанки.

– Идём, – коротко бросила она, уже не оглядываясь на него. – Домой. Позавтракаем. А потом… потом подумаем, как тебе быстрее добраться до твоего острова.

И они пошли дальше, под сенью белых, безмолвных, всевидящих стен.

Они шли к огромным белым воротам, и Элиас всё ещё не мог прийти в себя после слов Лианы о больших ушах у больших стен. Его собственные шаги по безупречной мостовой казались ему нелепо громкими. Они уже были в нескольких десятках шагов от опущенного моста, когда из тени арочного проёма выдвинулись четыре фигуры.

Стража. Не те блестящие статуи на парапете, а живые люди в таких же латных доспехах, но с видимыми следами службы – царапинами на стали, потёртыми ремнями. Они ощетинились, выставив вперёд длинные, ухоженные алебарды с острыми, как бритва, наконечниками. Над их головами, на маленьких балкончиках-машикулях по бокам от ворот, щёлкнули взводимые курки. Двое арбалетчиков прицелились прямо в грудь Элиасу.

– Стой! Кто идёт?! Вооружённым вход воспрещён! – прокричал старший, голос, оглушительный в каменном мешке ворот.

Тело Элиаса среагировало раньше сознания. Мгновенно, по тысяче раз отработанному в тренировках движению, его правая нога отшагнула назад, он присел, перенеся вес, и алебарда в его руках взметнулась, описывая дугу и замирая в угрожающей боевой стойке, остриём к ближайшему стражнику. Его взгляд сузился, мышцы напряглись – это была чистая, животная реакция на прямую угрозу.

Длилось это доли секунды. Он увидел широко раскрытые глаза стражников, увидел, как пальцы арбалетчиков побелели на спусковых крючках. И сознание наконец догнало инстинкт. «Ты в своём городе. Война кончилась. Эти люди не враги». Он резко выпрямился, вогнал древко алебарды в специальное гнездо на плитах (он с удивлением заметил, что они были для этого приспособлены) и встал по стойке «смирно», вытянувшись в струну, как перед сержантом на смотру.

– Солдат Великой Армии, – отчеканил он, голос сорвался с непривычки, но звучал громко. – Вернулся с Великой Войны. Имею документ.

Дрожащими от адреналина пальцами он полез за пазуху, под потёртую кожаную куртку, и извлеки оттуда свёрнутый в трубку, засаленный, но бережно обёрнутый в промасленную тряпицу свиток. Он протянул его вперёд.

Стражи переглянулись. Удивление было написано на их лицах так явно, что даже забрала не скрывали. Старший сделал едва заметный жест, и арбалетчики опустили оружие, хоть и не убрали пальцы со спусков. Один из стражников, помоложе, опустил алебарду и подошёл. Он взял свиток, развернул, пробежал глазами по выцветшим чернилам, по печатям – печати полка, печать интендантской службы, королевская печать. Он поднял глаза на Элиаса, на его измождённое, небритое лицо, на потрёпанную экипировку. И вдруг его лицо озарилось широкой, искренней улыбкой. Он похлопал Элиаса по плечу так, что тот чуть не пошатнулся.

– Проходи, герой! Проходи! У нас для тебя тут кое-что есть!

Стражник поднёс ко рту маленький серебряный свисток и издал пронзительный, трелистый звук, от которого заложило уши. А затем крикнул так, что эхо понеслось по всей эспланаде:

– У нас! Победитель!

И город проснулся. Вернее, он уже бодрствовал, но теперь пришёл в движение именно здесь. Из караульного помещения у ворот высыпали ещё шесть человек. Из дверей ближайших, нарядных теперь уже домов, выглянули люди. И те шесть стражников, не мешкая, ринулись к Элиасу. Они не схватили его – они бережно, но решительно выхватили у него из рук алебарду (он инстинктивно сжал было древко, но отпустил) и подхватили самого на руки! Четверо подняли его, как на носилках, остальные встали вокруг.

– Эй, что вы… – начал было Элиас, но его голос потонул.

С двух сторон от ворот вышли два человека с длинными, изогнутыми трубами. Они поднесли их к губам, и над площадью грянул торжественный, ликующий туш. А один из стражников, тот самый что читал свиток, выкрикивал, поднимая кулак в воздух:

– Слава победителю! Слава победителю Великой Войны!

Из ближайшего переулка выскочил мальчишка с корзиной, полной свежих лепестков роз, и принялся щедро осыпать ими Элиаса. Лепестки прилипали к его грязной куртке, падали на лицо, пахли невыносимо сладко и чуждо.

И тут же, будто по мановению волшебной палочки, площадь заполнилась народом. Купцы, горожане, ремесленники, женщины с детьми – все сбежались на звук труб и крики. Увидев солдата на руках у стражи, они подхватили:

– Слава победителю! Слава великому воину!

Его качали. Не на руках, а именно подбрасывали вверх, подхватывая, как это делают с именинником. Он летал в воздухе, беспомощный, растерянный, перепуганный до смерти. Его мир, ещё минуту назад состоявший из подозрений, страха и горького недоумения, перевернулся с ног на голову. Он пытался что-то сказать, но в горле стоял ком. Он видел мелькающие снизу улыбающиеся лица, слышал оглушительное «ура!». Это длилось вечность. Минут десять, может больше.

Наконец, неся его теперь уже как священную реликвию, толпа двинулась от ворот не вглубь города, а вбок, к новому, ослепительно белому зданию с колоннами, которое он раньше принял за дворец. Это было святилище. Новый храм. Его внесли под высокие своды, где пахло ладаном и воском. Толпа осталась снаружи, а стражники на руках пронесли его к низкому мраморному алтарю в центре и наконец поставили на ноги. Элиас пошатнулся, его ноги были ватными.

Перед ним предстал самый главный стражник, тот, что первый кричал. На его доспехе был выгравирован более сложный узор.

– Великий воин, – торжественно начал он, и его голос гулко разносился под куполом. – Тебе выпала великая честь предстать перед алтарём нашего нового Храма Победы и Света. Мы воздаём тебе торжественную, официальную благодарность от имени Маркиза Барабана и всего народа Минрина.

Он сделал знак, и две девочки в белых платьях, лет десяти, поднесли большой, тяжёлый на вид золотой таз, наполненный чистой, прохладной водой. Они поставили его у ног Элиаса.

– Великий победитель, омой свои ноги, уставшие после великого похода, – продолжил стражник. – Тебя ждёт великое, светлое будущее. Ты дома. Ты заслужил почёт, покой, чистоту и умиротворение. Теперь ты – часть нашего нового мира.

Потом стражник наклонился чуть ближе, и его торжественный тон сменился на тихий, но не менее твёрдый, административный:

– Завтра, ровно к полудню, ты обязан явиться в Военную Комендатуру, что на Площади Якоря. Предстанешь перед заместителем маркиза по делам ветеранов. Доложишь обо всём: где служил, твои странствия. Секретари подробно всё запишут. Для архива. И для твоего возможного распределения на дальнейшую службу, если пожелаешь. Всё понятно?

Элиас мог только кивать, как марионетка. «Всё понятно».

Тогда церемония продолжилась. Ему на шею надели венок из живых, душистых цветов, перевитых золотой нитью. Потом – лёгкое, но изящное ожерелье из серебряных нитей, с маленькой, тонкой золотой рыбкой, подвешенной как кулон. Она холодно прикоснулась к его груди. Главный стражник удалился в глубину храма и вернулся через несколько минут. Он протянул Элиасу небольшой, но увесистый мешочек из плотной ткани. Тот звонко заурчал в его руке. Звон золотых монет.

– Это тебе подъёмные. На первое время. Чтобы снял жильё, чтобы не бедствовал, освоился, отдохнул. Завтра, помни, в комендатуру. Всё понятно?

– Да-да, – наконец выдавил из себя Элиас. – Всё понятно.

Девочки в белом усадили его на принесённый стражником стул, бережно сняли его разбитые, вонючие сапоги и омыли его загрубевшие, покрытые мозолями и старыми ссадинами ноги в золотом тазу. Вода была ледяной. Потом одна из девочек ладошкой прикинула размер его стопы, скрылась в боковой двери и вернулась с парой новых, добротных, мягких сапог из тонкой кожи. Они надели их на него.

– Все мы тебя ещё раз поздравляем, – сказал главный стражник, и в его голосе снова зазвучала официальная теплота. – Если бы не ты и такие, как ты, ничего бы этого не было. С миром, герой.

Элиас стоял, механически кивая. Новые сапоги жали подъём, золотая рыбка холодным комком давила на грудину. В ушах звенело от тишины после недавнего гула, а в носу стоял приторный запах цветов, смешанный с запахом воска. Он чувствовал себя не героем, а чучелом, наряженным для праздника, смысла которого он не понимал. Его горечь и ярость, ещё кипевшие у колодца, были теперь аккуратно упакованы, омыты и подавлены тяжестью мешочка в его руке.

И тут он услышал сзади сдавленный хохот. Он обернулся. Лиана стояла у колонны, держась за живот, и беззвучно тряслась от смеха, слёзы катились у неё из глаз. Когда она увидела его взгляд, она не выдержала и залилась звонким, безудержным хохотом.

– А-ха-ха-ха! Ох, боже мой! А ты что думал?! – выдохнула она, утирая глаза. – Так принято! Так встречают всех победителей! Просто… в основном все победители уже вернулись. В первый или во второй год Новой Эпохи. В основном на севере так. Ну, иногда есть такие, как ты, которые возвращаются на пятом году. Да, большая редкость, но всё-таки! Такие у нас обычаи. Ну что, победитель? – она подошла к нему, всё ещё хихикая. – Пойдёшь на завтрак в мой дом? Или, может, останешься в каком-нибудь трактире, теперь, когда ты богач?

Элиас посмотрел на мешочек в своей руке, на новые сапоги на ногах, на золотую рыбку у себя на груди. Он медленно кивнул, его голос был глухим и потерянным.

– Пойду… в твой дом.

И они пошли дальше, покидая храм под одобрительные взгляды стражи и последние, уже стихающие аплодисменты собравшегося у входа люда. Элиас шёл, не чувствуя под собой ног, неся на себе груз невообразимых почестей и тяжёлый, звенящий мешочек, который жёг ему ладонь.

Глава 2. Новый мир.

В доме Лианы пахло дымом, хлебом и покоем. Этим простым, укоренённым покоем, которого Элиас не знал четыре года. Он сидел за грубым дубовым столом, обхватив кружку пива обеими руками, как будто это был горящий уголь, который мог согреть что-то внутри.

Лиана разливала похлёбку. Янык, её муж, отодвинул пустую тарелку и пристально посмотрел на Элиаса. Его взгляд был тяжёлым и проницательным, как якорь.

– Так… Алебарду у тебя отобрали окончательно? – спросил Янык, и в его голосе не было ни капли сочувствия, лишь констатация.

Элиас кивнул, не отрывая взгляда от пены в кружке.

– У всех отбирают, – продолжил Янык, отхлебнув пива. – До смерти боятся вооружённых. А вот древко… Попробуй выцарапать. Скажи, что на память. Десять лет ты с ним прошёл – оно твоё по праву. Иногда такие просьбы проходят.

– Спасибо, – хрипло сказал Элиас.

Наступила пауза, нарушаемая лишь потрескиванием лучинки в очаге. Элиас чувствовал, как напряжение копится в его сжатых челюстях. Он поставил кружку.

– Объясните мне, – сказал он, и голос его звучал как скрип ржавых петель. – Что здесь произошло? Этот парк… эти стены… философ, считающий динарии в чужих карманах у колодца. Я уходил на войну с грязным местечковым портом. Вернулся… в столицу империи. Которой не было.

Лиана и Янык переглянулись. В этом взгляде был целый диалог: «Говорить?», «Придётся», «Как бы чего не вышло».

– Слушай, солдат, – начал Янык, наклоняясь через стол. Его голос стал тише, плотнее. – Ты представь: пять псов дрались с одним медведем. Медведя убили. А что потом?

Элиас пожал плечами.

– Делили шкуру.

– Умно. А если шкура – целый континент? А если у одного пса клыки острее, а хозяин дома, где всё это происходило, – он? – Янык ударил себя пальцем в грудь. – Минрин был портом. Через нас шли все поставки на фронт, через нас возвращалась добыча. Мы были… складом. А кто владеет складом в конце войны?

– Тот, кто на нём сидит, – пробормотал Элиас, и кусок хлеба в его горле стал сухим и безвкусным.

– Именно. – Янык откинулся на спинку стула. – И вот наш «хранитель склада», маркиз Барабан, отправляет письма четырём королям. Мол, «братья по оружию, победа одержана, но земли лежат в руинах. Давайте не будем ссориться из-за награбленного у Колдуна. Давайте вложим его в будущее. Построим дороги, восстановим города. А чтобы всё было честно – давайте свезём сокровища сюда, в Минрин, в нейтральный порт. Будем распределять по справедливости, комиссией». Звучало благородно.

Лиана фыркнула, вытирая руки об фартук.

– Звучало. А на деле оказалось, что «комиссия» – это Барабан и его придворные. «Справедливость» – это сначала отстроить Минрин до небес, как «символ возрождения», а уж потом, что останется, отправлять союзникам. А что оставалось? Объедки с барского стола и счета за «логистику» и «охрану общего фонда».

Элиас почувствовал, как холодная волна проходит по спине.

– И… они согласились? Короли?

– Сначала возмущались, – сказал Янык. – Грозились. Но у каждого свои проблемы были: свои ветераны, которых надо кормить, свои земли, разорённые войной. А здесь… Здесь уже струились фонтаны и росли белые стены. Здесь уже работал механизм. Проще было получить хоть что-то сейчас, чем начинать новую войну за всё. Они согласились. А потом… привыкли. Теперь они не короли-победители, а… просители. Приезжают с поклоном, выпрашивают средства на новый мост или на подавление крестьянского бунта. А Барабан им выделяет. С важным видом. С условиями. Так, глядишь, и гарнизоны свои в их городах поставил, «для защиты инвестиций».

– Он сделал их вассалами, даже не обнажив меч, – тихо произнёс Элиас, и картина складывалась в голове, страшная и гениальная в своём цинизме. – На деньги, которые мы… которые они добыли кровью.

В его памяти всплыл юный Лис, писавший матери про «целый золотой». Где тот золотой? Расплавлен, превращён в позолоту для фонтанной нимфы. Где сержант с больными зубами? Вероятно, лежит в сырой земле где-то за хребтом, а на лекарства для таких, как он, маркиз выделил союзникам скромный грант, вычтя из него проценты за просрочку.

Ярость, та самая, что кипела у колодца, снова поднялась в горле. Но теперь она была не слепой, а холодной и тяжёлой, как слиток свинца.

– И всё это… фонтаны, парки, стены… это просто… показуха? – спросил он, с трудом выговаривая слова. – Чтобы пускать пыль в глаза?

– Нет, – резко сказала Лиана. Её глаза горели. – Это чтобы мы помнили. Чтобы каждый, кто выйдет на улицу, упирался взглядом в этот… этот порядок. В этот блеск. И понимал: это – воля маркиза. Его сила. Его мир. Грязь, хаос, бедность – это бунт. А бунт карается. Красота здесь – закон. Строгий, как устав караульной службы. Ты же сам видел: травинка не смеет упасть не там.

– А стены? – голос Элиаса сорвался. – Зачем стены, которые втрое выше прежних? От кого? Война кончилась!

Янык усмехнулся, и в этой усмешке не было ни капли веселья.

– От кого стены? Может, от тех, кого он ограбил. Может, от нас, ветеранов, которые ещё помнят, как держать оружие, и могут спросить: «А где наша доля?». А может… – Он понизил голос до шёпота, и Элиас инстинктивно наклонился к нему. – Может, он сам всего боится. Пустоты. Тишины после победы. Война давала смысл, враг был понятен. А теперь враг – это сомнение. Вопрос «зачем?». Этими стенами он задавил все вопросы. Смотри: мы сидим в его идеальном городе, в идеальном доме, и шепчемся, как заговорщики. Потому что за дверью – его мир. И у этого мира большие уши.

Элиас откинулся назад, ощутив всю тяжесть сказанного. Его остров, Мекас, казался теперь не точкой на карте, а другим измерением, мифом о свободе, которую съела эта белая, геометрическая машина под названием Минрин.

– Что же мне делать? – спросил он, и в его голосе прозвучала не детская растерянность, а усталый вопрос солдата, ищущего команду.

– Завтра явиться в комендатуру, – без колебаний ответил Янык. – Сделать вид, что проглотил всю эту сладкую пилюлю с цветами и золотыми рыбками. Рассказать им про лишения и верность. Получить свою бумажку. А потом… – Он прищурился. – Потом решай. Можно остаться. Стать винтиком. Благо, винтики здесь живут неплохо, если смазаны и не скрипят. А можно… попытаться добраться до своего острова. Но знай: если уедешь – назад дороги не будет. Ты станешь предателем своего же нового, блестящего прошлого.

Лиана положила руку на руку Элиаса. Её ладонь была шершавой и тёплой.

– Останься сегодня, – тихо сказала она. – Выспись. Утром – видно будет.

Элиас посмотрел на свои руки, на новые сапоги, которые стояли у порога, как трофей, на золотую рыбку, холодным пятном лежавшую под рубахой. Он был дома. Но этот дом оказался крепостью, построенной на костях его друзей, а он – почётным пленником за её стенами.

Он кивнул. Слова кончились.

Янык собирался в порт, Лиана – на рынок. В доме воцарилась тишина, непривычная и гулкая после утра. Элиас сидел у стола, механически перебирая тяжелые монеты из мешочка. Их звон казался ему теперь не музыкой богатства, а похоронным перезвоном по всему, во что он верил.

Он подошел к узкому оконцу, отодвинул грубую холщовую штору. Вид открывался на нижнюю часть города, на сверкающую набережную. Там кипела жизнь нового Минрина: разгружались корабли с мраморными блоками, купцы в ярких одеждах осматривали товары, по идеально чистым плитам прогуливались пары.

И тут его взгляд, скользивший по чужим лицам, наткнулся на знакомый силуэт. Женщина в платье цвета морской волны, с уложенными в сложную прическу каштановыми волосами. Она смеялась, запрокинув голову, и этот смех, беззаботный и звонкий, словно удар колокола, отозвался в его памяти.

Арина.

Сердце Элиса сжалось, потом забилось с бешеной силой, глотая воздух. Он впился взглядом, не веря. Рядом с ней шла другая, помоложе, в платье из шафранового шелка, жестикулируя – его сестра, Мира. Они были не просто хорошо одеты. Они были роскошны. Ткань переливалась на солнце, золотые нити сверкали в отделке. Но не это приковало его взгляд, а холодные вспышки на их шеях. У каждой – ожерелье из полированных камней глубокого, почти чернильного фиолетового оттенка. Фиолетовый гранит. Знак фавориток маркиза.

В его душе что-то оборвалось с сухим, болезненным щелчком. Все напряжение, вся горечь, весь холодный анализ Яныка – все это рухнуло, погребенное под одной простой, животной реальностью. Пока он гнил в горах и хоронил друзей, его жена и сестра… Они здесь. Они смеются. На их шеях – милость того, кто украл его победу и превратил его жизнь в ложь.

Он отшатнулся от окна, будто его ударили. В ушах зазвенело. Перед глазами поплыли пятна. Он сгреб пальцами волосы, ощущая, как мир сужается до точки яростной, белой боли в груди. Он не мог дышать.

«Не может быть. Они… Они думали, что я мертв. Их, наверное, принудили…» – слабая попытка разума найти оправдание разбилась о память об их смехе. О том, как Арина откинула голову. Это был смех женщины, которая чувствует себя в безопасности. Которая процветает.

Он посмотрел на свои руки – заскорузлые, в шрамах. На новую, чужую одежду, пахнущую чужим мылом. На золотую рыбку – жалкий сувенир от системы, которая съела его прошлое. Им было наплевать. Ему было наплевать.

Действовать нужно было сейчас, пока ярость не схлынула, не превратилась в оцепенение. Он сорвал с шеи душистый венок и швырнул его в угол, где тот бессильно рассыпался лепестками. Сдернул с себя ожерелье с рыбкой, сунул в карман. Мешочек с золотом полетел под лавку.

– Лиана! – его голос прозвучал хрипло и резко, когда она вошла в комнату с корзиной.

Та вздрогнула, увидев его лицо.

– Что с тобой? Ты белый как полотно.

– Покрывало. Большое, старое, грязное. И верёвка. Дай, – он не просил, он требовал, и в его глазах горел такой огонь, что она, не задавая вопросов, кивнула и скрылась в соседней комнате.

Через минуту она вернулась с грубым, поношенным покрывалом из верблюжьей шерсти, серым от времени и пыли, и куском бечёвки.

– Элиас, что ты задумал? – в её голосе прозвучала тревога.

– Увижу – пойму, – сквозь зубы бросил он, набрасывая покрывало на голову и плечи. Оно пахло пылью, овцой и выглядело бедно – идеально. Он обвязал верёвкой талию, превратив покрывало в безформенный балахон. Сгорбился, втянул голову в плечи. Посмотрел на Лиану.

– Похоже?

Она молча кивнула, её глаза были полны страха и догадки.

Элиас вышел на улицу, не оглядываясь. Солнечный свет, отражаясь от белого камня, ударил в глаза. Он зажмурился, опустил голову и заковылял, меняя походку на шаркающую, неуверенную. Дорога к набережной была в гору, и он, спотыкаясь нарочито, плелся, прислушиваясь к ритму города: крики торговцев, скрип повозок, смех.

Их силуэты он увидел издалека. Они стояли у парапета, любуясь на море. Фиолетовые камни на их шеях сверкали, как злые глаза. С каждым шагом ярость в нём остывала, заменяясь леденящей, хищной ясностью. Он подошёл ближе, уловил обрывки разговора:

«…и маркиз обещал, что к зиме павильон в восточном саду будет готов…» – это голос Миры, но какой он стал уверенный, бархатный.

«…лишь бы не эти ужасные туманы с моря…» – Арина. Её голос. Тот самый. От него свело желудок.

Он подобрался почти вплотную, вдыхая знакомый, дорогой аромат духов Арины, теперь смешанный с чем-то чужим, более изысканным. Затем сгорбился ещё сильнее, сделал свой голос скрипучим, жалким:

– Подайте, милые госпожи, слепому калеке… Куска хлеба…

Арина, не глядя, отшатнулась с лёгким брезгливым звуком. Мира же, по привычке сердца, ещё не окончательно зачерствевшего, потянулась к изящному кошельку у пояса.

В этот момент Элиас, вместо того чтобы протянуть руку, рухнул вперед, будто споткнувшись, и ухватился за её ногу в тонком шелковом башмаке.

– Подайте, голубушка, ослеп я на службе государевой… – завопил он, сжимая её лодыжку сквозь шелк. И поднял голову. Прямо в её лицо.

Их взгляды встретились. Его – из-под тени капюшона, полные отчаяния и немого вопроса. Её – сначала испуганные, раздраженные. Потом… они замерли. Она всматривалась. В эти глаза, которые знала с детства. В шрам, пересекавший тыльную сторону его правой руки, которая сжимала её ногу – шрам от удара серпом, полученный в их общем, далёком теперь детстве на Мекасе.

Цвет стремительно ушёл с её лица. Губы приоткрылись, но не издали звука. В её глазах мелькнул ужас, паника, а потом – сталь. Холодная, отточенная решимость. Она резко дёрнула ногу, освобождаясь от его хватки.

– Вот, несчастный, – её голос прозвучал неестественно ровно и громко, будто она играла на сцене. Она швырнула ему под ноги серебряную монету, которая звякнула о плиты. – Иди с миром.

Затем она повернулась к Арине, лицо её было теперь непроницаемой маской.

– Пойдём, дорогая. Здесь пахнет… немытым телом и тоской. Испортят настроение.

И она взяла Арину под локоть, решительно и властно, уводя её прочь быстрым шагом. Арина, бросившая последний брезгливый взгляд на «нищего», даже не замедлилась.

Элиас остался сидеть на камнях, глядя, как удаляются два роскошных силуэта, унося с собой последний осколок его прежней жизни. Он не видел слёз на щеках Миры, которые она смахивала украдкой, прежде чем скрыться за углом. Он видел только её холодную спину и фиолетовый блеск ожерелья, который теперь казался ему цветом предательства. Монета лежала у его колен, ослепительно яркая на белом камне. Он поднял её, сжал в кулаке так, что края впились в ладонь. Боль была реальной. Всё остальное – ложью.

Он ещё сидел на камнях, сжимая в кулаке серебряную монету, как влажный след от поцелуя предательства, когда над ним сгустилась тень.

– Встать!

Голос был резким, металлическим, лишённым интонаций. Элиас медленно поднял голову. Над ним стояли трое стражников в сияющих латах. Не те парадные статуи со стен, а патрульные – с тяжёлыми булавами у пояса и глазами, привыкшими к грязи под блестящим фасадом.

Главный, с капитанским нашивным узором на наплечнике, пнул его башмаком в ребро, несильно, но унизительно.

– Я сказал, встать, грязный пень! Не загораживай проход благородной публике.

Элиас, движимый оставшейся в нём солдатской выправкой, поднялся. Покрывало сползло с головы, открыв небритое, искажённое внутренней бурей лицо.

– Я не загораживаю, – глухо произнёс он. – Я просил милостыню.

– Просил? – капитан усмехнулся, оглядывая его с ног до головы. Его взгляд задержался на слишком добротных, хоть и пыльных, штанах, на плотной ткани рубахи под лохмотьями. – А по-моему, ты приставал к дамам. К определённым дамам. – Он кивнул в сторону, где скрылись Арина с Мирой. – Ты знаешь, что это за дамы?

Вопрос повис в воздухе. Элиас молчал. Его молчание было красноречивее любой дерзости.

– Я так и думал, – капитан сказал тихо, и в его глазах вспыхнуло нечто похожее на удовольствие. – Значит, ты не только бродяга и попрошайка. Ты ещё и слепой, раз не видишь знаков отличия. Фиолетовый гранит. – Он произнёс это так, будто выносил приговор. – Их носят только приближённые к самому маркизу. А за оскорбление и приставание к приближённым маркиза… – Он сделал шаг вперёд. – …полагается особое наказание. Чтобы другим неповадно было портить вид нашего прекрасного города своими грязными руками.

Он не кричал «взять его». Он просто кивнул.

Удар дубинкой пришёлся Элиасу по почкам, сбив дыхание. Он согнулся, и тут же второй стражник ударил его сбоку по колену, заставив рухнуть на плиты. Мир заполнился болью, тяжёлым дыханием в железных шлемах над ним и глухими, методичными ударами. Они били не чтобы убить, а чтобы сломать и унизить – по рёбрам, по спине, по ногам. Он пытался прикрыть голову, скрючившись, и сквозь гул в ушах слышал собственное хрипение и звяканье их лат.

– Что вы делаете?! Оставьте его! Он герой! Он только вернулся!

Это был голос Лианы. Она ворвалась в круг, отталкивая одного из стражников, и в её руках была та самая кружка с недопитым пивом. Капитан обернулся к ней, брови взлетели вверх от наглости.

– Герой? Он? Этот вонючий нищий?

– Он солдат Великой войны! У него документы!

– Документы врут, женщина. А мои глаза – нет. – Капитан презрительно фыркнул. – А ты кто такая? Его сообщница?

В ярости и отчаянии Лиана, не думая, швырнула ему в лицо остатки пива из кружки. Пена и тёмная жидкость брызнули на его форму.

Наступила секунда ошеломлённой тишины. Капитан медленно, очень медленно вытер рукавицей пену.

– Взять её, – произнёс он ледяным тоном, в котором не осталось ничего человеческого. – За оскорбление стражи. За препятствование правосудию. И за связь с бродягой, покусившимся на особу, приближённую к маркизу.

Лиану скрутили так же грубо, как и его. Она не кричала, только смотрела на Элиаса полными ужаса и горького понимания глазами. «Я же говорила тебе о больших ушах», – казалось, говорил её взгляд.

Их потащили. Элиас, хромая, с окровавленной губой, Лиану – почти волоком. Прохожие спешно расступались, отводя глаза. Инцидент был исчерпан. Порядок восстановлен.

Дверь камеры с грохотом отворилась, ударившись о каменную стену. В проеме стоял не капитан патруля, а другой человек – в более простом, но чистом мундире сшитом из темно-серого сукна, с лицом, изъеденным паранойей и мелкой злобой. Начальник этой каменной сумки. Его маленькие глазки метнулись от Элиаса к Лиане и обратно.

– Встать смирно! – его голос не был громким. Он был резким, как удар хлыста.

Элиас, опираясь на стену, поднялся. Лиана встала рядом, подбородок дрожал, но взгляд был прямым.

Начальник сделал два быстрых шага вперед, его дыхание пахло луком и гневом.

– Кто приказал? – прошипел он, брызгая слюной. – Кто приказал вам, мрази, нарушать общественный порядок? Я не понял. Что здесь, молчунов включили?

Он уставился на Элиаса, его взгляд впился, как шило. Параноидальная уверенность нарастала в его глазах.

– Это ты. Во всем виноват ты. Это ты это задумал, да?

Он резко рванулся, схватил Элиаса за спутанные волосы и дернул на себя, заставив наклониться. Их лица оказались в сантиметрах друг от друга. Элиас видел расширенные зрачки, жёлтые белки, поры на коже.

– Это твой коварный, пошлый замысел, да? – начальник говорил сквозь стиснутые зубы. – Ты хотел их… изнасиловать. Ты хотел оскорбить и осквернить фавориток маркиза. Да?!

Он заорал последнее слово прямо ему в ухо, оглушительно. Потом отшвырнул Элиаса к стене.

– Признавайся! Да?!

Не дожидаясь ответа, он повернулся к Лиане. Та же жилистая рука впилась в её волосы, дернув голову назад.

– А ты… ты, стерва… – его голос понизился до ядовитого, сдавленного шепота, и полился поток грязных, оскорбительных слов. Он описывал ей, что с ней сделают в казематах, как сломают, во что превратят, если она не заговорит. Угрозы были конкретны, мерзки и совершенно лишены даже намёка на человечность. Но Лиана, побледневшая как смерть, лишь стиснула зубы. В её глазах был не страх, а ледяная, молчаливая ненависть.

– Ага… Значит, он тебе приказал? – начальник выпрямился, его лицо исказила гримаса торжества. Он кивнул стоявшему у двери стражнику. – Взять её. Наклонить.

Стражник грубо схватил Лиану, скрутив ей руки за спину, и пригнул её к грязному столу. Начальник медленно, с театральным жестом, достал из-за пояса нож похожий на разделочный.

– Ну что, герой? – он обратился к Элиасу. – Будешь рассказывать, что замышлял, или я начну с неё вырезать правду по кусочкам? Начну с того, что…

Его слова оборвал шум в коридоре. Дверь снова распахнулась. В камеру втолкнули третьего – Яныка. Он выглядел помятым, но собранным. За ним вошли два стражника. Один из них держал в руках смятый душистый венок и золотую рыбку на тонкой цепочке – всё, что Элиас сбросил с себя перед уходом.

– Обыскали дом, господин начальник, – доложил стражник. – Нашли это.

Начальник тюрьмы взглянул на вещи. Его взгляд задержался на золотой рыбке – тех, что вручали «победителям» в Храме Победы. Вся его агрессивная уверенность, всё параноидальное рвение испарились в долю секунды. Лицо его вытянулось, затем приняло озабоченно-деловое выражение.

Он резко отстранился от Лианы, сунул нож за пояс и выпрямился, поправляя мундир.

– Освободите женщину, – скомандовал он стражнику уже другим, ровным тоном. Потом повернулся к троим пленникам, и его голос стал неестественно вежливым, почти учтивым. – Господа… Прошу прощения за… недоразумение. А как это понимать? Случайно, как понимать ваши… все эти мероприятия?

Он подошёл к грубому столу, отодвинул в сторону старую кружку и сел, выпрямив спину. Его движения стали точными, бюрократическими.

– Что вы хотели этим сказать? – он продолжил, глядя на венок и рыбку, лежавшие перед ним. – Что вы имели в виду, когда… привлекали к себе внимание тех двух особ? Ну, вы понимаете, к кому я имею в виду.

Он обернулся к тёмному углу, где сидел тщедушный писарь с табличкой.

– Ты свободен. Я сам составлю протокол.

Писарь, не говоря ни слова, юркнул за дверь. Начальник достал из ящика стола чистый лист бумаги, перо, чернильницу. Всё делалось с подчеркнутой, почти ритуальной тщательностью.

– Так-с, – произнёс он, макая перо. – Давайте по порядку. Почему вы поступили именно так? Что вы намеревались донести своим поступком? Выразить протест? Продемонстрировать что-то? Очень прошу, разъясните. Весьма важно для составления точной картины.

Элиас, Лиана и Янык переглянулись. Янык, первый оправившись от шока, пробормотал что-то невнятное про «недоразумение», «не узнал город» и «просто хотел подаяния». Элиас, следуя его примеру, хрипло добавил что-то о помутнении рассудка от усталости. Лиана молчала, всё ещё дрожа от ярости и пережитого унижения.

Начальник всё аккуратно записывал, изредка кивая. Он не перебивал, не кричал. Он был идеальным, внимательным чиновником.

– Понятно, понятно… Крайне прискорбное стечение обстоятельств… – бормотал он, заполняя лист своим убористым почерком. Наконец, он поставил точку, отложил перо и аккуратно сложил лист.

– Ваше дело, в связи с найденными знаками отличия, будет направлено для дальнейшего рассмотрения в военную комендатуру. Завтра утром вас переведут на допрос к военному коменданту города. Ему и предстоит вынести окончательное решение.

Он встал, сделал короткий, неглубокий, но отчётливый поклон в сторону троих пленных.

– Честь имею.

И, не глядя на них больше, развернулся и вышел, мягко прикрыв за собой дверь. Звук щеколды прозвучал куда тише, чем раньше, но от этого был не менее окончательным.

В камере воцарилась тишина. Элиас медленно сполз по стене на пол. Янык тяжело опустился рядом, положив руку ему на плечо. Лиана, наконец, выдохнула, и её тело содрогнулось от сдерживаемой дрожи. Они не были избиты. С ними вежливо поговорили. Их дело передали по инстанциям. Но от этого холодный ужас, пронизывающий до костей, был только сильнее.

Глава 3. Комендант.

Утро третьего дня Элиас встретил в том же каменном мешке, но уже с двумя товарищами по несчастью. Янык делился скудными крошками хлеба, припасёнными в кармане, Лиана молчала, её взгляд был устремлён внутрь себя, в то место, куда спрятался страх после вчерашних угроз.

Их вывели до рассвета. Не в наручниках, как было принято, а под конвоем из четырёх стражников с алебардами. Повели не через людные улицы, а по узким, чисто подметённым служебным переулкам между белыми стенами зданий. Наконец они вошли в здание, отличное от казармы – с колоннами, высокими окнами и тяжёлыми дубовыми дверьми с бронзовыми накладками. Это была Военная Комендатура. Воздух здесь пах воском и старым деревом. Здесь было много мраморных залов с очень высокими потолками и циклопическими фресками на окнах. Шум каблуков от солдат сапог здесь звенел оглушительным эхом и от всего этого становилось куда страшнее чем на допросе в подземелье.

Их втолкнули в кабинет.

Кабинет был просторным, светлым и нарочито аскетичным. Ни картин, ни гобеленов. На стене висит только карта. Радом огромный дубовый стол, за которым сидел человек, и два стула для посетителей. Напротив карты – большое окно, за которым сияют безупречные белые крыши нового Минрина.

Сам комендант был немолод, с лицом, высеченным из жёлтого известняка: тонкие губы, высокий лоб, глубоко посаженные глаза, лишённые какого-либо выражения. На нём был тёмно-серый мундир без единой нашивки, только тонкая серебряная нить по воротнику. Он не поднял на них взгляд, продолжая писать что-то пером.

Стражи выстроились у двери. Комендант дописал, отложил перо, аккуратно сложил лист и лишь затем медленно поднял глаза. Его взгляд скользнул по Лиане, по Яныку и остановился на Элиасе. В этом взгляде не было ни любопытства, ни злобы, ни даже профессионального интереса.

– Элиас, бывший рядовой Второго Северного полка второй армии, – его голос был тихим, ровным, лишённым резонанса, словно звук возникал и гас где-то внутри каменной груди. – Вернулся с опозданием в четыре года. Вчера, обладая статусом ветерана с трёхдневной неприкосновенностью, совершил действия, расцененные как нарушение общественного благочиния и неуважение к особам, приближённым к маркизу. Имеет документы. – Он сделал крошечную паузу. – Их подлинность пока проходит проверку.

Элиас молчал. Спорить было бессмысленно.

– По закону, – продолжил комендант, сложив пальцы домиком, – неприкосновенность даётся для безболезненной реинтеграции. Не для демонстративного бродяжничества и создания конфликтных ситуаций. Вы не реинтегрировались. Вы создали проблему. Проблемы подлежат решению.

Он отодвинул в сторону папку с вчерашним протоколом и достал чистый лист.

– Однако, ваши документы и ваш долгий путь представляют определённый… информационный интерес. В свете текущих событий. Вы прошли через земли, бывшие под властью так называемых «Тёмных», и через пограничные территории. Ваши наблюдения могут иметь ценность для архивов военной разведки. – В его глазах на миг мелькнул не интерес, а сугубо практический расчёт. – Давайте, опустим инцидент с дамами. Расскажите, что вы видели. По дороге домой.

Элиас перевел дух. Это была неожиданная развилка.

– Что именно вас интересует, господин комендант?

– Всё. Состояние дорог. Мостов. Население – его настроения, лояльность. Остатки инфраструктуры «Тёмных». Следы их… технологий. Сообщения о выживших группировках или лидерах. Контакты с племенами окраин.

Комендант говорил чётко, как диктует пункты отчёта.

– Дороги, – начал Элиас, подбирая слова, – были разбиты ещё во время наступления. Их не восстанавливали. Кое-где через реки наведены жердевые мосты, которые рушатся после каждого паводка. По ним ходят только местные да такие, как я.

– Население?

– Население… – Элиас снял со лба несуществующую каплю пота, словно снова стоял под тем палящим солнцем. – Его почти нет. Там, где раньше были деревни – пепелища. Я как-то нашёл детскую деревянную лошадку в золе. Она обгорела только с одной стороны. Значит, ребёнка успели схватить и увести, а игрушку обронили. Те, кто выжил, ушли глубже в леса или в горы. Не доверяют никому. Живут малыми общинами, скрытно. Так сейчас везде где мне приходилось быть.

– Их лояльность?

Элиас хмыкнул, не сдержавшись.

– К кому? К тому, кто послал легионы, а потом забыл о них на четыре года? К тому, кто делит добычу в белых дворцах, пока они роют коренья? У них нет лояльности. Есть выжженная земля и страх. Анархия растворяет лояльность.

– Значит анархия и разруха… – задумчиво сказал комендант.

Затем он что-то отметил на листе.

– Остатки инфраструктуры «Тёмных». Видели что-то необычное? Здания, механизмы?

– В основном – руины. Их крепости были разграблены и сожжены сразу после битвы. Но… – Элиас замялся, вспоминая. – Недалеко от Чёрных Холмов есть ущелье. Там не было битвы. И там стоит… башня. Не каменная. Из какого-то тёмного, гладкого материала, вроде отполированного чёрного камня или металла. Ни окон, ни дверей видимых. Наши обходили её стороной. Говорили, что это «несгораемый осколок их чёрной магии». Я подходил. Она холодная на ощупь. И… гудит. Еле слышно, будто спит.

Глаза коменданта сузились. Это было первое проявление хоть какой-то эмоции – осторожного, холодного внимания.

– Гудит. Интересно. Выжившие группировки? Слухи?

– Слухи… – Элиас вздохнул. – По возвращении, в тавернах на окраинах, я слышал шепот. Не о колдунах. О «Серых странниках». Людях в простой серой одежде, которые появляются в разорённых деревнях. Не грабят. Не проповедуют. Смотрят. Иногда оставляют странные вещи – куски негниющей верёвки, как у меня была, или чёрные гладкие плитки с мерцающими значками. Говорят, они что-то спрашивают о земле, о воде, о болезнях растений. А потом уходят. Их боятся меньше, чем солдат. Но всё равно боятся.

– «Серые странники», – повторил комендант, и в его голосе прозвучала лёгкая, ледяная усмешка. – Мифология разорённого мира. Продолжайте. Племена окраин. Контакты.

Здесь Элиас опёрся на то, что слышал от Яныка и из обрывков солдатских разговоров.

– На севере, за Хребтом Седла, живут «Заливные». Мы их так звали. Они пришли с дальнего севера, с холодных островов, когда начались морозы. Высаживаются на побережье на своих узких ладьях, обшитых кожей. Не столько воюют, сколько селятся. Колонизируют. Захватывают пустующие земли, строят свои хутора. Их много. Они не едины, у каждого вождя свой клан. Но они… настойчивы.

– Их сила?

– Не в броне и строе. В их упрямстве и в их ладьях. Они плавают там, где мы не ждём. Могут появиться в любом заливе. А ещё у них свои колдуны – «песнотворцы», они хранят историю в песнях и ненавидят каменные города. Считают их гнилыми.

– На западе? – переспросил Элиас, будто возвращаясь из далёких воспоминаний. – Я не был. Но наш сержант, прежде чем ему совсем отшибло голову, говорил, что там друиды одним словом останавливают стычки. Он говорил, что это единственное место, где осталась хоть какая-то магия, не воняющая гарью и кровью. А теперь эти друиды, говорят, селятся в древних фортах.

Комендант перестал писать. «Магия. Порядок. В фортах», – пробормотал он. Его перо резко щёлкнуло о стол. – Никакой магии не существует! – его голос, прежде ровный, взрезал тишину кабинета. – Существует только кровь, пот, сталь и ваша изобретательность, солдат! Я больше не хочу слышать подобного бреда. Это понятно?

Элиас покорно кивнул.

Комендант делал пометки, его перо вновь скрипело по бумаге.

– Экономика. Что используют как плату?

– Золото и серебро вашей чеканки есть только в городах, у купцов, связанных с Минрином. В глубинке… там возврат к натуральному обмену. Пища – вот валюта. Мешок зерна стоит больше мешка монет. Монеты… их носят как бусы, как трофеи. Не как средство расчёта, а как доказательство богатства и удачи. Торговые пути с континентом? Их нет. Каждый порт живёт сам по себе. Голод – обычное дело. Из-за этого любая плодородная долина – причина для резни. Каждый, у кого есть большой двор и десять вооружённых родичей, может назвать себя королём этой долины. И его будут слушать, �