Не отпускай. Книга 2
Глава 1
Для лиц старше 18 лет
– Я консультировалась с юристом. Вы с Ильей имеете право претендовать на имущество отца в случае его смерти или в случае…
Я перестаю слушать.
Просто отключаю уши и смотрю в чемодан, который уже успела расстегнуть.
Голос матери превращается в фонящую радиоволну – ничего не разобрать, но жутко нервирует. В висках начинает стучать – это моя личная психосоматика.
Я думаю о том, чтобы застегнуть чемодан и просто сбежать. Смотрю на него уже пять минут, не решаясь начать разбирать.
В последний раз я навещала мать восемь месяцев назад, тогда меня хватило на сутки, даже несмотря на то, что я провела пятнадцать часов в поезде. В этот раз я рассчитывала задержаться на неделю, но я, наверное, умом тронулась.
– Тсс-с… – прошу я, выцарапывая из набитой под завязку сумки-уикендера телефон. – Алло…
– Как приятно, когда тебе отвечают после второго гудка, – раздается в трубке голос моего двоюродного брата.
Я перемещаюсь в коридор. Прохожу мимо входной двери, залетаю в кухню и закрываюсь там.
– Для тебя это редкость? – интересуюсь я у Лёвы.
– Да. Обычно люди от меня прячутся. Я большой и страшный.
– Я, видимо, тебя давно не видела.
– Вот именно, – пеняет Лёва. – Я тоже забыл, как ты выглядишь. Ты надолго приехала?
Я вспоминаю свой неразобранный чемодан и говорю:
– Не знаю.
– Хочешь прогуляться? Прокатишься со мной в один шоу-рум, потом свожу тебя в ресторан.
Я молчу, прикусив изнутри щеку.
Идея отправиться назад на вокзал меня не покинула, но мы с Лёвой действительно очень давно не виделись. В последний раз – в апреле, когда он транзитом был в Москве, чтобы вылететь на отдых в Мексику. То есть больше пяти месяцев назад.
– Хорошо, – сдаюсь я. – Давай.
– Отлично. На Горького ремонт, я к тебе буду ехать минут сорок, так что лучше ты ко мне. Подтягивайся в офис, я тебя жду.
Он отключается, а я выглядываю в окно, чтобы оценить – там такая же задница с погодой, как и час назад, когда я вышла из такси, или что-то изменилось?
Я вижу, что дождь закончился, поэтому ставлю окно на проветривание.
Повернув голову, смотрю на знакомую обстановку: гарнитур, узор на кухонном фартуке.
Это квартира моей бабушки, а этот ремонт видел еще мои первые месячные.
Мои родители развелись четыре года назад.
Отец не оставил нам ничего. Ни мне, ни матери, ни моему старшему брату Илье.
Он забрал все: всю недвижимость, машины, даже дом, в котором мы как семья прожили больше десяти лет.
Отец хотел встретиться с Ильей. Даже настаивал, но брат… отказался.
По крайней мере, теперь я знаю, что он не любил нас просто потому, что козел.
Я наконец-то могу считать, что у меня нет отца, и перестать тратить деньги на психотерапию, но мать его ненавидит и помешана на нем даже больше, чем когда они были женаты.
Она о нем говорит. Постоянно. Вызывая этим в моей голове гребаное кипение.
Отец снова женат, у него даже ребенок родился. Мне плевать, я ничего не хочу о нем знать. Мы не общаемся, я не делала попыток с ним встретиться.
В последний раз я видела его в тот день, когда пять лет назад уехала из дома.
Да… пять лет…
Я выхожу из кухни и возвращаюсь к своему чемодану.
Сев на корточки, тяну за молнию и расстегиваю сетку.
Я действительно собиралась это сделать – остаться, и не на полчаса. В моем чемодане одежда на все случаи жизни, сам он огромный.
Я достаю косметичку и решаю надеть то, что меньше всего помялось, – платье из тонкого трикотажа со спущенными плечами.
Не думаю, что в начале октября мне здесь понадобится верхняя одежда, но кожаную куртку я тоже взяла – на всякий случай.
– Ты уходишь?
Отвернувшись от зеркала, я смотрю на мать и закрываю колпачком карандаш для губ.
– Да. Встречусь с Лёвой.
– Ладно, – соглашается она. – Тогда завтра поговорим. Возьми ключ. Не буди меня, когда вернешься.
Контакт между нами можно назвать очень шатким. Мы так редко видимся, что…
Что меня это устраивает.
Лёва работает в адвокатской конторе, принадлежащей его отцу и партнерам. Кузен здесь с тех пор, как получил диплом, – пять лет. Он адвокат по уголовным делам.
Я поднимаюсь на крыльцо их офиса и звоню в домофон. Это первый этаж старого фасадного здания. Так много колоритности, что обстановка начинает влиять на тебя еще до того, как встретишься с кем-то из адвокатов.
Девушка за стойкой ресепшен провожает меня к Лёве в кабинет.
Двоюродный брат улыбается мне, разговаривая по телефону. Кожаное кресло, в котором он сидит, похоже на трон.
Мой кузен действительно большой и страшный, но это не имеет отношения к его физическим габаритам. У него средний рост, ширина плеч тоже средняя, а вот его взгляд – это сканер.
Не могу решить, когда он обзавелся этим профессиональным оскалом: два года назад, три?
На Лёве белая рубашка и галстук. Этому деловому дресс-коду индивидуальности придает толстый спортивный ремешок его умных часов.
– Андрей, извините. Мне нужно идти, – говорит Лёва в трубку. – Я предлагаю встретиться в понедельник. Можем вместе пообедать или выпить по чашке кофе… – выслушав собеседника, он продолжает. – Тогда по чашке чая. Не проблема… Да. Всего доброго…
Отключившись, Лёва улыбается еще шире и говорит:
– Ну привет, сестренка…
Глава 2
– Скучаешь? – спрашивает Лёва весело.
Я не отрываю взгляд от города за окном машины с тех пор, как мы отъехали от офиса, так что вопрос логичный.
Ответить на него не так просто, поэтому я и не отвечаю, правда, это понятно мне одной.
– По погоде, – говорю я, продолжая смотреть в окно.
В мою последнюю зиму здесь снег пролежал, кажется, всего неделю…
Лёва решил поехать через центр. Я вижу знакомые улицы, памятники, мост через реку, верхушку колеса обозрения…
Скучаю ли я?
Не знаю, способно ли это слово вместить в себя мои ощущения. По большей части я как будто и не уезжала. Все слишком… близкое и знакомое. И каждый раз, возвращаясь, я снова готова отсюда бежать. Это стало рефлексом, я все время боюсь обжечься: о свои мысли, о знакомый воздух, об вот такие вопросы.
– Так чем ты сейчас занимаешься? – интересуется Лёва.
Он снял галстук, закатал рукава рубашки до локтей и расстегнул верхнюю пуговицу. Этих простейших манипуляций хватило, чтобы полностью поменять его образ: Лёва выглядит так, будто пять минут назад вышел из бара, а не из адвокатской конторы. Судя по всему, работа приносит ему прибыль, а не стрессы.
– Я в поиске… – отвечаю я.
– Ясно.
В его голосе я слышу улыбку.
Я меняю работу регулярно. Это стало моей неофициальной стабильностью, я всегда в поиске.
В двадцать лет я была полностью зависима от отца. У него куча коммерческой недвижимости в городе, он сдает ее в аренду.
Я ни в чем не нуждалась, принимая деньги как компенсацию за его равнодушие. За тот ядовитый бардак, который бушевал в моей голове. Измены, ругань родителей, уродливая семья, частью которой я была, – вот за что я принимала компенсацию. Молча и послушно, а потом этот огромный, трещащий по швам пузырь в моей голове лопнул, и я уехала.
Первые месяцы в Москве я жила у Ильи, своего старшего брата. Он переехал на три года раньше, как только получил свой диплом. И он тоже сбежал, потому что больше не мог оставаться частью этой семьи. Долго объяснять ему не пришлось, никто не поймет его лучше меня. Никто!
Моей первой работой был ресепшен московского фитнес-центра, потом – ресепшен пятизвездочного отеля. После этого примерно год я проработала в брендовом бутике одежды, столько же продавала украшения в ювелирном бутике. Моей последней работой была должность администратора выставочного центра, я уволилась две недели назад.
Пусть моя стабильность ненормальная, но я не ощущаю, будто меня душат. Я чувствую свободу, право выбора, чувствую саму себя. Моя съемная квартира оплачена на два месяца вперед. Мне этого достаточно, чтобы знать: я в состоянии себя обеспечить. Я могу о себе позаботиться. И я ни от кого не завишу. Это то, что я научилась делать. Мне хватает этого достижения, я научилась им пользоваться, распоряжаться. Я знаю, кто я такая…
– Че там старший? – интересуется Лёва делами Ильи.
– Все как всегда, – отвечаю я. – Он очень занят.
– Ну да. Жопа встала, место потеряла. Корпоративная этика.
Я улыбаюсь.
Мой брат занимает большую должность в одной IT-фирме, в отличие от меня, он карьерист.
Илья не был здесь уже восемь лет. Он общается с матерью по телефону и через фотографии, которые ей присылает. Брат закрыл за собой дверь, когда уходил из дома. Закрыл во всех смыслах.
Моя мать работает продавцом-консультантом в магазине косметики. Это первая работа в ее жизни, и я бы сказала, что она дается ей из рук вон плохо. По факту ее содержит Илья, и она принимает это как должное.
– Куда мы едем? – спрашиваю я Лёву.
Я успела наспех принять душ и кое-как реанимировать волосы после дня, проведенного в поезде, так что не готова к чему-то пафосному. Лёва меня успокаивает:
– Фирма клиента строит дома на заказ, пару дней назад открыли шоу-рум. Хочу посмотреть, че они там за такие бабки предлагают. Может, надо брать.
– Ты что, решил остепениться?
– Не-е-ет, – произносит он нараспев. – Я до тридцати не остепенюсь точно. Да и после не факт, – посмеивается Лёва. – Еще столько всего не сделано…
– Например?
– Тройничок…
– Заткнись… – смеюсь я.
Бросив на него взгляд, вижу глумливую ухмылку.
Тройничок – это не то, чем его можно удивить, здесь у меня стопроцентная уверенность.
Мы с Лёвой одногодки. Ему исполнилось двадцать шесть в июле, а мой день рождения – в конце месяца.
Лёва покидает центр, мы съезжаем на какое-то шоссе, где уже через десять минут я вижу большое офисное здание с фирменной вывеской. Это единственный объект на несколько километров вперед и назад, и прилегающая к нему территория действительно заставлена выставочными домами.
Найти то, что Лёва ищет, не сложно. Мы просто двигаемся вслед за другими посетителями по закатанным в ровный асфальт дорожкам. Он такой ровный, что после дождя на нем нет ни одной лужи.
У пары домов двери украшены надувными шарами, на входе нам дали буклеты.
Вопрос недвижимости имеет в моей жизни такое размытое значение, что я даже не понимаю, нравятся мне эти двухэтажные коробки или нет.
Мы заходим в самый большой дом, пропустив выходящих оттуда людей. Публики здесь не много, видимо, это не самое популярное развлечение для вечера пятницы.
Я рада тому, что хоумстейджеры не додумались добавить к обстановке запахи еды, иначе я бы вообще внутрь не зашла. К счастью, тут пахнет только пластиком и новой мебелью.
– Сгоняю сразу наверх, – говорит Лёва, покрутив головой.
Он поднимается по лестнице со стеклянными перилами, оставив меня одну в широком холле. Под ногами у меня мрамор – действительно, есть за что задирать цену.
Пройдясь по первому этажу, вижу набор классических дизайнерских приемов, которые сейчас лезут из каждого утюга. Я теряю интерес и не хочу курсировать по замкнутому пространству в компании неизвестных мне людей, поэтому решаю подождать Лёву на улице.
Пройдя вдоль стены по идеальному асфальту, прислоняюсь к ней спиной и скрещиваю на груди руки.
Солнце через полчаса сядет, но оно внезапно решает о себе напомнить, показавшись из-за туч.
Я роюсь в сумке – обычно я никогда не выкладываю из нее солнечные очки, но не сегодня. Напрочь забыла, куда их дела. Щурясь, прикладываю ко лбу ладонь, а потом вижу, как из дома на дорожку выходит мужчина.
На нем свободная летняя рубашка и брюки.
Средний рост, спортивная фигура. Плечи, бедра… четкий треугольник. Легкий бардак подстриженных кудрей, голос…
– Сейчас хорошо тебя слышу, говори… – произносит он в телефон, который приложил к уху.
Я будто лечу вниз на качелях, застыв у стены как тень.
Внутри все замерло, сердце не тикает, дыхания нет. Ни тогда, когда мужчина демонстрирует мне свой затылок, ни тогда, когда он поворачивается вокруг своей оси и наши глаза встречаются…
Глава 3
Данияр Осадчий замолкает на полуслове, сводит брови. Его губы остаются чуть приоткрытыми, взгляд быстрым броском изучает всю картину целиком – меня.
Не только лицо, но и прилипшее к стене тело.
Я делала такой же бросок секунду назад, но ничего толком не зафиксировала, потому что в моей черепной коробке стало совершенно пусто. Эта пустота сохраняется и после того, как Осадчий, качнув головой, смотрит в сторону.
Я умудряюсь слышать мужской голос в его телефоне – все это время его собеседник что-то говорил.
Секунду мне кажется, что Данияр просто продолжит разговор. Почему нет?! Почему бы ему не сделать это – просто пойти дальше, туда, куда он шел?! Возможно, я бы тогда начала дышать и мозги бы включила.
Зафиксировала бы то, что увидела, – как сильно он изменился. Что у его красивого, противозаконно красивого мужского лица линии стали жестче. Между бровей углубилась складка. Не только от времени, а потому что он теперь кажется другим: взрослым, серьезным, принципиальным…
Я бы забрала эти открытия с собой. Завернула, укутала! И тоже пошла бы своей дорогой… или нет, не пошла бы… нет?!
Вопрос теряет актуальность, потому что Данияр не собирается продолжать разговор. Он слушает, трет пальцем лоб, снова слушает, а потом обрывает собеседника, тот плотный информационный поток, который долетает до меня неразборчивым бубнением:
– Я тебе перезвоню… перезвоню, да…
Он нажимает отбой. Снова резкий взмах головы, и Осадчий опять на меня смотрит.
Этот второй круг – другой. И у меня, и у него. Меня частично отпускает паралич, а Данияр еще раз окидывает меня взглядом и поднимает его к моему лицу.
Меня не воспоминания кружат. Не картинки, где мы целый день голые и просто трахаемся, не покидая его квартиры. Или бесчисленное количество совместных дней, ночей!
Мы были вместе два года, а потом я сбежала. Из дома сбежала, и от него тоже. От Осадчего. От его чувств, которые пугали меня до обморока. И от своих тоже…
Когда возвращаюсь в те дни, где мне двадцать, меня от самой себя коробит. Я не хочу ее видеть, ту себя. Я не хочу вспоминать те дни. Всю ту… безысходность…
Я жадно тянусь к настоящему, к тому, что вижу сейчас. Жадно! Глазами, мыслями.
Дан…
Слово вылетает из меня вместе с выдохом и улыбкой:
– Привет…
Я смотрю в его лицо, все еще не двигаясь, когда он отвечает:
– Привет…
Он сходит с дорожки в сторону. Я отделяюсь от стены и тоже перемещаюсь, сохраняя между нами это расстояние в два метра. Своим движением мы чертим по асфальту круг.
Данияр кладет телефон в карман брюк, следом засовывает в карманы руки – знакомые жесты, с которыми никаких изменений не произошло.
Он тоже щурится от солнца, но я вижу его глаза даже через этот прищур.
Осадчий не улыбается, и я тоже перестаю. Он смотрит на меня неподвижно, изучает…
Я подбираю слова. Гребаные слова!
Бьюсь в сумбуре мыслей, не зная, как прикоснуться к этой встрече. С чем к ней приблизиться. Не знаю сейчас, не знала и раньше. Когда возвращалась в этот город и снова убегала. Не знала, что предложить, и нужно ли это – приближаться к нему, когда ни черта не понимаешь…
Я пытаюсь найти подсказку на его лице, в его глазах, но он резко втягивает в себя воздух и так же резко смотрит мне за спину, будто услышал там что-то…
– Как поживаешь? – быстро спрашивает Осадчий.
– Я… хорошо, а ты? – выдаю я скороговоркой.
Я закончить почти не успеваю, слова тонут в громком топоте детских ног. Звонкий смех заставляет меня обернуться.
Мимо меня вихрем проносится ребенок.
Я делаю шаг в сторону, провожаю этот вихрь взглядом.
Данияр наклоняется и подхватывает ребенка на руки прямо на лету. Кудрявую девочку в белом платье с котами и в легких замшевых сапожках.
– Папа! – возбужденно взвизгивает она. – Я хочу шалик!
Маленькие руки обвивают шею Данияра. Доверчиво, привычно.
Сколько ей? Три? Три года? Четыре?
Я получаю такой пинок под дых, что не могу произнести ни слова.
Мои слова, кажется, и не нужны. Я здесь просто лишняя. Они поглощены друг другом.
– Это чужие шарики…
– Давай… поплосим…
– Не-а…
– Ну, давай…
Девочка забавно дует губы.
У меня в голове трафаретом отпечатались черты ее кукольного лица: линия пухлого подбородка, носа, бровей. Глубокий карий цвет глаз.
Его глаза. Его черты.
Шоколадные кудряшки, в которых болтается маленький розовый бантик…
Я встречаю взгляд Осадчего поверх этих кудряшек. Быстро реагирую на еще одну очередь шагов сзади. На этот раз, обернувшись, я вижу мужчину в возрасте, лицо которого отлично мне знакомо. Отец Данияра, Ильдар Осадчий, быстро идет по дорожке, пеняя:
– Дарина, я тебя накажу…
Его взгляд падает на мое лицо.
Я отвожу глаза, внезапно безмерно счастливая тем, что вслед за Осадчим-старшим из дома выходит Лёва…
От облегчения мне удается сдержать поднимающуюся по шее краску, но даже в таком дерьмовом состоянии я заставляю себя посмотреть на мужчину и сказать:
– Добрый день.
– Здравствуй… Диана… – растягивает слова отец Данияра.
Он изучает меня, и между его бровей тоже углубляется морщина, которую я приписываю эффекту неожиданности.
Я цепляюсь взглядом за лицо Лёвы, оно внезапно успокаивает!
– Привет, – Лёва тянет Данияру руку. – Теперь задумаешься, а нафиг двести пятьдесят квадратов, раз мы даже толпой разминулись…
– Зато не тесно… – говорит тот.
Я отступаю за спину кузена, позволяя ему быть центром внимания. Снова нахожу взглядом маленькое детское лицо.
Губы Данияра прижаты ко лбу дочери.
Мой взгляд от этой картинки отскакивает.
В поднятой Лёвой суете все сдвинулось с неподвижной точки, раскачалось.
– Ваше мнение? – мотает он головой в сторону дома.
– Дороговато… – резюмирует Ильдар Осадчий.
– Что-то как-то не очень… – произносит его сын. – А ты что думаешь? – обращается он к дочери.
– Не буду! – звучит ее капризный ответ невпопад.
– Ясно… – усмехается Данияр.
Они болтают еще минуту или две. Или три.
Прячась за спиной Лёвы, я не пытаюсь ухватить смысл, понимаю только, что с Осадчим он… общается. Общается чаще, чем раз в пять лет. Если бы я хотела знать это раньше, спросила бы давным-давно. Но я не спрашивала.
В последний раз я интересовалась судьбой Данияра Осадчего примерно четыре года назад, а потом запретила себе это делать. Боялась… знать…
И не зря.
– Ладно, труба зовет, – прощается Лёва. – Мы погнали. Рад был увидеть…
Я проскальзываю мимо мужчин, шагнув вперед и произнеся топорное и тихое «до свидания».
Мои кеды стучат по асфальту размеренно, я стараюсь не бежать. Не убегать. Но и не оборачиваюсь. Смотрю себе под ноги, на идеальный асфальт. К моим шагам присоединяются шаги Лёвы, когда он меня нагоняет.
Пахнет дождем.
Запрыгнув в салон машины, я быстро откидываю козырек и смотрю себе в глаза. На них только тушь. На мне вообще минимум косметики, яркая лишь помада.
«Я тебя люблю… – звучат в голове наполненные злостью и огнем слова, которые пугают меня, заставляют метаться. – Выходи за меня… давай поженимся…»
Лёва садится в машину, хлопает дверью.
Я смотрю на свое отражение в маленьком зеркале, спрашивая:
– Он женат?
Лёва откашливается. Поерзав по сиденью, глубоко вздыхает и говорит:
– Да.
Глава 4
Мне до полусмерти хочется курить, но наш с Лёвой столик – на втором этаже ресторана, и спускаться на улицу до полусмерти НЕ хочется. Чтобы это сделать, придется пройти через зал второго этажа, а потом первого, затем проделать все это в обратном порядке, а в моем теле появилась тяжесть.
Я смотрю на дно своей чайной чашки, разглядываю руки. Чешу маленькую татушку на запястье – такой у меня появился рефлекс.
Это птичка. Просто птичка без особых опознавательных знаков. Мы с ней теперь лучшие подруги – она поглощает мой стресс через вот такие больные рефлексы.
Я начала курить с тех пор, как переехала в Москву, пока даже не знаю, хочу бросать или нет.
– И давно они женаты? – обращаюсь я к Лёве.
Он пьет кофе. Потягивает спокойно, но без веселья, потому что мое настроение укатилось совсем не в ту сторону. Лёва это видит, но не комментирует, а я просто чешу и чешу свою птичку.
– Пару лет, – отвечает он. – Плюс-минус…
Не знаю, насколько глубоко хочу погружаться в цифры. Зачем?! Но самые простые выводы сами сформировались и отложились где нужно: Дарине Осадчей три с небольшим, она родилась не в браке. Ее мать…
Я смотрю в окно, расцепив наконец-то руки.
Ее мать – Алина Толмацкая. Или Осадчая… об этом я решаю не спрашивать.
Почему это должно удивлять? Когда мы с Данияром… были вместе, она хотела Осадчего так, что зависала просто от звуков его голоса, заглядывала ему в рот. Больная.
Моя нетерпимость к этой особе до сих пор со мной. Я удивлена! Одного звука ее имени мне хватило, чтобы завестись даже спустя пять лет.
Это не она больная. Это я больная.
– Вы общаетесь? С… Даном… – спрашиваю я.
– Пересекаемся время от времени.
– Надеюсь, не по работе…
– Нет, – со смешком отвечает Лёва. – У него с законом проблем нет. У них сейчас новый бизнес. Автосалон они продали, купили склад на выезде, продают там сельхозтехнику. Дела, насколько я знаю, идут хорошо.
– Что еще ты знаешь?
– Спрашивай что хочешь. Я никому не скажу… – ласково заверяет Лёва.
– Мне, кажется, уже достаточно…
– Больше не наливать? – иронизирует он.
– Они… кхм… они… У них все нормально? – решаюсь я задать вопрос, который даже сформулировать не могу.
– Я не знаю, детка… – мягко говорит Лёва. – Кажется, да…
– Ясно… – я киваю, пряча от него глаза.
Я все же выхожу покурить, но сигарета только усиливает давление в груди. Не понимаю, почему оно вообще там скопилось, ведь я… хотела, чтобы Дан был счастлив. Я желала ему этого, как будто молитву читала. Когда дрожащими пальцами стирала его сообщения. Когда игнорировала его злость, гнев, его требования ответить на звонок.
На расстоянии делать это было проще. Проще чисто технически, и на один сотый процент проще морально!
Он взбесился, когда узнал, что я уехала. Он был так зол…
– Ф-ф-ф… – я выдыхаю, чувствуя, как щиплет в носу.
Я хотела дышать. Хотела найти себя.
Данияр Осадчий хотел семью. Детей.
Семья… она должна быть такой, как у Осадчих, – здоровой, любящей, а я…
Страх быть или… стать плохой матерью – он врос в меня до самых костей. Стать плохой женой. Создать дерьмовую семью.
Я тушу сигарету, не выкурив и половины. В горле и так слишком горько.
Лёва ждет меня – наш заказ принесли, но брат учтиво не приступает к еде. Мы делаем это вместе, я слушаю историю его недавних похождений и, как бы ни раздражала возникшая в горле теснота, умудряюсь улыбнуться.
Он побывал «в гостях» у девятнадцатилетней студентки и делится впечатлениями:
– Мое моральное здоровье подорвано. Я еле ноги унес, боялся, что она второй раунд захочет.
– Бедный…
– Это пиздец, я серьезно. Я не знал, что без мозга в голове можно жить. У нее еще и права водительские есть. И что самое страшное – машина.
– Как тебя к ней занесло?
– Ну… – чешет Лёва кончик носа. – Это долгая история…
Закусив губу, я чувствую минутное облегчение там, где так сильно давило, но голову заволокло воспоминаниями, от которых внутри все завязывается в узел.
Я так давно к ним не прикасалась, что успела забыть, каково это.
Все было прекрасно до этого вечера. Стабильно ненормально, ну и что?!
Первые два года я вообще в городе не показывалась.
Натыкаться на фото Данияра в социальных сетях было самобичеванием. Встречать его на фотографиях брата или общих знакомых было как получать удар в грудь. Я… поэтому от всех отписалась, все забросила…
– Не хочешь со мной расставаться? – выводит меня из транса вопрос Лёвы.
Я наконец-то замечаю, что машина стоит у подъезда моего дома, вижу капли дождя, стучащие по стеклу. Они редкие, но тяжелые и падают на стекло с громкими шлепками.
Отмерев, я отстегиваю ремень и говорю:
– Не мечтай…
Лёва издает смешок.
– Спокойной ночи, – говорит он мне.
– Пока… – отзываюсь я, выходя из машины.
В квартире тихо, свет в туалете освещает коридор. Я слышу негромкие звуки работающего телевизора, но решаю не заходить в комнату.
Моя мать не пьет уже… четыре года. Это произошло будто по щелчку. Теперь ее развлечение – это вязание. Она вяжет все время, если у нее свободны руки. В квартире полно разной вязаной дребедени – от игрушек до диванных подушек.
У нее случаются проблемы со сном, поэтому решаю не рисковать и не заглядывать в комнату. Случайно ее разбудить – значит услышать кучу претензий.
Я тихо закрываюсь в своей спальне и стою, прислонившись спиной к двери. В темноте. Одна. Бесшумно. А потом включаю свет и подхожу к шкафу, где в коробке хранится разный хлам, который некуда поставить.
Я роюсь в этом хламе, натыкаясь на знакомые предметы вроде подсвечника столетней давности, который когда-то мы с матерью привезли с отдыха в Египте.
Острый край фоторамки слегка поцарапал мне палец, но я тяну эту рамку со дна, создавая шум. Опустившись на пол, вглядываюсь в фотографию, с которой на меня смотрит моя двадцатилетняя версия. На мне желто-черное платье со шлейфом, а на Дане… белая рубашка и джинсы. Его губы касаются моего виска, руки обнимают за талию…
Мы красивые. Даже слишком. Возбужденные. Горящие.
Ком у меня в горле делает глаза влажными.
Я возвращаю фотографию в коробку, швырнув так, что слышен треск стекла, а потом тянусь за телефоном, чтобы купить на завтра билет на поезд.
Глава 5
– Мне нужно было развестись с ним, еще когда вы были маленькими, – мать разговаривает даже не со мной, а с самой собой. – Он бы платил вам алименты, никуда бы не делся… и дом был бы наш…
Она гремит посудой – заполняет ею посудомойку, которая пока стоит в углу кухни, потому что в кухонном гарнитуре под нее изначально не было предусмотрено место. Но мать настаивала на посудомойке, и Илья оплатил ей эту покупку.
После развода мать восстановила общение со своей давней подругой, еще школьной. Я с ней не знакома, но очень многое из того, что периодически от матери слышу, в ее голову вложила эта женщина.
Я не вижу в этом проблемы, потому что в большинстве своем это просто самопсихоанализ, который матери необходим. Он безвредный для общества и… совершенно бесполезный теперь, когда ничего уже нельзя исправить.
Для меня, для Ильи, для нее самой.
Ее бубнеж может разве что разозлить меня, но эта злость не имеет никакого сравнения с той, что бушевала во мне когда-то. Когда наша семья еще была целой, когда я пыталась понять, норма это или нет – само ее существование.
Все мои претензии к матери схлынули, вся злость вдруг прошла. Просто к тому времени уже ничего не имело значения.
– Ты будешь завтракать?
– Нет…
Нет – это мой механический ответ почти на все ее вопросы. Я заметила это за собой давно и решила, что с этим нужно бороться. Из всех моих рефлексов это тот, от которого нужно избавиться, но в данную минуту я поглощена тем, что смотрю на дисплей своего телефона и кусаю изнутри щеку.
Я не смогла купить билет вчера вечером, их просто не было, а сегодня появилось свободное место, и вместо того, чтобы выкупить его, я непростительно медлю.
Знаю, еще минута – и билет у меня уведут, но мой занесенный над дисплеем палец не двигается.
Я не знаю, что это. Ответственность?! Перед матерью? Я приехала, я… Сбегаю каждый раз, и она каждый раз молча меня отпускает, будто смирилась с собственным чувством вины, и сегодня именно я чувствую себя безответственной, как никогда.
И не только это.
Еще я чувствую усталость, будто меня вчера избили. Ноют руки, ноги.
Я обновляю страницу, и «моего» билета уже нет.
Положив на стол телефон, я делаю прерывистый глубокий вдох и смотрю в окно. Погода отличная. Деревья во дворе уже местами пожелтели, яркое утреннее солнце подсвечивает кроны, на небе ни облачка.
Я знаю, что там холоднее, чем кажется, но я всегда любила эту свежесть.
Я хватаю со спинки стула свою толстовку, вставая.
– Пойду прогуляюсь, – говорю я матери.
– Не забудь взять ключи, я в два часа ухожу…
Толстовку я надеваю на ходу. Затолкнув ноги в кеды, беру с комода сумку и выхожу из квартиры.
Желающих прогуляться в субботу утром кот наплакал, от этого мне достается гораздо больше свежего воздуха. Я отправляюсь на центральные улицы города, где скапливается основная масса туристов, но, опять же, не в такую рань.
После стакана кофе на открытой террасе кафе мне под одеждой становится теплее. Я целый час бесцельно гуляю, игнорируя эту тянущую боль в руках и ногах. От нее я просто прячусь, глотая воздух большими ложками.
Почему я чувствую себя так, будто у меня внутри лопнул огромный нарыв?!
Я даже не понимала, что он там есть! Только вместо облегчения у меня будто заражение крови.
На глаза наворачиваются слезы, я не борюсь с ними, потому что все равно никто не узнает.
Зато, когда я делаю селфи на фоне хорошо известной любому местному жителю панорамы, мои глаза блестят и вид у меня даже чересчур здоровый и бодрый. Яркий. Мои щеки горят, волосы слегка разметал ветер, губы ярко-малиновые даже без помады.
Я отправляю фото Илье, точно зная, что сегодня брат не прочтет мое сообщение раньше одиннадцати утра. Он, скорее всего, спит.
Глядя на фото, я решаю, что… мои социальные сети спали слишком долго. Пять… лет…
Возможно, с упрямством и вызовом, правда, не знаю кому, но я это делаю – обновляю фотографию своего профиля и за то время, пока возвращаюсь домой, получаю отклик, на который даже не рассчитывала. В том числе от своего бывшего одногруппника, которого на фото в его профиле я не сразу узнала.
Он был жутким ботаником, худым и нескладным. Сейчас в его ленте фигурируют дорогие машины, роскошный отдых и самоуверенность, и он предлагает встретиться. Пообщаться.
Как ни странно, мне это интересно, весь сегодняшний день насквозь прошит ностальгией. В каждом грамме воздуха и в каждом пройденном мною километре, отчего ноги гудят.
Эти эмоции приглушают давление, которое поселилось у меня в горле и время от времени создает на глазах пелену.
Гребаное. Давление.
У Лёвы были свои планы на сегодня, и я этому рада. Перспектива пойти на ничего не значащую встречу привлекает меня гораздо больше.
Я соглашаюсь встретиться с Максом, одногруппником, но, даже имея планы на вечер, чемодан разбираю только наполовину.
Глава 6
Глава 6
Макс явно набрал вес, но он все равно худой, тем не менее одежда на нем сидит нормально. Его самоуверенность в реальности на глаз совпадает с той, что он демонстрирует в интернете, сказать конкретнее я не могу, потому что, хоть и пришла, не в силах сосредоточиться.
– Вау, – говорит он. – Привет… Сто лет, сто зим…
– Привет… – Я кладу на край стола сумочку.
Макс двигает для меня стул – ухаживает.
На нем пиджак и джинсы. Я отвожу взгляд от жирной надписи GUCCI на его футболке, смотрю в лицо.
Я не помню за ним чего-то особенного в университете, в памяти всплывает лишь то, что он точно не был дураком. Придурком тоже не был, или я мало с ним общалась. Мы просто контактировали время от времени, в остальном существовали в параллельных реальностях.
Я ловлю взгляд в вырезе своего платья, когда Макс устраивается напротив.
Не думаю, что он может «почувствовать разницу» между тем, что было в моем вырезе пять лет назад, и сейчас. Сейчас у моей груди второй размер взамен той недоединице, которой наградила меня природа, и хоть сама я чувствую колоссальную разницу, окружающие – вряд ли.
В отличие от многих решений в моей жизни, намерение увеличить грудь было, наверное, самым осмысленным. Я просто терпеть не могла унылую плоскость у себя в лифчике, теперь чувствую себя полноценной! По крайней мере, физически, но эта удовлетворенность – бальзам на душу, так что она мне много чего компенсирует.
У Макса узкое худое лицо, он выглядит моложе своего возраста. Именно поэтому я вспоминаю, что он младше меня на год, но я не помню, чтобы раньше в его взгляде было столько наглости и… вседозволенности…
Он купил их вместе с брендовыми шмотками?
Я пытаюсь спрятать свой цинизм. Собираюсь быть приветливой, хотя мне это нахальное дерьмо и не нравится.
Он положил локоть на стол и подался ко мне всем телом. Столик круглый и маленький, мы близко. Плюсом в карму Максу идет то, что он не переборщил с парфюмом, у меня и так голова никакая…
– Давай сразу на берегу договоримся, – говорит Макс. – Я плачу и за тебя, и за себя. Я по старинке люблю.
– Это как?
Я откидываюсь на спинку стула, чтобы увеличить между нами расстояние. Скрещиваю на груди руки и забрасываю ногу на ногу.
– Это когда мужик – добытчик, а баба – красивая… – сообщает он.
Мне режет слух его грубость, тем более с озвученной установкой у меня непростые отношения, потому что она суть и основа моей собственной семьи! Основа, которую я не принимаю на клеточном уровне.
– Ну а я люблю, когда право за меня заплатить… мужик завоевал, – говорю я.
Макс криво усмехается.
– Это точно не ко мне, – говорит он. – У меня очередь из желающих. Только свистнуть.
– Я за тебя рада.
– Ага, – бросает он и, к моему удивлению, вдруг спрашивает: – Ну так че… Я за тебя заплачу? Можно?
Снова нахальство.
Эту манеру общения можно терпеть, по крайней мере, вытерпеть. Сильнее раздражает то, что Макс уделяет много внимания моему лицу – рассматривает не стесняясь, будто рассчитывает меня этим смутить, в ответ на что мне дико хочется поставить его на место.
Я довожу задержку с ответом до того, что даже у меня в голове начинает звучать барабанная дробь, а затем пожимаю плечом и говорю:
– Можно…
– Вот это да, – бросает он. – Я, по-моему, даже не дышал. Завоевывать – это, оказывается, адреналин. Меня так давно не подкидывало.
– Век живи, век учись.
– Не зря сегодня из дома вышел.
– Была мысль, что зря?
– Нет, – говорит Макс. – Ты даже лучше, чем на фотке. Отлично выглядишь.
От этого комплемента мне хочется поморщиться, тем не менее я отвечаю:
– Спасибо. Я придерживаюсь правильного питания.
На самом деле мое питание порой – хреновее не бывает, из трех килограммов, которые я успела набрать за пять лет, половина – это моя новая грудь.
Взгляд Макса поверх меню плавает по моему лицу все время, пока мы выбираем еду.
– И чем ты в Москве занимаешься? – интересуется мой одногруппник.
– Ищу себя. А ты чем занимаешься?
Я знала, что Макс не откажется поговорить о себе. Он делает это с удовольствием.
– Программирую, – отвечает Макс на мой вопрос. – Инвестирую.
– Удачно?
– Суперудачно. Не жалуюсь.
Теперь я понимаю, откуда вся эта наглость. Очевидно, он зарабатывает столько, чтобы в мозгах у него произошла полная перепрошивка. За окном у входа в ресторан припаркован «БМВ» – с виду самой последней серии. Даже с учетом того, что, кроме нас, здесь полно посетителей, я не сомневаюсь в том, чья это машина.
– Общаешься с кем-нибудь из… наших? – спрашиваю я.
– Нет. Я вообще три года на Бали прожил. Вернулся месяц назад.
– Скучно стало?
– Типа того. Как-то все однообразно. Мне быстро все надоедает.
– Три года – это разве быстро?
– Поначалу весело было, – поясняет Макс. – Телки, тусовки. Здесь тоже тусоваться можно, если бабла хватает. А ты? У тебя мужик есть?
Брошенный вскользь вопрос внутри цепляет меня крючком.
Вопрос моей личной жизни именно сегодня напоминает о себе слабостью в руках и ногах. Именно сегодня я думала об этом слишком много, чтобы суметь с разбега ответить.
Илья взял меня с собой на корпоративный Новый год прошлой зимой, там я познакомилась с его коллегой Никитой.
Мы видимся пару раз в месяц, иногда на свидания ходим, но в основном встречаемся у него дома. Быстро и… не напрягая друг друга. Я знаю, что у него есть другие девушки. Мне все равно. Но ирония в том, что через месяц Никита уезжает на Бали и предложил мне поехать с ним.
В качестве его девушки. Или женщины.
Он предложил отношения. Проводить вместе больше времени. Жить вместе.
Мне его предложение показалось заманчивым. С ним комфортно. Никита умный, воспитанный. Он легко смотрит на вещи. Легко смотрит на наши отношения. Как и я. Нам хорошо вместе. Даже отлично. Безопасно…
Я чешу свою тату-птичку.
Я не сказала ни «нет», ни «да».
Я уехала домой, чтобы… подумать.
– Все сложно? – слышу я вопрос с усмешкой.
– Да… – тихо отвечаю я, больше сама себе.
– Ну, тогда я тебя домой отвезу. Можно? – вздергивает Макс бровь.
Встряхнувшись, я смотрю на него и говорю:
– Я не люблю «БМВ», извини.
Мой ответ Макс принимает без особых эмоций.
Бонус в подарок за этот вечер – бесплатный ужин, который оказался вкусным. Я прощаюсь со своим одногруппником, как только он оплачивает счет, – просто сообщаю, что такси подъехало, и выхожу в сгустившиеся сумерки с ощущением накатывающей головной боли…
Глава 7
Глава 7
Звонок от Лёвы вытаскивает меня из постели почти в десять утра.
Голос брата бодрый. Мне не тошно, просто я не была готова к такому потоку энергии, когда нажимала «ответить».
– Привет! – говорит Лёва. – Хочешь пострелять?
Упав обратно на подушку, я прикрываю глаза и спрашиваю:
– Что?
– Пострелять, – повторяет он.
– В кого?
Лёва смеется.
– Ты еще не проснулась, я понял. Надень что-нибудь потеплее. Заеду в одиннадцать.
Я проговариваю хриплое «ладно» и продолжаю спать еще минут десять, пока в голове прокручивается наш короткий разговор и до меня наконец-то доходит, чего Лёва от меня хотел.
Последнюю неделю еще до этой поездки я просыпалась в шесть и просто пялилась в потолок, возможно, поэтому сегодня даже в десять с трудом разлепляю глаза. Снежный ком моего недосыпа наконец-то ударил по голове, но, даже проснувшись, я лежу какое-то время и на этот раз пялюсь в стену…
Сегодня все ощущается пресным. Воздух, запахи, мысли. У меня действительно заражение крови. Сегодня по венам стелется безразличие ко всему, если бы не Лёва, наверное, я бы не выбралась из постели.
Я больше никуда не спешу, никуда не убегаю. Сегодня на все плевать.
Это долбаное опустошение.
И еще слезы на глазах.
Опять.
Я стираю со щеки мокрую дорожку и снова хватаю телефон. Смотрю на новую фотографию в своем профиле, листаю ленту. Сейчас даже сильнее, чем обычно, я боюсь увидеть в этой ленте лицо человека, из-за которого когда-то так масштабно порезала свои подписки.
Только из-за одного-единственного человека.
Спрятала свое прошлое от себя самой, потому что даже на расстоянии в тысячу километров его боялась. А когда невыносимо хотела к нему прикоснуться, когда открывала и закрывала окно переписки, не знала, что сказать.
Что я могу сказать или что хочу.
Боялась, что уже поздно. Что мы… теперь чужие…
Что наши жизни существуют в разных плоскостях, по-прежнему с разными… ценностями. Что я теперь другая, а он… теперь я знаю, что и он другой.
Взрослый, серьезный, принципиальный…
И у него есть семья.
Я вытираю повисшие на ресницах слезы. От них перед глазами все плывет.
Судя по тому, как тихо в квартире, мать ушла на работу. Я не слышала ее сборов. Я думаю о том, что было бы неплохо заглянуть в ее магазин – я ни разу этого не делала.
Я надеваю джинсы и толстовку. Волосы прячу под бейсболку.
Жду Лёву на скамейке перед подъездом, забравшись на нее с ногами. Обняв колени руками, бездумно наблюдаю за детской площадкой, где не так много людей.
Я никого из них не знаю, несмотря на то что практически выросла в этом дворе. В этой квартире, которая досталась матери в наследство от ее матери. Мы с Ильей жили у нее неделями, Лёва тоже бывал здесь частенько. Теперь все поменялось: соседи, деревья, даже скамейки.
Сегодня холоднее, чем вчера. Возникает идея вернуться за курткой, но Лёва въезжает во двор как раз в тот момент, когда меня посещает эта мысль. Еще я жалею о том, что не позавтракала. Из рациональных побуждений, а не потому, что желудок пустой. Мой аппетит пресный, и голод тоже пресный, но мне стоило поесть, ведь я даже не в курсе, куда мы едем.
– Это стрелковый клуб, – поясняет Лёва, когда я сажусь в машину. – Там есть ресторан, не переживай.
– У тебя новое хобби? – спрашиваю я.
– Да нет… это чисто побаловаться.
– Почему мужчины так любят оружие? – бормочу я, пристегиваясь.
– Я знаю и женщин, которые любят.
– Ты от них держишься подальше?
Смех Лёвы заглушает радио.
– Как ты догадалась?
Сложив под грудью руки и глубоко вдохнув, я спрашиваю:
– Долго нам ехать?
– Минут тридцать… – Лёва откидывает солнцезащитный козырек, закрываясь от слепящих лучей.
На нем свободный спортивный костюм и солнечные очки. Он пьет кофе из пластикового стакана, взяв его из подстаканника. Запах такой густой, что я им почти наелась.
Лёва все же смог меня раздразнить. Растолкать, расшевелить – на заправке я тоже беру себе кофе и грею о стакан ладони, пока возвращаюсь к машине. Лёва меня обгоняет – трусцой перебегает заправку и вставляет пистолет в бак, не тратя время на то, чтобы дождаться заправщика.
Мы едем еще минут десять, потом я вижу билборд с рекламой стрелкового клуба.
Лёва съезжает с трассы, следуя указателю, и через минуту мы упираемся в шлагбаум закрытой территории. Его поднимают почти сразу, пропускают нас на парковку, где всего пять или шесть машин.
Я не вдаюсь в подсчеты. Мне, как и вчера, сложно сосредоточиться на том, что меня окружает. Все, кроме выпитого кофе, пресное. Бодрит только ветер, который пробирается под толстовку и гонит мурашки по спине.
Я натягиваю на ладони рукава.
– Давай, пошли… – Лёва кладет руки мне на плечи и толкает вперед, чмокнув мою бейсболку на макушке. – У меня есть куртка в багажнике. Вернуться?
– Не надо… погреюсь. Ты сказал, там есть ресторан…
– Да. Ну ты хоть пальни пару раз для приличия, потом пойдешь греться.
Я изучаю полигоны, мимо которых мы проходим. Они окружены стенами из покрышек, все здесь настоящее, не игрушечное. Звуки выстрелов тоже.
Я никогда в жизни не держала в руках пистолет. Встряхнувшись, я пытаюсь пустить в себя эмоции, которые эта холодная тяжесть в ладони вызывает, но мои мозги в таком плотном коконе, что за него ничто не может пробиться. Только уверенное напутствие инструктора:
– Оружие является источником повышенной опасности, поэтому все манипуляции с ним проводятся по командам… Первая команда – зарядить…
Он помогает мне правильно встать, рассказывает, как держать руки. Они устают даже раньше, чем я успеваю сделать первый выстрел. Наушники, которые мне выдали, заглушают звук, но я все равно дергаюсь. И спускаю магазин, кажется, за секунду, в каждый выстрел вкладывая свою… злость…
До тех пор, пока выстрелы не сменяются холостыми щелчками. Только тогда я останавливаюсь, опомнившись.
– Еще? – спрашивает у меня инструктор.
Я киваю, уже благодарная Лёве за то, что он вытащил меня из постели.
Что я могу вот так, сжав зубы, палить по мишеням, испытывать азарт, который все же пробился через кокон. Что на пять минут мои мысли… все мои мысли… наконец-то заткнулись.
«Нет» я говорю только тогда, когда пальцы совсем перестают меня слушаться.
Лёва делает свои выстрелы, приняв гораздо более уверенную стойку, и, в отличие от моих, его мишени слетают одна за другой.
Я трясу руками и пытаюсь размять одеревеневшие пальцы.
Осматриваюсь, понимая, что физический ресурс для этого развлечения у меня сегодня исчерпан.
Здесь хватает посетителей. Помимо полигонов, тут есть парковые дорожки и зеленый газон. Я вижу крышу ресторана. Показываю Лёве, что буду ждать его там.
Я успела согреться, но это ненадолго – слишком сильный сегодня ветер. Он подгоняет меня в спину, я быстро поднимаюсь на крыльцо и дергаю на себя тяжелую стеклянную дверь. На меня сразу с порога смотрит лосиная голова, прибитая к стене.
Пройдя вглубь, я снимаю с головы бейсболку и трясу собранными в жгут волосами, которые из-под нее вывалились. В зале трехметровый потолок и окна в пол. Здесь светло, тихо и почти никого, лишь компания мужчин за большим столом, среди которых я вижу точеное лицо Осадчего…
Глава 8
Глава 8
Я смотрю на него, даже понимая, что делать этого не стоит – смотреть через весь зал, смотреть, когда он это видит. Выворачивать шею. Неприлично демонстрировать интерес, но я просто не могу заставить себя отвести взгляд.
По крайней мере, не в ту же минуту. Это механическая реакция. Боже. Я пять лет его не видела. Я буду смотреть на него, даже если за это меня посадят в тюрьму…
– Хотите присесть? – обращается ко мне администратор.
Я смотрю на нее, не поняв вопроса. Не услышав. Я хочу обернуться. Еще раз. Оборачиваюсь.
Данияр смотрит на меня, ему для этого оборачиваться не нужно – он сидит лицом к залу.
На нем спортивная ветровка с капюшоном, на щеках густая щетина. Выражение его лица я бы назвала сосредоточенным. Он теперь всегда такой?!
Только не со своей дочерью. С ней он… любящий… И с женой, возможно, тоже.
Я тру кулаком грудь. В том месте, где саднит.
– Да… – смотрю я на девушку. – Да… вон там… – указываю на маленький столик рядом с барной стойкой.
Я занимаю его. Листаю меню. Умудряюсь даже выбор сделать, хотя читаю названия блюд так, будто они написаны на китайском. Повторив мой заказ, официант уходит, я же достаю из сумки сигареты и отправляюсь на крыльцо.
Меня потряхивает.
Частично от ветра, частично от понимания, что я жду. Что мое перемещение – это приглашение. Что я волнуюсь, что хочу пообщаться с Данияром Осадчим до обморока…
Увидеть его лицо, каждую мелочь. Он ослепительно хорошо выглядит, я никогда и не сомневалась, но те возрастные изменения, которые я заметила на его лице в нашу последнюю встречу, зацепили меня, захватили…
Я пячусь к краю веранды. Она узкая и короткая. Узкая для двоих…
Ведь Данияр выходит из стеклянных дверей, и на крыльце нас уже двое.
Как и в первый раз, я не знаю, что сказать.
Я смотрю на жесткую линию его рта. Он не улыбается. Такой серьезный…
В горле першит.
Его глаза цвета темного шоколада сейчас очень яркие. От суровой глубины, которую в них вижу, у меня слабеют колени.
Дан пристально меня изучает. Лицо. Глаза, губы. Смотрит на сигарету в моих руках.
– Так как поживаешь? – спрашивает Осадчий, будто мы просто продолжаем прерванный два дня назад диалог.
– Я… приехала навестить маму. Я редко здесь бываю… Не ожидала тебя увидеть…
Он слушает мои сбивчивые слова, подходя к стене и опираясь о нее плечом. Скрещивает на груди руки.
– Меня Лёва сюда привез… я не знала, что ты здесь бываешь…
– Каждое воскресенье, – говорит Осадчий. – Как и Лёва.
– Он не говорил…
– А это важно?
С моей сигареты падает пепел. Я тушу ее, избавляюсь от окурка. Снова смотрю на Данияра, натягивая на руки толстовку.
– Да. Важно, да… – лепечу я. – Я рада тебя видеть…
Господи, как глупо это звучит! Как глупо, глупо, глупо…
Осадчий спокоен. Это я натянута как струна. Это я смотрю на него, чувствуя, как в каждой клетке колотится пульс.
– Чем занимаешься в Москве? – интересуется Данияр.
– Пробую себя… В разных направлениях. Я поняла, что мне нравится работать с чем-то красивым… Я продавала ювелирные украшения… Мне это понравилось…
– Тогда почему в прошедшем времени?
– Я не люблю долго сидеть на одном месте. Начинаю… лениться. И еще мне нравятся собеседования. Они меня держат в тонусе… Новые люди, новые обязанности. Я меняю работу раз в год. Ужасно звучит, да?
– Не ужасно, – пожимает Осадчий плечом. – Но я бы не взял тебя на работу. Ты не очень надежный работник, судя по всему.
– Как скучно… – Я шутливо кривлю лицо.
– Да. Зато логично.
– Мы с разных планет.
Он смотрит на меня так, что в животе закручивается узел.
Каждый его взгляд – как царапина на коже, а я… Своим взглядом я его мысленно ласкаю. Каждую черту лица. Твердые углы спрятанного под одеждой тела…
У него нет обручального кольца. Он забыл его надеть?!
Со стыдом я позволяю себе вопрос:
– А у тебя… Все хорошо?
– Все отлично, – произносит Данияр.
Кивнув, я смотрю на его кроссовки.
Он уперся носком одной ноги в пол. Я скольжу взглядом по его бедрам в синих джинсах. Отвожу глаза…
Меня колбасит, поэтому просто бездумно заполняю возможную паузу:
– Я даже не знаю, как буду держать ложку. У меня руки отсохли. Мне дали самый тяжелый пистолет? Пальцы не слушаются…
– Смотря какой тебе дали.
– Я, естественно, не знаю.
– Самый тяжелый у них весит примерно один килограмм триста граммов вместе с магазином.
– Буду знать. Но, скорее всего, уже забыла.
– Правильно. Информация бесполезная.
– А тебе она зачем?
– Хороший вопрос.
Закусив губу, я смотрю Осадчему в лицо и улыбаюсь. Он не собирается меня поддерживать. Своим взглядом Дан лишь туже затягивает гребаный узел. Узел, которым стянуло мой живот.
Но что хуже этого – из дверей начинают выходить люди. Мужчины покидают ресторан. Маленькая толпа, их пятеро. Знакомо-незнакомые лица. Я помню имена, и лица помню, но не все. Кого-то я вижу впервые – круг общения Дана тоже не стоял на месте.
И я просто в панике, потому что не хочу, чтобы эта встреча заканчивалась. Наша с Осадчим.
Мне было мало.
Мое сердце разгоняется, я роняю вдоль тела руки, понимая, что секунды уплывают. Что сейчас Данияр уйдет…
– При-и-ве… – произносит возникший рядом с нами брат Данияра, Платон.
Он говорит это до того, как меня узнает. На автопилоте, а потом замолкает на полуслове, слегка выгнув брови.
Его взгляд впивается в мое лицо.
Пять лет назад из-за меня они с Даном чуть не подрались. Платон всегда терпеть меня не мог, потому что даже на секунду я не позволяла себе быть удобной. Ни для кого. Даже для… Данияра…
Я смотрю на него, начиная быстрее дышать. Выжимаю улыбку.
Мужчины выходят на дорожку. Платон идет за ними, обернувшись через плечо. Данияр отталкивается от стены, выпрямляется.
На этот раз я не знаю, что говорить. Любые слова – не те! Твою мать…
– У тебя очень красивая дочь… – выпаливаю я.
– Спасибо.
– Ну, пока…
Теперь мои пальцы скрутило не от пережитой нагрузки, а от потребности что-то сделать, но я не знаю что.
Я смотрю на выступающий над горловиной футболки кадык Данияра. Осадчий застегивает ветровку, одергивает ее. Он молчит. Я поднимаю на него глаза. Крылья его носа вздрагивают.
– Передай матери привет, – говорит Данияр.
Вспыхнувшая на моих губах улыбка – настоящая.
– Она будет очень рада, – говорю я быстро.
– Пока…
Он двигается к ступенькам. Я отворачиваюсь, чтобы не смотреть ему вслед.
Глава 9
Глава 9
«Как время проводишь?»
Это сообщение от Никиты я принимаю, когда, нагруженная небольшим пакетом, выхожу из магазина косметики. В дверях оборачиваюсь, чтобы посмотреть на мать и, возможно, махнуть ей рукой, но ее уже увлек за собой другой покупатель.
Все несколько лучше, чем я представляла: она ориентируется здесь уверенно, да и работу делает так же. Раздражительность, с которой я регулярно сталкиваюсь, деля с матерью жилое пространство, здесь, на работе, превращается у нее в энергичность.
Мать хорошо выглядит, и я отлично знаю, что у нее бывают мужчины.
Она меняет их как перчатки. Словно с цепи сорвалась и наверстывает упущенное за все проведенные с отцом годы.
Это та сторона ее жизни, о которой я не хочу ничего знать. Мне хватает того, что я слышу от нее мимоходом, – циничные вещи, которые отношения между мужчиной и женщиной просто уродуют. По ее мнению, в них заведомо присутствует неверность, ложь, корыстный умысел или любой другой. Я злюсь, слушая это, оттого и хочу всегда бежать подальше.
Утром я видела реакцию Никиты на серию фотографий, которыми пополнила свой профиль. Осенняя листва, улицы, мое лицо или части моего тела.
Я подошла с фантазией.
Два дня я занимаюсь тем, что гуляю по городу в компании самоучителя по английскому. У меня аудиоуроков – на пятнадцать часов, так что есть возможность исходить город вдоль и поперек.
Я хожу, двигаюсь, пытаясь вернуть себя в реальность. В свою реальную жизнь – она не здесь. Она за тысячу километров отсюда, напоминает о себе сообщением, которое зависло у меня на экране.
Напоминает о том, что мне предложили отношения. Предложили превратить секс два раза в месяц в нечто большее. В честные и… взвешенные отношения…
Я отправляю Никите фото рожка с мороженым, которое в данную минуту ем.
«Неплохо, – печатаю я. – А ты? Решил вопрос с машиной?»
Когда я уезжала, его машину кто-то ударил на парковке. С учетом того, что она была выставлена на продажу, дело сильно усложнилось. Никите придется продать ее дешевле, на ремонт нет времени из-за отъезда.
«Еще скинул цену, вот и все решение. Ее уже забрали. Ладно, пофиг. Я немного закрутился. Я, собственно… думал о тебе. Я скучаю», – Никита добавляет скобку, обозначая улыбку.
Он употребляет слово на букву «С» впервые. Я реагирую. Короткой улыбкой, пусть и зажатой. Мгновенным желанием заглянуть в себя, чтобы воскресить в памяти его лицо, и память на этот вызов реагирует отлично.
Никита – голубоглазый, умный и очень подвижный. Он хоть и не меняет работу в режиме нон-стоп, но много путешествует, а теперь решил сменить страну.
Мне нравится его подвижность!
Он предложил мне не Бали. Он предложил отношения.
Я знаю, что ответила бы ему в реальной жизни. Просто, не задумываясь. Потому что это было бы правдой. Я пишу это сейчас, но это просто слова.
«Я тоже».
И я тоже добавляю скобку. Все это волнительно. Это впервые между нами. И мне стало бы на все плевать, если бы… реальная жизнь Данияра Осадчего оказалась другой…
Если бы в ней не было той маленькой кудрявой девочки и жены.
Если бы он захотел… встретиться… я бы сказала ему «да». Господи, я бы сказала «да, да, да!» Потому что в тот момент, когда увидела его снова, обо всем на свете забыла, даже о том, почему все эти годы держалась подальше.
Потому что не знала, что ему предложить. Потому что наши жизни существуют в разных плоскостях, по-прежнему с разными ценностями. Потому что нам больше не двадцать!
Дан не предложит мне встретиться, потому что он женат.
Все циничные представления моей матери об отношениях между мужчиной и женщиной разбиваются как минимум об одного человека.
Осадчий никогда не станет изменять.
Решение держаться от него подальше вылилось в предостережение Лёве. Я велела… я потребовала у брата впредь предупреждать о том, куда мы едем и кого можем там встретить. Это важно. Важно, и еще как!
Я хочу держаться от Данияра подальше.
И я устала сдавать билеты, так что перестала загадывать день, в который соберу наконец-то чемодан.
На самом деле я слишком вялая для того, чтобы принимать хоть какие-то решения, не говоря уже о том, чтобы ответить Никите. Нет, не на использованное им слово на букву «С», а на его предложение.
Единственное, чего мне хочется, – это гулять по городу без цели. Ведь за этим я сюда приехала – погостить!
«Тогда у нас все вроде как ок, – пишет Никита. – Движемся в правильном направлении, да?»
«Только давай притормаживать на поворотах», – отвечаю я.
«Я осторожный, ты же знаешь, – он снова добавляет скобки. – Пиши, когда будет скучно. И просто так тоже. И… жду, когда ты вернешься».
Я отправляю ему сердечко.
Мои умные часы рисуют сумасшедшую физическую активность, именно поэтому я падаю на кровать без задних ног. Так же было и вчера. Сегодня я поднялась в семь и начала сначала – снова отправляюсь в город, запустив прослушанные пятнадцать часов самоучителя по второму кругу.
Я игнорирую сообщение от Макса, одногруппника, просто не читаю. Он настойчив, но мне не привыкать быть сукой.
Я взяла покупку продуктов для нас с матерью на себя – прежде всего, хочу питаться чем-то относительно привычным. Кто бы мог подумать, что моим собственным хобби станет кулинария. Я посещала курсы. Хоть и не прошла их до конца, научилась готовить. Это было после того, как мне осточертели яйца, полуфабрикаты и ресторанная еда, которой питался Илья.
Кажется, у нас с Никитой появилась новая традиция, потому что в десять вечера он присылает мне «спокойной ночи». Я читаю его сообщение, лежа одна в кромешной темноте.
Глава 10
Глава 10
«Держись подальше от Данияра. Он женат, у него ребенок. Случайные связи его давно не интересуют. Если у тебя есть хоть какое-то самоуважение, оставь его в покое».
Я делаю третий круг по строчкам этого сообщения, упавшего мне в личку. Сначала пытаясь вникнуть в суть, потом пытаясь остановить ударившую в голову кровь.
Запнувшись на пороге кофейни, я вынуждаю выходящего следом посетителя в меня врезаться.
Отскочив в сторону, становлюсь посреди улицы и проваливаюсь в профиль отправителя. У него ограниченный доступ, но фотографии в маленьком кружочке мне достаточно, чтобы, даже не читая никнейм, понимать: мне написала Алина… Осадчая.
– Пошла ты… – произношу я вслух, даже не отдавая себе в этом отчета.
На фото два лица – ее и их с Данияром дочери. Щека к щеке. Улыбки. Счастливые. Глядя на маленькие детские черты, я чувствую настоящий чертов восторг, потому что снова эти черты узнаю.
Узнаю Осадчего в его ребенке.
И возможно, впервые в жизни мне приходит простейшее осознание, для чего вообще нужны дети. �