Наследие Восьмерых. Зов ярости

Это тёмная история.

В мире Икера нет мягких углов: здесь продают людей, здесь детей бьют плетью, здесь женщины выживают в борделях, а море не прощает ошибок. В тексте есть грубые слова, сцены насилия, смерти и жестокости – не для того, чтобы шокировать или «смаковать» боль, а чтобы честно показать ту реальность, в которой живут герои книги.

Я не разделяю убеждений своих персонажей и не оправдываю их поступки. Напротив, мне важно, чтобы читатель видел их выбор во всей сложности, без лакировки и розовых фильтров.

Если вы ищете лёгкую сказку, где добро всегда красиво и безопасно побеждает зло, – эта книга, возможно, не для вас. Если же вам интересно тёмное фэнтези о море, богах, цене силы и людях, которым приходится делать невозможный выбор, – добро пожаловать на палубу «Белой Вороны».

Приятного чтения!

Ваша,

Талиа Шим

“Отец хотел власти.

Сын хотел свободы.

А море хотело, чтобы оба утонули.”

ПРОЛОГ

Эта история древняя. Древнее, чем первый всплеск света над бездонными морями. Древнее, чем память земли, хранящей следы многих эпох. Она древняя – как сами боги, что выковали мир, и как люди, что посмели восстать против своих создателей.

Когда-то их было восемь.

Уго явился из первого удара молнии, что рассек первозданный хаос. Его ярость рождала бури и разжигала вулканы. Он мог превратить горы в пепел, высушить океаны до трескающегося дна, одним взглядом обратить города в пыль. Но за немыслимое могущество Уго заплатил рассудком. В его громе не было мысли – лишь слепая разрушительная сила. Говорят, даже самые лютые звери были человечнее этого бога.

Аста поднялась из холодной тени луны, несущей покой и молчание. В её глазах, как в бездонных колодцах, отражалась Истина – неумолимая и неподкупная. Но справедливость Асты была лишена милосердия: каждое её решение обнажало сердце, вымораживая из него тепло, пока оно не становилось глыбой чистого льда. Так она и правила – судья, что без колебаний карала невинное дитя, если того требовал холодный, бездушный баланс мироздания.

Дарён был рождён на перекрёстке всех ветров. Он видел вероятности, варианты судеб, разветвления причин и следствий, как другие видят узоры паутины в утренних лучах. Взмахом руки он мог направить целый род к славе или забвению. Но власть над шансом обернулась рабством случайности. Его собственная существование стало чередой абсурдных совпадений: настоящее никогда не принадлежало ему, ускользая в паутине «что если».

Акари вспыхнула из сияния звезды, павшей в бездну времени. Её взор пронзал грядущие века: она видела тысячу дорог, что расходились от каждого мига. Но платой за дар прорицания стала слепота к настоящему. Акари знала, что принесёт завтрашний рассвет, но не различала выражения лиц перед собой сегодня. Она была зряча в будущем и слепа в настоящем.

Рахим возник из тихого плача первого дождя. Его прикосновение затягивало самые страшные раны, его голос унимал душевную боль, растворяя отчаяние. Но каждое исцеление, дарованное другому, оставляло на его собственной плоти шрам-отголосок. Чем больше он спасал, тем слабее становился, и однажды его божественный свет, казалось, должен был угаснуть окончательно, истощённый бесконечным состраданием.

Милита родилась из первого вздоха сердца мира. Её прикосновение рождало любовь – ослепительную и всепоглощающую, или же творческий огонь, возносящий смертного до высот безумного гения. Но сама она вечно жаждала ответного чувства, и её сила оборачивалась тщеславием, похотью, ненасытным голодом. Она желала быть любимой и желанной сильнее всего на свете, и эта жажда пожирала её изнутри.

Хоки вышел из той тишины, что царит между биениями вечности. Он был хранителем памяти мира: всех имён, всех тайн, всех обещаний и предательств. Он мог стереть прошлое, как пыль с каменной плиты, или вернуть его – ярче свежего сновидения. Но за каждую изменённую или взятую память Хоки терял частицу собственной. Он бродил сквозь века, помня судьбы империй, но забывая, каким был в начале и зачем всё началось.

Тия явилась в миг, когда свет впервые встретился с тьмой, и оба, сражённые чудом встречи, уступили дорогу друг другу. Она – та, кто дарует жизнь одним прикосновением и забирает её другим, удерживая хрупкое равновесие бытия. Но каждая возвращённая ею жизнь обжигала её душу убывающим теплом, а каждое принятое ею умирание оставляло в сердце ледяной осколок, медленно обращая богиню в бледную тень самой себя.

Великая Восьмёрка, выкованная из стихий и первородной мощи Хаоса и Порядка. Они подняли континенты с морского дна, вздыбили к небу горные хребты, расплескали реки по лику земли. Они создали страны и города, правя каждый своей державой. Но главное – они создали людей.

И говорят, люди стали их искажённым, болезненным отражением.

Боги жаждали поклонения, трепета, бездумного обожания перед лицом своего сияния. Но взамен получили нечто иное: строптивость, вопросы, а потом – гнев и презрение. Люди не смогли полюбить создателей, не захотели быть ни рабами, ни слепыми идолопоклонниками. Они увидели в богах тщеславие и слабость – и возненавидели их за это.

И тогда боги решили стереть своё творение с лица земли.

Эпидемии, голод, мор, братоубийственные войны – всё стало их орудием. Смерть перевесила жизнь, и мир стонал под тяжестью божественного проклятия. Из созидателей боги превратились в палачей, из создателей – в мучителей.

И тогда Акари, богиня-прорицательница, узрела грядущую пустоту. Не победу, не поражение – лишь абсолютную тьму, в которой не останется ни людей, ни самих богов, помнящих, кто они. И в этом всеобщем небытии Акари увидела слабый, почти призрачный луч иного исхода – единственную силу, способную остановить катастрофу.

Любовь.

Не всепоглощающую страсть Милиты, а ту, что рождается из чистоты и трепета. Любовь взаимную. Ту, что выбирают.

Богиня ждала. Днями, годами, веками. Пока однажды её слепой взгляд, устремлённый в будущее, всё-таки не столкнулся с настоящим. С его взглядом. С ним. Обычным смертным мужчиной – ничем не примечательным в глазах вечных владык, но с глазами цвета спокойного неба и душой, которую не смогли ожесточить все ужасы мира.

Он не возненавидел её. Он увидел в слепой богине женщину. И полюбил её. И украл её холодное, забывшее тепло сердце.

Его имени не осталось в летописях. О нём не кричат в песнях. Но именно его любовь и стала тем семенем, из которого пророс конец эпохи власти богов.

Акари скрывала эту связь, зная, что сородичи не пощадят смертного за его дерзость. Но тайное всегда становится явным.

Она родила ребёнка.

Девочку. Мирай – дитя, которое, по надеждам Акари, должно было стать мостом. Символом примирения двух миров. Плодом истинной, хоть и запретной любви.

Но ребёнок, наполовину бог, наполовину человек, был аномалией, оскорблением для самих основ мироздания. К счастью для неё, богам Мирай казалась бесполезной, лишённой явной силы, а значит – неопасной. Но сам факт её рождения был вызовом. Акари показала, что боги досягаемы. Что они… похожи на людей.

Это было непростительно.

Первым убили её мужа. На глазах Акари и маленькой Мирай его тело обратили в лёд, заковав каждую клеточку в хрустальную темницу агонии, а затем испепелили в сиянии безжалостного света. И Тия, богиня жизни и смерти, наложила своё клеймо: не будет ему ни покоя в загробных полях, ни нового рождения. Дух его обречён вечно скитаться между миром живых и мёртвых – бесплотный, безгласный, неприкаянный.

Затем настал черёд Акари.

Боги постарались сделать её уход не просто смертью, а изощрённой пыткой для души. Они хотели, чтобы она познала вершину счастья – и тут же на их глазах утратила его навеки.

Собравшись, они даровали ей зрение. Лишь на миг – чтобы она впервые увидела не абрисы вероятностей, а живое, настоящее лицо своей дочери. Увидела каждую ресничку, веснушки на щёчках, испуг и любовь в широко раскрытых глазах.

Акари смотрела на Мирай с таким бесконечным восхищением и болью, что губы её сложились в беззвучное: «Люблю!» И тогда по её идеальной, божественной щеке скатилась слеза – не из серебра или света, а алая, густая, кровавая.

И в тот же миг боги уничтожили её.

Мирай навсегда запомнила лицо матери в тот последний миг: озарённое любовью и омытое кровью. Она видела, как исчезли её плоть, её свет, её присутствие.

И только та самая багровая слеза, сорвавшаяся с ресниц, упала на землю с тихим, звонким стуком.

Боги удалились, оставив девочку одну во внезапно опустевшем мире. Мирай рыдала, прижав крохотные ладони к ещё тёплому месту, где только что стояла мать. Она молила кого-то, сама не зная кого и о чём, просто растворяясь в океане горя. Её пальцы коснулись липкой капли.

И тогда она почувствовала, как та резко холодеет, твердеет, начинает колоть кожу.

Девочка разлепила залитые слезами глаза.

На земле под её ладонью лежал маленький камень – совершенно круглый, будто выточенный ювелиром. Он переливался всеми оттенками заката, но в самой его сердцевине пылал тот самый цвет – цвет крови её матери. Вглядываясь в него, Мирай услышала – не ушами, а всем своим маленьким существом – тихий, беззвучный шёпот: «Я рядом».

Девочка сжала камушек в кулачке. Кровь богов.

Никто и никогда не пытался убить бога до конца. Акари стала первой.

Но как же они, эти мудрые владыки, считающие себя сердцем мироздания, оказались так слепы? Бога можно убить. Но нельзя уничтожить полностью. Сущность его рассеивается, но не исчезает.

Акари умерла, но не ушла. И тогда, в своём бесконечном детском горе, Мирай поняла: мать будет существовать всегда – пусть и в таком странном, хрупком виде.

Но именно в тот день в её сердце, где цвела светлая любовь, проросло иное чувство. Гнев. Острая, обжигающая боль за отобранное. А из боли, как ядовитый побег из трещины, выползла ненависть. И из ненависти родилась цель, имя которой Мирай тогда ещё не знала. Но она стала её воздухом, её хлебом, смыслом каждого нового дня.

Месть.

Месть за отобранную любовь. Месть за уничтоженное счастье. Месть за мать, чья сущность теперь заключена в холодном камне.

Прошли годы. Мирай вернулась к богам. Не как дочь падшей богини, и не как просительница. Она пришла как тихий ураган, как живое воплощение их собственной ошибки. И она отняла у них самое ценное, что у них было, – их вечную, беспечную власть.

Но что можно отнять у того, у кого нет сердца? У кого есть только сила, тщеславие, бессмертие?

Оказывается, даже в этом случае можно отнять всё – если знаешь, чего враги страшатся потерять больше всего.

Мирай забрала у них всё, оставив лишь крошечные сгустки их божественной сути – такие же, как остались от Акари. Кровавые камни. Капли застывшей вечности.

Говорят, они до сих пор хранят частицу души и силы Великой Восьмёрки.

Говорят, они могут даровать смертному власть, подвластную лишь богам.

Говорят, они способны сделать из человека нового бога – сильного, бессмертного, вечно молодого.

Но что они заберут взамен? Ибо ничто не даётся даром, и древняя слабость, присущая каждому из Восьмёрки, наверняка перейдёт вместе с силой к новому владельцу.

Умирая, боги не кричали от ужаса. В их последних взглядах читалась… надежда. Они верили, что не уйдут навсегда. Что тщеславие и жажда власти смертных рано или поздно приведут к тому, что кто-то поднимет их Кровь. И тогда, возродившись в новом теле, они получат шанс. Шанс отомстить Мирай. И всем, кто посмел забыть страх перед ними.

Их время ещё настанет…

– А что будет, когда они вернутся, папа? Убьют нас? – испуганным шёпотом спросил маленький черноволосый мальчик, резко поднимаясь с подушки.

Потрёпанный жизнью и морем старик медленно отложил на столик деревянный кораблик, который выстругивал кривым ножом. Он был немолод, но в его широких плечах и жилистых руках чувствовалась недюжая сила, присущая тем, кто больше дружит с ветром и волной, чем с мягкой землёй. Седые пряди в спутанных чёрных волосах, собранных в хвост, колючая щетина, резко контрастирующая с неожиданно пухлыми, почти детскими губами. И отрубленный кончик носа – старый шрам от парусиновой оттяжки, придававший его лицу суровый, пиратский вид. Лишь его пацанёнок знал, что за этим страшным фасадом скрывается душа нежная и добрая.

– Может, и убьют, – хрипло, без особой заботы ответил отец. – Только, думается мне, сначала они Мирай изведут. Наша-то шкура им зачем? Да и бредни это всё, Васко: портовые байки для пропойц да зелёных юнг. Где они, эти боги? Были, да всплыли? Сказки… Лучше выкинь их из головы, а запомни главное – хоть на носу, как у меня, заруби: если хочешь выжить в море, верь только в него да в свою Фортуну! Акулам плевать, уйдёшь ли ты к Тие, попав в их пасть. Да и тебе в тот момент будет не до молитв. Ты за штурвал держись да за жизнь борись. Вот и вся вера.

Старик помолчал, облизывая потрескавшиеся, обветренные губы. Море не церемонится с красотой – оно ценит крепость.

– Папа… – робко, уже сквозь дрёму, сказал мальчик. – Ты же привезёшь? Трубу. Подзорную. Как обещал.

– Вот же шкет упрямый! – рассмеялся моряк, и его суровое лицо распалось в сетке тёплых морщин. Он потрепал сына по густой, тёмной шевелюре. – Привезу. Чтоб ты далеко-далеко мог смотреть. А теперь – бай-бай. И ни слова мамке о моих сказках: других не знаю, а разборок с бабой я, как старый кит на мели, не люблю. Так что закрывай глаза и почивай. О мамке заботься, пока меня не будет, – тяжести всякие ей не давай таскать: на сносях она уже. А завтра… завтра я ухожу. И ещё…Я договорился: в следующий рейс кэп тебя с нами возьмёт. В юнги. Настоящим.

Отец закряхтел, с трудом поднимаясь с низкой табуретки, и тяжёлым, вразвалку, моряцким шагом вышел, по пути задув свечу и погрузив комнатку в тёплый, уютный мрак, пахнущий деревом, смолой и солью.

Маленький Васко послушно закрыл глаза. Перед ним тут же заплясали образы: огромная, блестящая подзорная труба, зависть всех мальчишек с причала, а потом – он сам, на высоком капитанском мостике корабля! Работы он не боялся. А может, когда-нибудь… Думая об этих сладких грёзах, Васко провалился в крепкий, бездонный детский сон, полный ветра и приключений.

Отец не вернулся из того плаванья. Ни через месяц, ни через год.

Море даёт, море берёт – гласит старая поговорка, и она никогда не лжёт.

Много лет спустя повзрослевший Васко думал, что понял простую истину: жизнь его отца стала платой за его собственную – за сопутствующую ему удачу, за новые возможности.

Но как же он ошибался.

Настоящая плата – та, что взимается сполна и без сдачи, – ждала его впереди.

ГЛАВА 1. КОРОЛЬ

Раз —

Море беззаботно шумело под кормой «Белой Вороны». Плоские волны лениво ползли на восток, сверкая под утренним солнцем, словно чешуя гигантской дремлющей рептилии.

Васко стоял на шканцах, упершись ладонями в полированные перила, и думал о чём-то давно забытом. О доме. Том самом, от которого остался лишь горький привкус соли на губах и воспоминание о вечном голоде.

Марпекеньо. Жалкий портовый посёлок, воняющий тухлой рыбой, смолой и нищетой. Крошечный домишко с красной черепицей, съехавшей набок, будто пьяный матрос. Он, мать – и вечная пустота там, где должны были быть два брата-близнеца. Они не успели даже вдохнуть этот мерзкий, пахнущий бедностью воздух. Умерли, едва появившись.

Мать после этого как будто выцвела, стала тенью. У неё забрали всё, что она так любила, всё самое долгожданное – оставили только Васко. Но можно ли любить кого-то так же сильно, как раньше, когда твоё сердце будто спалили дотла, оставив вместо него лишь пепел? Вот и она больше не могла. Она не протянула долго. Неудивительно: тело с умершей душой – не более чем пустая оболочка.

А Васко… Васко остался совсем один. Тогда-то он и понял, что дом – это не место, а состояние. Состояние выживания.

Он ходил босой даже в промозглую зиму, обматывая ступни обрывками парусины, выброшенной за непригодностью. Его живот урчал так громко, что заглушал шум прибоя. Он драил чужие палубы за миску похлёбки и спал в трюме среди крыс, потому что там было теплее, чем на берегу.

Но у него были мечты. Они сохранились в нём, несмотря на желание судьбы поскорее отправить его к покойной семье. Они горели в нём ярче, чем жалкий очаг в его лачуге. Он видел себя на капитанском мостике, с подзорной трубой в руках – той, что когда-то обещал привезти отец. Только там – и никак не в безымянной могиле, на которую даже никто не придёт.

И он пошёл к своей мечте через грязь, унижения и вонь. Стал юнгой на утлой посудине «Эль Ниньо». Его ладони стирались в кровавое месиво, а затем покрывались панцирем мозолей. Спину исчертили шрамы от плёток и падающих бочек. Он научился всему: вязать узлы, читать карты, чуять ветер – и ненавидеть слабость, прежде всего свою собственную.

Годы текли, как вода за бортом. Матрос. Рулевой. Старпом. Он плавал вдоль зелёных, скалистых берегов Зарисана, видел золотые дюны Аршадана и дышал пряным воздухом кемтарских городов. Его мир расширялся, а душа – сжималась, каменея под налётом соли, потерь и расчёта.

Наконец он получил свой корабль. «Ла Пахара дель Мар» – прекрасное торговое судно. У него наконец-то появились нормальные деньги, уважение, стабильность. А ещё – невыносимая скука. Торговые контракты душили его, как удавка. Он жаждал не благополучия, а власти. Не безопасности, а бури. Он хотел быть хозяином своей судьбы, а не слугой купцов. Он не хотел довольствоваться тем, что дают, – он хотел брать то, что желает сам.

И море, всегда справедливое, смилостивилось. Наконец дало ему шанс.

Помнится, это были лечебные травы из Кемтары. Дорогие, как золото. Контракт, страховка, доверчивый грузчик… Слишком много соблазнов. Слишком мало свидетелей.

«Ла Пахара» попала в «бурю». Груз, увы, утерян. А вместе с ним – несколько матросов.

«Славные герои», – так сказал Васко их родственникам, предлагая им носовой платок или утешительно похлопывая по сотрясающейся от рыданий спине.

«Угроза», – кратко объяснял он сам себе своё решение.

Конечно же, утонули не все матросы. А только те, кто задавал неудобные вопросы.

Васко лично сбросил за борт первого. Тот смотрел на него с таким недоумением, будто не верил до последнего. После этого не верили уже все. И не спрашивали.

Пути назад не было. Но он не жалел.

Мир жесток сам по себе. И если ты хочешь в нём не просто выживать, а жить, то должен либо принять правила этой суровой игры, либо подвинуться и уступить место тому, кто принял их.

Васко нечего было терять.

Кроме своих амбиций. Но их он реализовывал с завидным усердием – если не жадностью.

Жестокостью.

Только такой, которая могла взрасти в человеке, не знавшем любви и ласки, достатка, комфорта, сытости. В том, кто начинает восполнять это сам. Сам же и определяя меру – и никак иначе.

Так и появился «Король пиратов».

За прошедшие годы это звание стало именем нарицательным. Васко боялись. Его «Белая Ворона» была призраком на горизонте – быстрой, безжалостной, всегда знающей, где поживиться.

Два —

Соль царапала губы. Ветер был правильный, попутный, наполнявший паруса. Редкое утро, когда мир вокруг складывался именно так, как нужно Васко.

Три —

Он даже позволил себе лёгкую, почти невидимую улыбку. На его лице, изборождённом морщинами и старыми шрамами, это выражение жило реже, чем полный штиль в сезон штормов.

– Кэп… – сзади, чуть в стороне, донёсся осторожный, приглушённый голос.

Это был Фран, старпом. Человек с лицом, похожим на смятый пергамент, и преданностью, выкованной страхом. Как у сторожевого пса, обожающего хозяина, кормящего его с руки, – и боящегося его тяжёлой плети.

– Кэп, малой непривычный, – продолжил Фран, глотая слова. – Окочурится ведь.

Счёт в голове Васко не прервался. Болтовня Франа ничуть его не волновала. Лишь раздражала, как бессмысленный набор звуков. Бессмысленный, конечно, для него.

Взгляд Васко переместился чуть ниже – с горизонта на палубу.

Там, под грот-мачтой, привязанный к столбу штормовых лееров, висел хрупкий, тщедушный силуэт. Конечно, у этого бедного силуэта было имя. Санти. Юнга, взятый в прошлом порту, оторванный от мамкиной юбки «за старые долги». Шестнадцать лет от роду, мечтатель, считавший пиратов романтиками. И слишком слабый, слишком несамостоятельный, чтобы эту «романтику» выдержать.

Кожа на его спине была обнажена, мокра от страха и морской пыли, а теперь – рассечена в кровавую полоску.

Четыре – пять – шесть —

Васко молчал. Его спокойствие висело в воздухе тяжелее свинцового якоря. Слышен был лишь свист ветра в снастях да мерный, тупой звук «девятихвостки» – плети с вплетёнными в концы свинцовыми шариками. Боцман Луго, здоровенный детина с лицом мясника, работал без сбоя, как метроном.

– Кэп… – Фран снова кашлянул. – Да ведь им потом только рыб кормить. Он ведь малой ещё. Достаточно с него…

Семь.

Удар прозвучал особенно звонко. Васко даже не повернулся. Он вновь смотрел на линию горизонта, где небо цеплялось за море, но теперь думал не о маршруте, а о порядке. О железной логике власти.

Мальчишка должен был знать. Должен был понять раз и навсегда: на «Белой Вороне» не было места сомнениям, жалости или неподчинению. Субординация здесь была воздухом, без которого задыхаешься. Дисциплина – костью, на которой держалось всё тело корабля. А капитан, который позволяет усомниться в своём слове, тонет быстрее любой сухопутной крысы.

Восемь – девять —

– Кэп, мальчишка уж… – голос Франа дрогнул.

– Продолжайте, – отрезал Васко.

Его голос был тих, почти бесцветен, но резал тишину острее, чем клинок. В нём не было гнева. Была констатация.

– А ты, Фран, если не хочешь присоединиться к зрелищу, – займись делом. Проверь запасы воды. Твой язык сегодня работает куда усерднее твоих рук.

Старпом сжал губы до белизны, кивнул и быстро засеменил прочь, стараясь не смотреть в сторону мачты.

Десять – одиннадцать – двенадцать —

Удары стали вязкими, приглушёнными. Звук был уже не щелчком, а чавканьем. Спина мальчика превратилась в сплошное кровавое месиво, по которому стекали струйки, смешиваясь с солью на палубе. Он уже не кричал. Лишь вздрагивал при каждом ударе, как подкошенная рыба на берегу.

Тринадцать – четырнадцать – пятнадцать.

Удары смолкли. Счёт прекратился. Луго перевёл дыхание – его вздох был отчётливо слышен на палубе, покрытой тишиной.

Пара секунд молчания – а потом констатация:

– Сдох. Парниша сдох, кэп.

Голос Луго прозвучал громко, будто крышка гроба, захлопнувшаяся в тишине. Он ещё раз, уже по привычке, взметнул плеть. Удар шлёпнул по обезображенной спине с мокрым хлюпанием. Тело на верёвках безвольно дёрнулось.

Васко вздохнул.

«И этот сломался…»

Он подставил лицо солнцу, словно пытаясь выжечь им разочарование. Ему нужно всего мгновение. Всего одно – чтобы никто не заметил, как он опечален и разочарован. На его лицо упала тень от пролетающего альбатроса. Всё. Теперь можно.

– Тогда снимайте щенка, – бросил Васко через плечо, наконец отворачиваясь от моря. – Падаль на «Вороне» не нужна. Отдайте рыбам. Пусть хоть на что-то сгодится.

Двое матросов, избегая смотреть друг другу в глаза, подбежали и быстро перерезали верёвки. Тощее, израненное тело рухнуло на палубу с глухим стуком, как мешок с мокрым песком.

Глаза Санти не закрылись. Он смотрел в высокое, безоблачное небо – взглядом мутным, ничего уже не видящим.

– Слабак… У этого в крови вода, – буркнул кто-то из толпы зевак.

– Да уж, кровь у него точно не наша, – отозвался другой, поправляя нож на поясе. – Хотя на язык остёр был, падла. Считал себя умнее всех.

– Так язык-то его скоро рыбам на закуску пойдёт, – хохотнул третий, но смешок его сорвался, когда Васко бросил в их сторону один короткий, хищный взгляд.

Разговор тут же замер, рассыпался. Команда засуетилась, делая вид, что занята делом.

Мальчика взвалили на плечи и перекинули через борт. С высокого борта «Вороны» было видно, как от тёмного пятна тела по чистой лазури воды разошлись алые нити. Через мгновение где-то в глубине мелькнул тёмный плавник, затем другой. Обед был подан.

Васко стоял у мачты, наблюдая, как вода смывает розоватый след. Он не испытывал ни удовольствия, ни вины. Был лишь холодный, отстранённый анализ: Санти был слаб. Слаб телом, слаб духом, слишком много мечтал и слишком громко думал – прямо вслух. А так на корабле, а тем более в присутствии капитана, делать не надо. Надо просто исполнять.

Он не был создан для моря. Его суть скорее подошла бы комнатной болонке какой-нибудь обеспеченной синьоры.

Море таких не терпит.

Закон Васко – закон силы – был милосерднее. Он дал мальчику быстрый урок и быстрый конец. Это лучше, чем захлебнуться и быть съеденным заживо.

«Да упокоит тебя море, Санти, – отстранённо подумал Васко. – Надеюсь, твои святые тёзки на небесах примут тебя, раз этого не смогла сделать жизнь. Моя вина лишь в том, что я дал тебе шанс, а ты им не воспользовался».

Он тяжело вздохнул, и в этом вздохе вдруг прорвалась усталость, не имеющая отношения к мальчишке.

Воспитывать наследников, подумал он, чудовищно сложно. Гораздо сложнее, чем поддерживать железный порядок на корабле.

У Короля пиратов не было законной семьи. Не было жены, которая ждала бы его у камина. Были портовые девки, мимолётные связи да пара побочных детей, о судьбе которых он не заботился. Но титул, даже такой кровавый, требует продолжения.

Санти был четвёртым незаконнорождённым сыном Васко, из которого тот пытался сделать настоящего капитана, за которым пойдёт не просто команда – а поплывёт целая флотилия. Власть должна переходить в крепкие руки. Но пока всех забирало в свои холодные объятия море.

Теперь у него оставался только один вариант. Последний сын, о котором он давно не вспоминал. Мелкая, сухопутная крыса, выросшая без отца где-то в трущобах очередного порта, у очередной проститутки.

«Последняя попытка», – решил Васко, разворачиваясь и тяжёлым шагом направляясь к капитанской каюте. – «Последний раз я пробую сделать из сухопутной крысы настоящую акулу. Надеюсь, хоть этот окажется поживее. А то кроме него остались только девчонки… и они для этого дела не годятся».

Дверь каюты захлопнулась, отсекая шум палубы, запах крови и соли. В тишине, нарушаемой лишь скрипом корабельных балок, Васко подошёл к столу, где среди карт и навигационных приборов лежал потёртый, но прочный деревянный футляр. Он щёлкнул замком. Внутри, на бархатной подкладке, покоилась длинная латунная подзорная труба – не та, детская, о которой он когда-то мечтал, а профессиональный, дорогой инструмент.

Он взял её в руки, почувствовав привычную тяжесть. Скоро она понадобится. Не для того, чтобы высматривать торговые суда. Для чего-то большего.

Наследника нужно было не просто найти. Его нужно было проверить. А мир, как знал Васко, – лучший и самый жестокий экзаменатор.

ГЛАВА 2. НАСЛЕДНИК

Мысль крутилась в голове Васко, как муха: назойливо и противно. Назойливо – потому что уж слишком очевидной она была. Противно – потому что он ненавидел само название этого города.

Корделла.

Не город – соблазн. Песчаная ловушка у тёплого моря. Там воздух густой от запаха жареного миндаля, дешёвых духов и человеческих пороков. И от этого он ещё противнее.

Именно там, в душном зале какого-то борделя, название которого он даже не мог вспомнить, он около шестнадцати лет назад просадил сумму, за которую можно было купить небольшое судно. Не из глупости – от скуки. А потом, чтобы заглушить вкус поражения, пил херес – сладкий, как грех, и коварный, как отлив. Неделя слилась в одно мутное пятно. Из него всплывало лишь одно: лицо.

Иссиня-чёрные волосы, пахнущие дешёвым жасминовым маслом. И глаза. Боги, эти глаза – не альтаврийские карие, а ледяные, прозрачно-голубые, как вода в северных фьордах. В них было что-то дикое, неукрощённое даже строгими порядками дома соблазна. Как её звали? Васко не помнил точно. Что-то короткое и мелодичное… То ли Леа, то ли Беа. Или просто «эй, ты». Дешёвая портовая шлюха. Но на те несколько дней она стала для него единственной точкой опоры в опьяневшем мире.

Конечно, он забыл о ней, как забывал обо всём, что оставалось за кормой.

И напрасно.

Спустя два года, проталкиваясь через шумный рынок Корделлы, он снова увидел эти ледяные глаза. Они горели теперь не страстью, а яростью. Она, худая, с тёмными кругами под глазами, вцепилась в рукав его дорогой рубашки. Шёлковой – не то что её руки, больше напоминающие наждачную бумагу. Её голос, сиплый от крика, резал уши:

– Ты! Давненько тебя не было видно! Поздравляю, сукин ты паскудник – у нас сын!

Какие отвратительные слова вылетали из её красивого рта! Васко скривился. Толпа обернулась. Послышался смешок. Его узнавали. Король пиратов, опозоренный уличной девкой. Стыд подступил к горлу горячей, кислой волной.

Как она смеет? Как смеет тыкать в него этим грязным комком жизни, вытаскивать на свет его слабость, его мимолётную глупость?

Он остановился и стряхнул её руку – так же, как стряхивают грязь или пыль.

– И? – он посмотрел на неё с издёвкой. – Хочешь второго?

Толпа, столпившись вокруг, снова засмеялась – теперь уже над женщиной.

Её это не смутило. Она расправила плечи и подняла подбородок – точно была не менее чем герцогиней, а не шлюхой.

– Твою тыкалку можно терпеть разве что за деньги – там гордиться нечем. Мне от тебя нужно одно – деньги.

Ах вот оно что… Ну конечно. Таким всегда нужны только деньги.

– Зачем же? – спросил Васко. – От ребёнка избавиться можно и без них. Как я понял, пацан ещё маленький. Так в чём проблема? Избавься от него и трахайся дальше, сколько угодно!

Её глаза сверкнули гневом.

– Твой рот такой же мерзкий, как и ты сам! Хоть ты и зачал его, но мальчик – только мой сын. Мой! И я его люблю, – в её глазах теперь горел огонь не злости, а одержимости. – Я хочу нас выкупить! Если для тебя кровь что-то да значит, ты не позволишь своему отпрыску гнить в борделе. Это худшее место для дитя, и тебе это прекрасно известно!

Её речь утомила его. Какое ему дело до ребёнка, которого он даже не видел, не планировал? Он заплатил ей за её тело – ей же и расхлёбывать последствия. Не ему. Ей.

Его не интересовали дети – тогда, в те далёкие времена.

Но его интересовала репутация. И ему очень не нравилось, что на них обращено столько взглядов.

Реакция Васко была отточенной, как удар кортиком. Он с силой и нескрываемым омерзением отшвырнул её, достал кошель – не тот, что с золотом, а поменьше, с медяками и редким серебром – и швырнул ей под ноги. Монеты звякнули по камням.

– Думаю, примерно столько и стоят ваши жизни. И запомни, девка: о щенках заботится сука, а не кобель, – его голос прозвучал громко, спокойно, намеренно для толпы. – И если ещё раз ты позволишь себе не то что дотронуться до меня и испачкать мою рубашку, а просто открыть свой рот в моём присутствии – я не заплачу тебе, я убью и тебя, и твоего выродка. А теперь – забирай деньги и исчезни.

Он развернулся и ушёл, не оглядываясь, чувствуя на спине её взгляд – уже не яростный, а пустой, мёртвый. Это была их последняя встреча. Грязный эпизод, который он вычеркнул из памяти.

А теперь этот эпизод стал ключом.

Теперь он стал неожиданно важным и необходимым.

Сын. Призрак. Пятнадцать лет. Или даже чуть больше? В Альтаврии у проституток редко оставляют детей. Если только… если мать не нашла способ выкупиться. Но Беа (Леа?) на это не была способна. Значит, варианта три: приют, приёмная семья… или армия. Туда сбывают лишние рты в надежде, что хоть чему-то научат, а то и славы дадут. Армия… Это могло бы объяснить многое. Или ничего.

Конечно, оставалась вероятность, что мальчик и остался в борделе. Если ему позволили. Если он мог хоть чем-то быть полезным. Бесплатная рабочая сила.

Мысль о том, что мальчишка мог не выжить, Васко отогнал, как назойливую мошкару. Он не мог позволить себе такой роскоши – думать о мёртвых. У него был шанс. Кусок плоти и крови, в котором, возможно, текла его собственная ярость, его расчёт, его воля. Последняя карта в колоде.

Ему нужен был наследник.

В дверь каюты постучали. Три чётких, почтительных удара. Только один человек на всём корабле стучал именно так. Остальные не имели права подходить к двери его каюты без приглашения вообще.

– Войди, Фран.

Старпом вошёл неслышно, что всегда казалось невероятным для его поджарой, мускулистой фигуры, испещрённой татуировками – картой его прошлого, о котором даже не хочется вспоминать. Васко вырвал его оттуда, а затем даровал не просто свободу – смысл. С тех пор Фран был предан ему, как тень. И, как хорошая тень, он знал всё, даже то, о чём не спрашивали.

– Кэп, – голос его был низким, немного хриплым. – Курс?

Васко не отрывал взгляда от карты, его палец лёг на этот проклятый кружок, обозначающий противный его естеству порт.

– Корделла. Сбываем трофеи. И берём на борт одного юнгу.

Фран молчал секунду, две. Воздух в каюте стал гуще.

– Новый… отпрыск? Наследник? – спросил он прямо, без придыхания. В его тоне не было насмешки, только холодная констатация и тень беспокойства.

– Мне кажется, я сказал довольно ясно: юнга. Наследником станет, если не сломается о палубу в первую неделю.

Фран прищурился, его пальцы непроизвольно сжались. Он смотрел куда-то мимо Васко, на резное украшение шкафа.

– Кэп… – он начал и запнулся, подбирая слова. – Если пойдёт по старому счёту… Он треснет. Как Санти. Как остальные. Юнцы… упрямые. Гнутся плохо. Трескаются.

Васко медленно поднял на него взгляд. В этом взгляде не было гнева. Была вселенная холодной, железной логики.

– Если треснет, Фран, значит, материал был бракован изначально. Я не собираюсь тратить время на глину. Мне нужна сталь. Или ничего.

Он видел, как в глазах старпома борются преданность и какое-то странное, почти человеческое понимание. Фран хотел сказать что-то ещё – может, о том, что сталь тоже куют, а не сразу находят. Но он поймал крошечное напряжение в плечах капитана. Граница была обозначена.

Фран кивнул – резко, по-солдатски.

– Паруса подправить, канаты сменить, – отчеканил Васко, отворачиваясь к карте. – Казан поставить. Команде жрать надо. Хватит их кормить зрелищами. Утреннего спектакля хватит на всех. Пора работать. И да… чтоб без разговоров. А то языки что-то у всех стали такими длинными, что так и хочется их укоротить…

– Есть, капитан!

Как только дверь закрылась, с палубы донёсся привычный рёв Франа, превращающий людей в винтики механизма. Заскрипели блоки, зазвенели металлические части. «Белая Ворона» содрогнулась и начала жить своей обычной, суровой жизнью. Запах крови выветривался, его перебивало обещание похлёбки. Но Васко знал: корабль помнил. Каждая пролитая жизнь впитывалась в палубу, становилась частью его скрипа, его души. «Белая Ворона» была не просто судном. Она была саркофагом его прошлого и колыбелью его будущего.

Он вышел на шканцы. Быт пиратов кипел – кривой и простой, как зазубренный нож.

У шпиля трое спорили над двумя украденными картами, тыча друг в друга грязными пальцами. У грот-мачты двое молодых резались в кости. Ставки: ром, нож или сломать нос первому встречному. Здоровяк Диего точил свой топор-череполом, и скрежет стали был похож на песню смерти.

Их мир был прост: тёплая еда – удачный день; отсутствие побоев – праздник; штиль – подарок богов. Сегодня, после утренней экзекуции, они чувствовали себя почти что счастливцами. Жизнь продолжалась.

Васко стоял, вбирая в себя эту картину. Его взгляд скользнул по лицам. И зацепился за одно. Матео. Молодой и почти всегда молчаливый. Матрос, уже давно ставший частью его команды и которого обязали следить за Санти, учить его матросскому ремеслу. Сидел, отломив кусок лепёшки, но не ел. Смотрел на то место у мачты, где утром… Его лицо было каменным, но глаза горели. Горели тихим, ясным пламенем ненависти. К нему? К Луго? К миру? К самому себе – что не уследил, что что-то упустил?

Неважно.

«Запомни это лицо, – мысленно отметил Васко. – Ненависть – тоже топливо. Ненависть – признак характера. Но вот главное – не пропустить искры. Чтобы пламя пожара не вспыхнуло не вовремя».

Фран снова материализовался рядом с отчётом: пряности, клинки, монеты… И – одна вещь.

– И статуэтка. Богиня. Серебро. С «Орлёнка». Сбыть в Корделле?

Васко взял в руки холодную фигурку. Слепая Акари, богиня-прорицательница, с каплей-камнем на щеке. Дешёвая подделка, но серебро – настоящее.

– Сбыть, – бросил он, возвращая статуэтку. Пусть идёт на переплавку. От богов, даже серебряных, в его жизни были только проблемы.

Он повернулся к морю. Ветер снова переменился, почуял землю. Он чуял её кожей, нутром – эту древнюю, глупую связь с водой, которую не мог объяснить.

– А после Корделлы? – спросил Фран, следуя за его взглядом.

Васко улыбнулся уголком губ. Улыбкой, которая не предвещала ничего хорошего.

– Посмотрим, Фран. Посмотрим. Сначала я должен навестить одну старую… знакомую. А там… может, в Аршадан – за золотом. Может, в Марикунах – за кровью. Решим на месте.

Ветер крепчал, наполняя паруса. «Белая Ворона» летела вперёд, к берегу, где его ждало прошлое в виде женщины с ледяными глазами и будущее – в виде призрака-сына. Васко чувствовал знакомый холодок азарта в груди. Охота началась.

ГЛАВА 3. ТЕНИ И КАМНИ

Утро в «Отмели» имело свой особый запах. Это был густой, тяжёлый букет, в котором за ночь успели перемешаться приторная сладость дешёвых духов, кислый душок прокисшего вина, едкая нота пота – и под всем этим, как басовая струна, вечное, неистребимое дыхание моря, соли и гниющих водорослей. Этот запах был домом. И одновременно – тюрьмой. Икер втягивал его ноздрями, уже не замечая, и осторожно высвобождал своё запястье из цепких пальцев Кассандры.

Она спала, уткнувшись лицом в подушку, спрятавшись в буйстве своих каштановых волос, растрёпанных за ночь в объёмное, шелковистое облако. Восемнадцать лет. В сумерках, без румян и нарисованной улыбки, она казалась хрупкой девочкой. Только Икер знал карту её тела лучше, чем любую уличную тропку Корделлы: жёлто-зелёный фонарь на рёбрах – след от сапога недельной давности; тонкие, как нити, шрамы на запястьях; синяк на шее, похожий на отпечаток крупных, жадных пальцев. «Порченый товар», – бурчал Пепе, снижая цену. «Мои боевые отметины», – парировала Сандра с вызовом в голосе. Но по ночам, думая, что он спит, она плакала беззвучно, её плечи вздрагивали под грубым одеялом.

Она не была его любовницей. И уж тем более не была его возлюбленной. Иногда Икеру казалось, что самая большая роскошь – это любовь. И в борделе ею никто не обладал и обладать не мог. Её выжигали похотью и насилием.

Но Кассандра была ему почти сестрой. Не по крови.

По несчастью.

По этой проклятой клетке под крышей с протекающей черепицей. Когда десять лет назад умерла его мать, именно эта девочка, сама изодранная в клочья жизнью, прикрыла его собой. Тогда она была лишь служанкой, а не блудницей. Её дразнили за эту привязанность к «сучьему отребью», над ней потешались, но Сандра лишь стискивала зубы, крала для него объедки с кухни, штопала его прохудившиеся штаны и заслоняла собственной спиной от внезапной вспышки гнева хозяина. В этом аду они вырастили друг в друге что-то вроде души. Хрупкое, но живучее.

Его мать… Воспоминания о ней всегда поднимали внутри Икера какое-то странное, забытое, неизвестное чувство. Смесь любви, ненависти, трепета, стыда, нежности и жгучей злобы.

Даже спустя десять лет он помнил, какой она была, как будто они виделись вчера.

Её звали Беатрис. Красивое, певучее имя, достойное героини книг о рыцарях и королях, а не обшарпанной комнаты, в которой они не жили, а играли в выживание. О своей жизни она говорила мало, скупые обрывки Икер вылавливал, как жемчужины, из разговоров других женщин. Дочь зажиточного купца. Дом на самом берегу моря, где засыпали под шум прибоя. А потом – ночь, разбитые витражи, крики, запах дыма и чужая, грубая мужская сила, отнявшая всё: дом, семью, будущее. Пираты. Они забрали не только сундуки. Они забрали Беатрис.

Но даже в этом аду она не сломалась до конца. В её льдисто-голубых глазах, доставшихся ей от матери-загорянки, жила крохотная, упрямая искорка. Икер помнил её руки – изящные, с тонкими и длинными пальцами, уже не знавшими клавиш спинета, но ещё умевшими дарить нежность, гладя его по голове. Помнил её голос, тихий, как шёпот моря:

– Представь, Икерито, – говорила она, прижимая его к себе, пока за стеной гремели пьяные голоса. – Маленький белый домик. Не здесь, в Корделле. Где-нибудь в долине, где растут апельсины. У нас будет свой садик. И куры. И гуси, гогочущие по утрам.

– А собака? – непременно спрашивал он, маленький и наивный, веря каждому слову.

Она смеялась, и этот смех был похож на звон хрустального колокольчика, который она когда-то, наверное, имела.

– И собака. Маленький, чумазый пёс, который будет тебе лучшим другом.

Они копили. Медные монеты, обронённые небрежными клиентами, мелкая плата за услуги прачки, которые она оказывала утром, пока бордель ещё спал, – всё отправлялось в потайную щель под половицей. Мечта была так близка, что её уже можно было пощупать – когда под шершавой ладонью перекатывались монетки их сбережений. В тот роковой день Беатрис объявила Пепе, что хочет выкупиться. Она выложила на стол всю сумму, до последнего медяка. Хозяин, толстый, потный человек с глазами, как у дохлой рыбы, пересчитал монеты, почесал жирный подбородок и кивнул.

– Хорошо, Беатрис. Завтра оформлю.

Она была так счастлива. Он так хорошо это помнил.

Наверное, это был самый счастливый вечер в их жизни. Она улыбалась, пела, смеялась. И он смеялся тоже, вторя ей. Они легли голодными – последние деньги были потрачены не на еду, а на выкуп. Но они предвкушали, как завтра – о, завтра они выйдут из этого адского, страшного места свободными. Завтра они уедут – он ещё не знал, как и куда, но мама говорила, что обязательно уедут.

И завтра начнётся их новая жизнь.

Но она так и не началась.

На следующее утро Пепе объявил, что она должна ещё и за «упущенную выгоду» и «моральный ущерб» – её внезапный уход нанесёт урон репутации заведения. Новая сумма была втрое больше. Беатрис поняла всё. Её никогда не отпустят. Она была красива, образованна, её трагическая история манила определённых гурманов разврата. Она – ценный актив.

Она не кричала, не заплакала. Она посмотрела на Пепе долгим, пустым взглядом, в котором погасла последняя искра, повернулась и молча пошла к новому клиенту. Через час её нашли в коридоре у треснувшей синей плитки. Она не воспользовалась бритвой. Она разбила тот самый глиняный горшок, в котором под половицей когда-то прятала первые надежды. Её жизнь закончилась, не успев по-настоящему начаться. Дешёвая смерть для дешёвой жизни.

Клиент, пришедший к ней в ту ночь, стал лишь последней каплей. Конечно, не он её убил.

Её убила безысходность.

Икер помнил не кровь. Он помнил её взгляд на него, прячущегося под лестницей, за мгновение до того, как она поднялась по ней в последний раз. Она посмотрела на него – тогда не с любовью, а с таким вселенским, леденящим стыдом и усталостью, что этот взгляд выжег в его душе клеймо навсегда. Она не сказала «прости». Но её молчание молило об этом громче любого вопля. Она просила прощения за всё: за то, что родила его в этом аду, за украденное детство, за разбитые мечты о собаке и апельсиновом дереве, за клеймо сына шлюхи, которое он теперь будет таскать, как каторжник – ядро.

С тех пор Икер поклялся: он не умрёт в грязи. И не позволит умереть в ней тем, кого считает своими. Кассандра стала этим «своим». Её долг перед Пепе стал его долгом. Но это был не долг денег. Это был долг памяти. Он выплачивал его, охраняя в этом болоте хоть одну живую, не очерствевшую до конца душу – сначала свою, теперь Сандры.

Он оделся в потрёпанную, но чистую рубаху, спустился по скрипучей лестнице, пахнущей мышами и плесенью. Утро в борделе – время призраков. Служанки с лицами из камня молча мыли полы, смывая вчерашний грех – липкие пятна, окурки, блевотину. Они не смотрели на него. Он был частью интерьера.

Вырвавшись на улицу, Икер вдохнул полной грудью. Воздух Корделлы бил в нос ярче, чем вино: солёная свежесть с гавани, сладковатый дым жаровен, где готовили лепёшки, пряная пыль, запах перезрелых фруктов и конского навоза. Город просыпался, шумный и равнодушный.

Он шёл по мостовой, выложенной пёстрой плиткой, которая за десятки лет стёрлась под ногами тысяч таких же, как он. Беленые стены домов осыпались, как кожа стариков. С балконов, завешанных бельём, лились перебранки, старухи в чёрном зорко стерегли улицы, а кошки, развалившись в прохладных пазах тротуара, взирали на суету с царственным презрением.

Центральный рынок обрушился на него стеной звука и цвета. Это был не просто базар. Это был уголок с осколками всего мира, втиснутый в несколько кривых улиц. Крики зазывал перекрывали друг друга: «Устрицы! Свежие, только с утреннего лова!» «Шёлк из Лумирана! Для твоей жены или любовницы!» «Пряности Аршадана! Разожгут любой огонь!»

Икер закрывал глаза и слушал. Это была его любимая игра. Звуки свободы. Гортанное, отрывистое бормотание аршаданских торговцев травами, похожее на рычание. Мягкое, мурлыкающее пение зарисанских моряков, чья речь лилась, как мёд. Твёрдые, чеканные слоги загорцев – людей с севера, где слова, казалось, замерзали на лету, превращаясь в лёд. Мелодичный, похожий на ручей кемтарский говор. И над всем этим – громкая, быстрая, как танец, альтаврийская речь его родины. И, конечно, такой знакомый всеобщий язык, на котором говорили все.

Он купил у знакомой торговки, доброй толстухи Марты, лепёшку с пастой из фиников и кружку парного козьего молока за два медяка. Это была почти вся его дневная плата. Но сегодня он мог себе это позволить. Сегодня ему нужно было чувствовать себя человеком, а не тенью.

Пристроившись в тени под навесом лавки жестянщика, Икер ел и смотрел. Смотрел, как ловкий мальчишка-карманник, вихляющий, как угорь, втискивается в толпу купцов. Смотрел, как богатая дама в паланкине брезгливо отворачивается от лотка с рыбой. Он хотел всего этого. Не их денег, не их положения. Их выбора. Возможности не ютиться в тени, а выйти на солнце. Не просто знать наизусть каждый камень этого рынка, а ступить на ту землю, откуда привозили эти диковинные ткани, эти странные фрукты, этот незнакомый говор.

Корделла была прекрасна. Но она была тесна. Слишком тесна для души, которая разучилась мечтать о домике с апельсинами, но научилась жаждать горизонта. Простора, где не пахнет щёлоком и отчаянием.

Его мысли прервали голоса. Двое стражников в потёртых дублетах, с потными лицами, стояли у фонтана, попивая кисловатое вино.

– …точно на «Жнеца»? – переспрашивал молодой, с обветренным лицом юноша, у которого только начали расти усы.

– Говорю же, с ночи грузятся у Эль-Соль, – бурчал старший, седой и обрюзгший ветеран. – На нём только очень ценный груз повезут. А не просто какие-то украшения или пряности.

– Что тогда?

Старший фыркнул, огляделся и наклонился к товарищу, понизив голос до хриплого шёпота. Икер, не шелохнувшись, заставил себя дышать тише.

– Ну, сам подумай, что ценного могут везти в Пирральбу, пока там находится королевская семья? Корона… Диадема. Для инфанты Патрисии. Говорят, алмазы и рубины – как на небе звёзд. Из Загорья камни везли, чистый лёд. Ослепнуть можно.

Молодой присвистнул.

– Матерь богов… А охрана?

– Вся королевская гвардия на ногах. Да и сам “Жнец” недосягаем. Но… – голос старшего стал еле слышным, и Икер напряг все силы. – Такая приманка… Не удивлюсь, если какой-нибудь безумный морской волк захочет её попробовать на зубок. Говорят, уже шепчутся в тавернах.

– Да кто посмеет? Это же корона! Королевское имущество! Флот нагонит любого вора! Да и «Жнеца» невозможно поймать. Не то что захватить и умыкнуть с него груз.

– Флот… – старший усмехнулся, и в его усмешке было что-то горькое и знающее. – А «Белая Ворона» Пиратского короля? Слыхал про такого?

Молодой стражник побледнел так, что веснушки на его носу стали похожи на рассыпанный перец. Его рука непроизвольно потянулась к амулету на шее.

– Он… он же не сумасшедший. Это верная смерть.

– Он и есть смерть, парень, – философски заметил ветеран, допивая вино. – Призрак. Говорят, его корабль из тумана возникает и в туман же уходит. А на месте встречи остаются лишь обгорелые щепки, да трупы. Ставлю десять золотых, если кто и сумеет сцапать «Жнеца», так это его «Ворона». Потому что он не боится. Ни королей, ни богов.

Они зашагали прочь, их спор таял в уличном гаме. А Икер остался сидеть, сжимая в руке глиняную кружку так, что пальцы побелели.

Король пиратов. «Белая Ворона».

Эти слова ударили в него, как удар грома с ясного неба. Это был не просто слух. Это была легенда, вырвавшаяся из баллад и шагнувшая в реальность его города, его жизни. В его голове не возник образ лихого красавца в кружевах. Или старика с рапирой и звериным оскалом.

Вместо этого всплыло лицо его самого – не то, каким оно было, а то, каким оно могло бы быть: не сломленное, а яростное. Человек, который не платит выкуп. Человек, который берёт. Который сам стал королём там, где нет законов, кроме закона силы и воли.

Что-то щёлкнуло внутри. Глубоко, в том месте, где годами тлела бесплодная злоба на Пепе, на клиентов Кассандры, на весь несправедливый мир. Эта злоба вдруг нашла себе форму. Образ. Цель.

Он не хотел украсть корону. Он хотел… увидеть. Увидеть того, кто посмел бы. Кто плюнул в лицо королям и богам. Чьё одно имя заставляло бледнеть стражников и креститься.

Мечты о далёких странах, о просторе – они не исчезли. Они вдруг стали острее, конкретнее. Это был уже не побег. Это был выбор. Не пассивное ожидание чуда, а активное движение навстречу буре.

Он медленно встал, отряхнул крошки. В кармане болтались последние монеты – на мазь для синяков Сандры. Обычный день. Обычная забота. Но что-то в фундаменте его мира дало трещину и сместилось.

По дороге обратно он шёл уже иначе. Его взгляд, обычно потухший и осторожный, теперь сканировал гавань. Он вглядывался в лес мачт у причала Эль-Соль, пытаясь угадать, какой корабль – «Жнец». Он прислушивался к разговорам моряков, вылавливая обрывки фраз о курсах, о ветрах, о пиратских рейдах.

Где-то там, в синей дымке горизонта, могла уже красться тень с белыми, как призрак, парусами. «Белая Ворона». Король, у которого нет трона, кроме палубы его корабля.

Икер не знал, как, но он чувствовал – его путь, его жалкая, затоптанная судьба, только что пересеклась с траекторией этой легенды. Не как жертва – его мать уже отдала эту дань. А как… что?

Пока он не знал. Но первое семя было брошено. Не надежды – надежды здесь умирали, как его мать. Семя решимости. Острой, холодной, отчаянной, как лезвие ножа, спрятанного за пазухой.

Он вошёл обратно в «Отмель». Запах щёлока, духов и отчаяния обнял его, как старый, ненавистный враг. Но теперь Икер носил внутри себя тихий, новый огонь. Огонь, который питался не мечтами об апельсиновых деревьях, а жаждой встретить бурю лицом к лицу. Даже если эта буря звалась Королём пиратов и несла с собой не свободу, а гибель.

ГЛАВА 4. БЕЛАЯ ВОРОНА

Прошёл месяц.

Кассандра работала, Икер заботился о ней. Всё как обычно.

Диадему для инфанты благополучно погрузили на борт, и она отправилась к своей будущей хозяйке. Как и предсказывали стражники, ни один глупец не попробовал украсть её, и, насколько говорили слухи, ни один морской дурень не попробовал перехватить «Жнеца».

«Не существует такого храбреца. Или безумца», – думал про себя Икер. – «Видимо, всё-таки и Король пиратов знает, что в отличие от настоящего короля его титул – не более чем прозвище».

Злые мысли обиженного пацанёнка. Обиженного на что? Наверное, на то, что даже тут его мечтам не суждено было сбыться. Он ведь и правда глупо надеялся, что хотя бы в этот раз ожидания, даже самые неправдоподобные, смогут взять верх над суровой, слишком обыденной и предсказуемой реальностью.

Но нет.

Не бывает в жизни сказки.

Так и думал Икер, не догадываясь, что скоро его жизнь изменится навсегда. Что скоро даже думать так – станет преступлением.

Море в тот день было неправильным. Не штормовым – наоборот, слишком спокойным. Обычно оно было непостоянным, как и сама Корделла: волны то накатывали, восхищая своими белыми барашками, то отливало так, что были видны пустые бутылки и монетки на песчаном дне. Но сегодня оно затихло, словно боялось, что его услышит тот, кто властвует над ним. Оно лежало, как натянутая кожа, и порт городка вдруг стал слышать себя слишком отчётливо: скрип канатов на кораблях, кашель в доках, ругань рыбаков, шлепки босых ног по деревянному пирсу. Даже чайки кричали тише обычного, будто боялись перебить что-то важное.

Икер стоял у рыбных рядов с корзиной в руках, покупая узенькую люску, которую Кассандра готовила особенно вкусно – несмотря на дешевизну и низкосортность рыбы в целом, – когда увидел, как первая лодка замерла на воде. Она не просто встала на якорь – она застыла, будто врезалась в невидимую стеклянную стену. Рыбак в ней замер с веслом в руках, уставившись куда-то за горизонт.

«Что за дурень…» – отстранённо подумал Икер.

Пока так не поступила вторая.

Потом третья.

Они не расходились, не маневрировали, не пытались уплыть – они просто останавливались, словно кто-то невидимый положил ладонь на море и приказал: «Стой».

– Мать моя морская дьяволица… – пробормотал кто-то за спиной.

Икер поднял взгляд.

На горизонте появилась тень.

Сначала – всего лишь линия, слишком ровная, чтобы быть облаком. Потом – силуэт мачт. Потом – паруса.

Стражники соврали. Они были не белыми, как призрак, а чёрными. Чёрные, но выцветшие, будто ткань когда-то была белой и долго смотрела на солнце, пока оно не выжгло из неё всё лишнее, оставив лишь упрямство и волю.

Это был не цвет траура или романтики. Это был цвет предельной практичности. Цвет, в котором не видно грязи, крови и расстояния. Цвет корабля-призрака, который видел слишком много, чтобы заботиться о внешнем лоске.

Корабль шёл медленно. Не торопясь. Не скрываясь.

Он шёл так, будто целый мир обязан был уступить ему дорогу. И уступил бы.

– «Белая Ворона»… – прошептала женщина рядом с Икером и тут же осенила себя знаком старых богов – тем самым, который нынешняя церковь давно запретила.

Это имя прокатилось по порту, как холод.

Все в Альтаврии слышали его раньше – в пьяных байках, в ночных шёпотах, в словах «он придёт» и «если ему будет нужно». Но слышать имя – это одно. А увидеть – совсем другое. И слишком давно Корделла не видела этих парусов – и успела забыть страх и трепет, которые они с собой приносят.

Икер чувствовал, как по спине пробежал ледяной жук страха. Но вместе со страхом, глубоко и стыдно, шевельнулось другое чувство – восхищение. Он смотрел на этот чёрный силуэт, пожирающий горизонт, и думал не о смерти, которую тот нёс, а о силе. О безумной, дерзкой силе явиться сюда, на глазах у всего города, у королевской стражи. Это была не скрытность вора. Это была демонстрация. Они знали, что в Корделле им ничего не сделают. Они не боялись.

И часть Икера, та самая, что мечтала сбежать от всей этой грязи и нищеты, сжалась в комок зависти.

Корабль не был красивым. Не было в нём изысканности королевского флота, лоска богатых торговцев или мощи военных. Но он был… правильным. Каждая доска – на своём месте, каждая снасть – как жила в теле. Он выглядел так, словно его строили не для торговли и не для войны, а для выживания любой ценой. Икер был уверен, что в случае шторма – он бы выжил, в случае морской войны – он бы выжил, и даже в морской гонке – он бы вышел победителем.

И в этот момент Икер понял странную вещь: он не боялся.

Наоборот, его тянуло к этой живой легенде.

Это было мерзкое, стыдное чувство – как смотреть на окровавленный нож убийцы и думать, как он ляжет в твою ладонь. Как смотреть на огонь и представлять, как он будет жечь.

Но пока он стоял, порт ожил, будто в агонии.

– Закрывайте лавки! – заорал кто-то.

– В подвалы! Детей и женщин – в подвалы!

– Бегите! Бегите, пока живы!

Люди заметались. Порт, ещё минуту назад живой и шумный, начал сворачиваться в себя, как побитая собака. Икер стоял, не имея возможности шелохнуться – он окоченел, поддавшись общему страху от первобытного ужаса, а ещё – немыслимого восхищения, пока кто-то не толкнул его плечом.

– Ты что, оглох, дурень?! Двигай, пока живой!

И тут он пришёл в себя. Все эмоции будто схлынули – забрав и трепет, и восторг.

«Кассандра!»

Мысль пролетела в его голове, словно молния.

Он должен был вернуться домой, найти Кассандру и спрятать её.

Все знали о жестокости пиратов, но ещё больше все знали об их распутстве.

Нередки были случаи, когда после встречи с ними даже самых распутных проституток хоронили в закрытом гробу. Если ещё оставалось, что хоронить.

Корабль подошёл к пирсу без единого сигнала. Канаты полетели точно, без суеты. Люди на палубе двигались слаженно, молча. Это были не пираты из баек – не пьяные, не крикливые. Они выглядели как люди, которые давно перестали задавать вопросы.

Это и пугало больше всего. Верные псы… Или безмолвные тени, повинующиеся слову – или взгляду своего господина.

Икер был уже на самом выходе с пристани, пока жгучее любопытство не остановило его вновь.

«Неужели я такой трус, что не осмелюсь хотя бы взглянуть на того, кого боятся больше морского дьявола?»

Он повернул голову к кораблю ровно в тот момент, когда на палубу вышел он.

Васко.

Пират. Капитан. Легенда.

Король пиратов.

Он был ниже, чем ожидал Икер. Шире в плечах. Под его наглухо застёгнутым камзолом чувствовались недюжие мускулы. Его чёрные, как ночь, волосы были с серебряной сединой. Но не от возраста – от соли и времени. Лицо исполосовано шрамами, но не уродливо: так выглядит камень, который слишком долго лежал под волнами. Один шрам пересекал глаз – видимо, кто-то чуть было не лишил капитана зрения.

Он не улыбался. Не хмурился. Он смотрел, и от этого хотелось опустить взгляд.

Икер не опустил.

Их глаза встретились – на миг, на вдох.

И в этот миг мальчику показалось, что мир сделал шаг назад.

Во взгляде капитана не было узнавания. Не было тепла. Но было ощущение, будто кто-то смотрит на него изнутри, оценивает не одежду, не возраст, не выражение лица – а всю суть. Характер. Выдержку. Волю.

Васко отвёл взгляд первым. Его скучающий взор устремился вдоль опустевших рыночных прилавков. И в этом отведённом взгляде, в этой почти презрительной быстроте, Икер почувствовал что-то новое – не страх, а укол оскорблённой гордости. Его, отребье с рыбного ряда, даже не сочли достойным изучения.

Он развернулся к выходу, пока не услышал слова, донесённые ветром.

– Найдите мне женщину, – сказал Васко. Голос был негромким, но его услышали все. – Проститутку. Голубые глаза. Работала в каком-то борделе. Мне без разницы, как вы это сделаете – хоть вытащите всех шлюх на площадь, выдерните из-под клиента, но сегодня она должна быть найдена.

Кто-то захохотал нервно. Кто-то побледнел.

Но команда не ослушивалась капитана. Она ринулась в город.

Икер же со всех ног побежал в «Отмель». Нужно было найти и спрятать Кассандру.

Пока Икер мчался по узким улочкам, сбивая с ног перепуганных горожан, Васко не спеша сошёл на причал. Его чёрные кожаные сапоги глухо ступали по старой, пропитанной солью и рыбьей чешуёй древесине.

Давненько Васко не заходил в этот порт. И он ничуть не изменился с последнего раза.

Нарядная черепица, разноцветная мозаика под ногами, флаги, развевающиеся над кораблями в гавани. А ещё грязь. Кошачье дерьмо. Запах тухлой рыбы.

Он презрительно сморщил нос.

В Корделле считали, что уродство можно спрятать за красками.

Он же знал, что это враньё и слабость. Настоящая красота не нуждается в украшениях, ей нужна лишь правильная огранка. И так… украшать нужно только то, что лучше спрятать.

«Надо бы как-нибудь спалить тут всё к чёртям», – подумал Васко. – «Уж лучше ничего, чем пустое уродство».

Такому же принципу он следовал сам. Если одежда – то качественная, но не кричащая. Оружие – смертоносное, без вензелей. Команда – мастера своего дела, а не балаболы. Корабль… Его корабль предназначен для погони и захвата, а не для показов. Трепет он вызовет и без разноцветных парусов.

Васко знал, что продажную девку найдут. Её саму – или новости о ней и его бастарде. Капитан не сомневался, что с первого взгляда определит, его ли это сын. Кровь зовёт родную кровь. Он точно его узнает. А если же щенок не его – что ж… Тогда и умрёт он собачьей смертью. Ему свидетели не нужны. И ненужные слухи тоже.

Васко сошёл с корабля, оставив на нём Франа и около десяти человек команды для охраны и быстрого отчаливания корабля, если понадобится. Трусом капитан себя не считал, но величайшей глупостью было бы оказаться захваченным стражей и окончить жизнь не в море, а на эшафоте. А то, что на суше его ждёт только эшафот, он знал однозначно. Конечно, только идиот попытается схватить его здесь – Корделла не столица, Велларе, и даже не крупный город-порт Пирральба. Но всё же осмотрительность и здравый смысл не повредят.

Да… Вот она, Корделла…

Васко шёл не торопясь, словно простой путешественник.

Члены его экипажа не посмеют просто так убить или изнасиловать кого-то. Все же какая-никакая, а честь у них была. Грабить – да. Убивать мужчин – да. Но убить кого-то слабее, чем ты – дитя, женщину, старика, – значит, и сам ты слабак, раз соперников выбираешь таких. Изнасиловать? Значит, девка тебя не захотела – а раз так, то ты либо нищий, либо урод. А может, и всё сразу.

Но люди Альтаврии этого не знали, или же попросту не верили.

Вот и сейчас Васко видел, как мать судорожно оттаскивает от чуть приоткрытого окна чрезмерно любопытного ребёнка, а мужчина затаскивает свою жену в погреб и запирает его на замок, который проглатывает – если выживет, придумает, как открыть, а если нет, так лучше его супруга умрёт от голода, чем от позора.

Репутация, чтоб её, бежит впереди «Белой Вороны» и никак не даёт себя обогнать.

Хотя Васко оно и не надо. Пусть боятся. Пусть ненавидят.

Он подошёл к какой-то площади.

«Похоже, городской базар», – подумал Васко, осматривая опустевшие прилавки.

Проходя мимо них, пнул носком сапога яблоко, оказавшееся на пути, скользнул пальцами по шёлку, который не успели скатать в рулон и спрятать.

Васко ненавидел рынки.

Конечно, так было не всегда. Мальчишкой он любил подолгу погулять между рядами, осматривая немногочисленные заморские товары – в его городок никогда не завозили чего-нибудь стоящего и красивого, только ширпотреб, который продавали втридорога.

Когда-то он мечтал самостоятельно владеть этими вещичками. Чтобы у него их было столько, сколько не сможет собрать ни один торговец в своей лавке.

Васко осуществил свою мечту. Теперь у него всего было в достатке – книги, карты, наряды и ткани, оружие и драгоценности, редкие артефакты.

Но базар… Теперь базары казались ему лишь уродливым отражением настоящих стран, из которых прибыли товары. Дешёвой подделкой. А подделки он не любил.

Его ленивый поток мыслей прервал Матео, один из матросов его экипажа.

– Капитан, девушку не нашли, но нашли бордель, где она работала. И его владельца.

– Веди, – коротко бросил Васко. Он никогда не хвалил матросов – в конце концов, это их прямая обязанность хорошо выполнять свою работу. Он же предпочитал наказывать за неисполнение.

Полчаса спустя они уже находились в «Отмели». Васко с омерзением оглядывал старые, сальные стены, в которых он кутил несколько лет назад. Когда ты пьян, уродство стирается.

Здание было старым и грязным, несмотря на все старания немногочисленных слуг.

Капитан стоял, смотря сверху вниз на пучеглазого, толстого и уродливого человечка. Кажется, Матео назвал его «Пепе». Гнусное имя для такого же гнусного человека.

В нём всё кричало о том, что некрасив он был не только снаружи, но и внутри: злобные, алчные глазки трусливо бегали на белом, потном лице, пытаясь понять, какая участь его ожидает. Он нервно облизывал губы своим жабьим языком, прикидывая, что он мог бы предложить взамен своей жизни и относительной неприкосновенности – если, конечно, пираты предоставят ему такую возможность.

«Слизень», – с презрением подумал Васко.

Матео, молодой, с шапкой непослушных каштановых кудрей и янтарными глазами, подтолкнул владельца борделя и довольно грубо произнёс:

– Говори!

Пепе ещё раз нервно облизнул губы и залепетал:

– Да и говорить-то нечего, монсеньор… Была у меня девка, черноволосая и голубоглазая, красивая. Звали Беатрис. Да только уже лет десять как схоронили мы её. Несчастный случай…

Матео сплюнул. Остатки слюны метко попали прямо на лысину Пепе.

– Случай, говоришь?

Пепе трясущимися руками вытер попавшую на него слюну и заикаясь произнёс:

– Да, монсеньор, случай. Эта девка сама наложила на себя руки. Это было её решение. Я за это не в ответе. Я и так дал приют её щенку, растил его, следил, чтобы пацан не попал под дурное влияние, имел еду и кров. Если у меня и были какие грехи перед Беатрис, я их искупил…

Матео посмотрел на Васко. Тот стоял, глядя как будто куда-то внутрь стен, будто пытался понять, в какой конкретно комнате этого маленького, задрипанного борделя находился его бастард. Он не замечал ни взгляда Матео, ни глаз Пепе, в которых на единое мгновение позволила себе появиться и исчезнуть ненависть, искусно спрятанная под страхом и лицемерием.

«Падла!» – думал Пепе. – «Чтоб тебя наградили подарками самые дешёвые проститутки мира! Позор… Чтоб ты пережил сотню, нет – тысячу сотен таких позоров, как переживаю сейчас я…»

Пепе слышал о Васко. Слышал об храбром, хитром и алчном Короле пиратов. Но ещё он знал то, о чём говорили все жители Альтаврии. У Васко не было фамилии, только имя. А фамилий в их стране не было только у самых падших, нищих отбросов общества. Даже у Пепе она была – Кальво. Беатрис, хоть и проститутка, была из благородных – и фамилий у неё было две: отцовская и материнская. Да, клиенты иногда платили больше, только чтобы очутиться в одной постели с Гарсия-Горовой.

А вот у Васко фамилии не было…

Сам он об этом уже не сильно тужил. Своё имя и титул он создал сам, своим трудом и умом. Своими делами. Сам.

Он был твёрдо уверен, что имя и фамилию нужно заслужить, а не просто родиться с нею. А если родился – то доказать, что ты достоин её носить.

Пепе уже привычно засунул свою и так уязвлённую гордость в самое далёкое и глубокое место, спросив:

– Я могу помочь чем-то ещё, монсеньор? Беатрис мертва, но я могу предложить вам другую девушку. Или нескольких… Всё, как будет угодно вам или вашей команде.

Васко перевёл свой ленивый взгляд на говорившего.

– Сейчас меня интересуют не девушки. Расскажи о ребёнке.

Пепе очень удивился.

– О ребёнке? Простите, но я не понимаю, зачем…

На пол полетела золотая монета. Она звякнула, покатилась и замерла у самых туфель Пепе. Васко отвернулся и через плечо, не повышая голоса, повторил:

– Расскажи о ребёнке.

Икер мчался в «Отмель» так быстро, как мог. Всю дорогу он ругал себя за бессмысленное промедление. Вот зачем ему понадобилось, как дураку, стоять на пристани и наблюдать за появлением корабля? Почему он, как самый настоящий болван, стоял разинув рот и смотрел на пиратов, а не бежал со всех ног к Кассандре?

Он очень сильно, всей душой надеялся, что не опоздал. Или что бордель будет последним местом, куда пойдёт экипаж «Белой Вороны».

«Ну право же, зачем им дешёвый публичный дом?» – уговаривал сам себя мальчик. – «Если им нужны девки, они пойдут в „Жемчуг“ или „Перламутр“, где девушки моложе, красивее, здоровее и – дороже. Денег же у них навалом, хватило бы и какую-нибудь виконтессу со свободными нравами купить. Зачем им „Отмель“? И зачем им Кассандра? Она уже наверняка услышала про высадку и спряталась где-нибудь. Наверняка спряталась где-нибудь…»

Так он и думал всю дорогу, пока не очутился на пороге публичного дома, красный, потный, запыхавшийся.

Двери заведения, всегда закрытые днём, были распахнуты настежь. На входе сидели двое пиратов, о чём-то переговариваясь. Почему он подумал, что они пираты? Да потому что никогда раньше он не видел настолько вооружённых людей с таким большим количеством татуировок. Один – молодой, с орлиным крючковатым носом и цепким взглядом тёмно-серых глаз, по виду был из Марикунаха. Второй, постарше и более поджарый, был выбрит налысо, кроме небольшого клочка волос. У него был высокий чёрный хвост, совсем не было бороды или усов, зато были довольно узкие глаза – этот значит, из Зарисана.

На секунду моряки замолкли, смерили его взглядом и продолжили разговор дальше, будто и не было пред ними мальчишки.

Икер сделал медленный шаг вперёд, к дверям, наблюдая за их реакцией. Ничего не последовало. Тогда он, оглядываясь на мужчин, вошёл внутрь. Чувство было такое, будто он сам заходит в клетку, а стражи лишь приподнимают решётку.

В нос его сразу ударил сильный запах спиртного. Нет, не как обычно, а намного сильнее. Будто внутри была расшалившаяся, буйная толпа уже заметно поддатых людей, у которых так сильно тряслись руки, что вместо того чтобы пить алкоголь, они его больше всплёскивали.

Причину он понял быстро – весь пол был залит лужами красного и янтарного цвета, но это была не кровь. Видимо, пираты развлекались, выливая запасы вина, крепкого хереса и рома, пытаясь досадить Пепе. Им это, скорее всего, удалось.

Мальчик прошёл дальше, пока не вышел к главному залу, который тоже был распахнут настежь.

Похоже, его ждали. Или точнее, ждали только его.

Король пиратов сидел на стуле посреди зала, с Кассандрой на коленях, лениво гладя её по обнажённой спине. Рядом с ним стоял какой-то молодой пират, который взглянул на Икера своими гипнотическими янтарными глазами со странной смесью любопытства и… ожидания? Будто тот должен был либо разочаровать его, либо дать повод думать о себе хорошо. Всего в зале было порядка пяти других членов экипажа, хотя Икер видел, что на сушу высадилось человек двадцать, не меньше. Видимо, остальные были в других частях города. Они смеялись, метая кинжалы в бутылки с алкоголем – соревнуясь, кто будет точнее.

Вокруг валялись поломанные бочки с вином, сделав пол красным, будто выстланным ковром. В самом углу зала, почти спрятавшись в тени оставшихся стеллажей с бочками, стоял Пепе, будто пытаясь слиться с общей обстановкой, и мрачно, скорбно наблюдал за происходящим, не имея никакой возможности повлиять на это. Его взгляд бродил по комнате, пока не наткнулся на парнишку.

– Икер… – непривычно приветливо произнёс Пепе. – Ты долго.

Мальчик подозрительно оглядывал обстановку вокруг, не торопясь заходить внутрь.

– Не знал, что меня ждут. В чём дело, Пепе? – напрямую спросил Икер.

Но ответил ему не Пепе.

Низкий, тихий, но будто рычащий баритон прорезал тишину, будто корабль – морскую гладь.

– Так вот какой ты, сын Беа, – сказал Васко. – Я помню твою мать. Милая была девка. И очень… умелая. Помню, как она умоляла меня не уходить в море, а остаться в её тёплой постели. Вижу, вы с ней очень похожи. Ты такой же… милый.

Икер поморщился. Он умел сносить оскорбления, но такое не собирался терпеть даже ценой собственной жизни. Может, его мать и была проституткой, но никогда не была шлюхой. И никогда никого не просила. Он это знал. Он был в этом уверен.

Поэтому он высоко поднял подбородок и с вызовом бросил:

– Спасибо,сэр. Я горжусь нашим сходством. По крайней мере, даже без отца я обзавёлся фамилией. Не у всех она есть, правда? Но что-то мне кажется, что вы немного перепутали. Думается мне, что это вы воспылали симпатией к продажной девке и не хотели покидать её ложе?

Это был прямой вызов, почти оскорбление. Икер почти напрямую обозвал Короля безфамильным – а значит, отребьем. Он возвысил себя над ним. А что ещё хуже, он посмел предположить, что капитан воспылал к его матери чувствами. Любить проститутку – позор и стыд. А ложе и не могло принадлежать девке – постель в борделе традиционно принадлежала либо клиенту, либо владельцу – в зависимостиот того, чьё было время.

Пепе охнул, быстро метнув взгляд на пирата. Кассандра побледнела, в её глазах отчётливо проступил укор за провокацию. А молодой пират, соратник Короля… ухмыльнулся. Но его ухмылка быстро скрылась за бутылкой хереса, из которой он сделал глоток и выкинул. Лишь сам Васко не выдал свои мысли или эмоции ни единым движением мускула. Но Икеру показалось, что в его глазах что-то мелькнуло. Что-то, похожее на одобрение. Однако он сказал обратное:

– Похоже, не всё твоё имущество умеет вести себя прилично, а, Пепе?

Владелец борделя бросился пирату в ноги:

– Монсеньор, мальчишка молод и глуп. Даже не просто глуп, а непроходимо глуп, почти болезненно. Ну какой же ещё ребёнок может родиться у продажной девки, а? Монсеньор, я накажу его, только не… Только оставьте «Отмель»…

Васко лениво прервал его речь движением руки и произнёс:

– Заткнись. – Он взглянул на Кассандру, поцеловав её в плечо. – А что скажешь ты, цветочек? Мальчонка и правда нездоров?

Кассандра побледнела. Икер знал, что это не от страха, а отвращения. Она облизала пересохшие губы и произнесла без единой запинки:

– Да, монсеньор. Я знаю его почти с рождения. Мальчик всегда был болен на голову. Глупый, завистливый, не знает, что говорит, и ведёт себя как дикарь. Но он неплохой служка. Постель поменять, вина принести. Но с головой проблемы. Наверное, дурная кровь…

Икер хотел было возразить, спросить, что за чушь несёт Кассандра, но увидел её взгляд, кричавший: «Молчи и подыгрывай!». Она боялась, но как всегда – не за себя, а за него. Добрая, милая Кассандра!

– Кровь, говоришь… – задумчиво произнёс Васко.

Он неспешно поправил складку на камзоле, и его движение было таким обыденным, что никто не ожидал того, что произошло в следующую долю секунды. Его рука метнулась к поясу – не к рукояти кортика, а к маленькому, плоскому кинжалу, спрятанному в складках одежды.

Он неожиданно достал кинжал и перерезал горло девушке. Кассандра ошеломлённо открыла глаза, открыла рот, но при каждой её попытке воспроизвести хоть какой-то звук из горла всё больше и больше хлестала ярко-алая кровь. Король пиратов откинул её на пол, словно мешок с тряпьём.

– Не хочу запачкать костюм, – объяснил он ошарашенному Пепе.

– Но монсеньор, девушка… Она была прибыльной…

Этого Икер не выдержал. Словно плотину прорвало. Все его страхи, вся осторожность – всё смело волной безумной, ослепляющей ярости.

– Сволочь! – заорал он. – Ты толстая, глупая сволочь! Она была человеком! У неё были мечты! Желания! Она хотела жить! Сволочь! Да чтоб ты сам стал чьей-то прибыльной скотиной!

– А ну замолкни, щенок! – зашипел на него Пепе, гневно сверкая глазами. – Клянусь богом, да хоть самой забвенной Восьмёркой, за такие слова ты подохнешь, словно блоха!

Икер побледнел от гнева. У него не осталось больше ограничений, сдерживающих его против Пепе. Кассандра мертва, мама умерла давно, а его собственный долг резко потерял всякое значение. Он видел, как Васко, не двигаясь, следит за ним взглядом. Этот взгляд не осуждал. Он изучал.

– Как блоха, говоришь? – зло и тихо произнёс мальчик. – Как блоха умрёшь ты, ведь это ты позволил им войти в «Отмель»! Ты позволил им убить Кассандру! Ты…

– Довольно.

Снова этот тихий, уверенный голос, который Икер за такое короткое время успел возненавидеть больше, чем он ненавидел хоть кого-то, даже Пепе, всю свою жизнь.

Король пиратов же обратил свой взгляд на Икера. Теперь это был не пустой взгляд. Он оценивал.

– Так ты хотел бы, чтобы этот червяк понёс наказание? Как ты сказал? «Стал прибыльной скотиной»? – спросил капитан.

Икер окаменел. Он говорил эти слова, не считая, что они могут сбыться. А теперь… Что же, ему придётся нести за них ответственность? Зависло это лишь от его ответа. Икер не раздумывал долго.

– Да.

– Хорошо. Считай это моим извинением за…незапланированную смерть этой девочки, – мужчина мотнул головой в сторону окровавленного, безжизненного тела. – Матео, господин Пепе отправляется с нами до следующей остановки в Кемтаре.

Молодой пират кивнул и направился к Пепе, красноречиво достав веревку. Кемтара была единственной страной, сохранившей рабовладение. Слова Короля пиратов могли значить только одно – теперь Пепе ждёт участь товара, которого сбудут для торгов на одном из рабовладельческих рынков.

– Что? Меня-то за что? За что? – закричал владелец «Отмели» и попытался бежать.

Ему это не удалось. Другие сопровождающие пиратского капитана не дали ему уйти, скрутили руки веревкой, надели на голову мешок и повернулись к своему главарю, ожидая дальнейших указаний.

Пират поднялся, отряхнул невидимую пылинку с камзола и направился к выходу.

– Ладно… Тут стало скучновато. Пора на борт.

Моряки послушно прекратили свои занятия и неспешно пошли на выход.

Икер пошёл к мёртвой Кассандре, опустился рядом с ней на колени, снял с себя рубаху (другой ткани у него не было) и принялся вытирать её от брызг крови. Их было так много, что он скорее размазывал их, чем действительно стирал. Наконец, более или менее приведя девушку в порядок, он поправил её съехавшее платье и закрыл её глаза.

«Надеюсь, что хоть теперь ты станешь по-настоящему свободной и сможешь обрести счастье», – мысленно сказал он девушке и поцеловал её руку.

Он не заметил, как его слеза упала на её уже бледную ладонь.

– Я редко повторяю приказы дважды.

Мальчик опешил и посмотрел на дверь, откуда донёсся голос. Король пиратов стоял в проёме, лицом к выходу, крутя в руках что-то мелкое. Икер не видел издалека, что.

– Я не ваш подчинённый, – довольно резко сказал Икер, взяв себя в руки.

– Уже мой, – ответил пират. – Я выкупил твой долг, так что теперь ты должен всю сумму не Пепе, а мне. Мне же нужен новый юнга.

Не давая больше никаких объяснений, он вышел из «Отмели», бросив то, что было у него в пальцах, на пол.

Увидев всполох поднявшихся искр, Икер понял, что это было. «Свет зари» из Зарисана. Он видел такие коробочки на базаре, но никогда не мог бы их купить – слишком дорогими для него они были. Маленькие, круглые или овальные камушки, которые достаточно просто поднести к свече или камину, чтобы зажечь их. В руках они были безопасны даже для ребёнка, но вот соприкасаясь с другими предметами мгновенно загорались. Поэтому хранить их нужно было в специальных мешочках, чтобы не вызвать пожар. Вот и сейчас камушек вспыхнул снопом искр.

«Пронесёт», – подумал Икер, понимая, что огонь потухнет в земле.

Так бы и случилось, не будь всё вокруг обрызгано спиртным.

Пол, стены, мебель – всё вокруг вспыхнуло молниеносно. Так, что мальчик даже не успевал понять, что загорится дальше. И вот он сам оказался окружён пожаром. Едкий дым вперемешку с алкогольными парами ударил ему в глаза, начал заполнять лёгкие.

«Он всё продумал», – в ужасе подумал Икер, оказываясь в ловушке.

«Дверь, надо пробраться к двери», – думал он. Икер взвалил на себя тело Кассандры и на четвереньках попытался проползти вперёд. Ему было тяжело, но он не мог себе представить, как оставит в этом живом аду тело своей подруги. Он потихоньку пробирался вперёд, не обращая внимания на ожоги, образующиеся из-за того, что его ладони и колени соприкасались с горящими головешками падающих балок потолка. Он пытался дышать как можно меньше, чтобы яд не попал в лёгкие. До выхода было метров пятнадцать, пока вдруг он не почувствовал какое-то странное торможение. Он попытался снова сделать рывок вперёд, но тщетно.

«Что за чёрт?!» – подумал он и оглянулся. Нога Кассандры была вывернута, застряв в небольшой дыре, образовавшейся в деревянном полу. Платье же крепко зацепилось за гвоздь, торчащий из свалившейся балки.

Икер попытался тянуть.

«Давай же, давай!» – мысленно вопил он, всё больше и сильнее дергая тело, пытаясь высвободить ногу и одежду. У него не было времени их аккуратно вытаскивать. Оставалось надеяться только на сильные, практически бессымсленные толчки.

«Сволочь! Мерзкая, гадкая сука!» – мысленно плакал Икер, думая о Короле пиратов.

Он смог освободить её платье, но ногу было не высвободить. Она застряла намертво – и сейчас все попытки выдернуть её оборачивались только изувечением конечности. Ломать пол не получится… Освобождать ногу долго… Он сможет продвинуться вперёд, только если отрезать… Но под рукой у него ничего подходящего не было.

Тут жгучий стыд и омерзение накрыли Икера, когда он понял, как кощунственно думает о теле Кассандры. Неужели он готов изуродовать её и без того измученное тело, лишь бы высвободиться? А потом что? Захоронить изувеченные остатки?

У него было два варианта – умереть в этом борделе из-за своего упрямого промедления, исчезнув в разыгравшемся пожаре вместе с Кассандрой, либо оставить её тело огню и спастись самому. Спасти свою шкуру. У него ещё был шанс.

Икер заорал, как зверь. В этот крик он вложил все свои чувства: злость, бессилие, отчаяние, стыд. Дым схватил его за горло, превратив крик в надрывный, свистящий кашель. Слёзы от едкого дыма текли по его лицу, смешиваясь с сажей. Он чувствовал, как жар прожигает тонкую ткань его штанов, как искры садятся на волосы, пахнущие гарью.

Наверное, он мог бы кричать ещё долго, если бы кашель не разобрал его. Нужно было решать – он терял драгоценные секунды.

Беззвучно рыдая, он осторожно положил тело Кассандры и побежал, что есть силы.

«Прости! Прости! ПРОСТИ!»

Но что толку от его бессловесной мольбы?

Он сделал свой выбор.

У него ничего не было – ни сейчас, ни в прошлом.

«Так почему я должен лишиться будущего» – подумал он и выбежал из ненавистного ему борделя вслед за уже своим капитаном.

Он вывалился на улицу, падая на камни, задыхаясь чистым, холодным воздухом, который обжигал лёгкие. Подняв голову, он увидел уходящих пиратов. Они не спешили, не торопились – а просто «прогуливались» по направлению к порту, где их ждала шлюпка.

Икер, покачиваясь, поднялся. Удалось ему это только с третьей попытки.

Подгибающимися шагами, вразвалку, будто пьяница, он побрёл за ними.

Как он ненавидел Васко.

Как он презирал себя!

Сейчас он шёл за ним, как бродячий пёс, ожидая, что богатый господин даст ему кость.

Он понимал это. Стыдился этого.

И шёл дальше.

Потому что пути обратно не было. Не было, куда вернуться. Не было, к кому вернуться.

Матросы с капитаном погрузились в лодку.

Васко смотрел на него – с вызовом. С интересом.

«Каким ты будешь, мальчик?» – читалось в его взгляде.

В этот раз Икер отвёл глаза.

Он просто пошёл к шлюпке, до сих пор чувствуя на спине жар горящего здания, в котором оставалось всё его прошлое.

Васко молча кивнул гребцам. «Белая Ворона» ждала своего нового юнгу.

ГЛАВА 5. МЁРТВАЯ ВАХТА

Переход от берега к кораблю был коротким, но для Икера он растянулся в вечность. Вода под шлюпкой была чёрной и густой, как чернила, впитавшие в себя всю боль Корделлы. С каждой гребной фугой он отдалялся от горящего прошлого, но не мог оторвать взгляд от берега, где над трущобами уже поднимался столб грязного дыма – саван для Кассандры и всего, что он знал.

Пока шлюпка плыла к кораблю, Икер не проронил ни слова. Матросы изредка поглядывали на него, но тоже молчали. Васко даже не посмотрел на него, так и не оборачиваясь на мальчика от самой «Отмели».

Спина капитана, обращённая к мальчику, была не просто символом безразличия. Это был щит. Стена из воли и расчёта, за которой шла своя работа. Васко понимал, что Икер потерял ценного, дорогого ему человека. Пепе уже успел всё растрепать, пока они ждали прибытия мальца. Но вот угрызений совести он не испытывал. Наоборот – капитан был твёрдо уверен в том, что помог мальчику. Помог ему, убрав ненужные муки выбора.

В его голове, как на штурманской карте, были чётко проложены варианты судьбы сироты. По сути, у Икера было два пути: стать частью команды или остаться в «Отмели» на правах слуги-побегушки. Последний вариант – гиблое дело, и если мальчик не конченный идиот, в чём Васко уже мало сомневался, то он должен был понимать, что по сути ему было бы проще умереть, чем пытаться искупить свой и девкин долг перед Пепе в этом гадюшнике. Тогда единственным вариантом было бы отправиться с Васко в море и попробовать отыскать свой путь там. Но для Икера, ещё совсем мальчишки, с ещё очень контрастным бело-чёрным миром и такими же принципами, было бы невозможно выбрать это, оставив Кассандру и убежать беглецом и должником.

Васко мысленно усмехнулся. Чёрно-белый мир… Он сам когда-то жил в таком. Он помнил, как это – верить в добро и зло, в честь и предательство. Потом море вымыло из него эти детские краски, оставив лишь оттенки серого, ржавого и алого. Теперь он делал то же самое с мальчишкой – проводил краской реальности по его наивному полотну. Не из жестокости. Из необходимости.

Да, Васко убил девочку. Да, её гибель была по своей сути бессмысленна, но не напрасна. Своей гибелью она разорвала свои узы долга с Икером. Кассандра, эта красивая девчушка, по сути сама ставшая пленницей обстоятельств, окончила свою жизнь, чтобы дать Икеру шанс начать свою.

«Жертва», – холодно определил он её судьбу в своём уме. Вселенная брала плату за всё. Кассандра стала платой за будущее Икера. Справедливо? Нет. Эффективно? Да.

Поэтому капитан даже не переживал на её счёт. В любом случае, сгореть в пожаре – это намного лучшая доля, чем заживо гнить в борделе, где каждую ночь тебя пользуют, как бессловесный товар.

Зато теперь мальчик с ним, в его команде. Связан теперь невидимой цепью долга перед самим Васко. И эта цепь была прочнее любых кандалов. Конечно, это был чисто формальный ход, но пират знал, что он будет абсолютно рабочим.

Значит, Беа назвала его Икером… «Испытание» на старом наречии Альтаврии. «Сила» в переводе со старо-загорского.

Икер Гарсия-Горов.

Мальчик больше пошёл в мать, это Васко увидел сразу. Он был таким же смазливым, с чёрными волосами и тонкими чертами лица. Будто Беатрис переродилась в нём, пытаясь хоть в этой жизни попробовать стать свободной. Вырастя, он мог либо заматереть, став красивым, мужественным мужчиной, либо же стать сладким альфонсом – таких любили престарелые богатые вдовушки. Это зависело от того, в какой среде он будет. Среда же теперь была одна: палуба «Вороны», пропитанная солью, кровью и волей Васко.

«Без разницы, какое у него будет лицо – главное, чтобы был живым и не стал увечным раньше времени», – логика капитана была очевидна.

Единственное, что досталось ему от Васко, – глаза. А главное – их выражение. Такое же жёсткое, упрямое. Взгляд, отказывающийся опускаться. Взгляд, который Васко видел в зеркале много лет назад, когда сам был оборвышем на причале.

Пока Икер ещё был подростком, и это выглядело жалко – будто нищий примерил костюм генерала. Но если вырастить его правильно, заложить основу, придать форму характеру, то он мог бы стать достойным наследником.

«Или сломаться, как другие», – мелькнула мысль. Он отогнал её. Материал требовал проверки, а не предсказаний.

Пока Васко был доволен. Материал на первый взгляд выглядел качественно. Имелись зачатки характера, а ещё – подчинения. Но не слепого – а основанного на логике и выгоде. На здравом смысле и законах выживания.

Если он вырастет хищником – то эти законы будет задавать он.

«Посмотрим», – думал Васко. – «Проверим…» А уж обстоятельств, чтобы проверить – олово это или сталь, – будет предостаточно.

Наконец команда выгрузилась на корабль. Их ждали. «Белая Ворона» встретила их тихим скрипом такелажа, будто корабль вздохнул с облегчением, приняв на борт своего капитана. Старпом первым делом подошёл к своему капитану.

– Капитан…

– Отчаливаем, – скомандовал Васко, прервав его. – Плывём прямиком в Нилеш. Нам есть что сбыть на рынке.

Фран заинтересованно посмотрел на вновь прибывших. В ответ на его взгляд двое матросов вывалили на палубу Пепе. Он всё так же был с мешком на голове, из-под которого доносились какие-то протестующие звуки, с завязанными руками, но теперь ещё и с обмоченными штанами. Либо море постаралось, либо страх.

– Куда его? – спросил Фран.

Васко ещё раз оглянулся на Пепе и поморщился, увидев пятно на штанах.

– В трюм. Только проветрите потом всё хорошенько.

Фран хохотнул:

– Есть, кэп. А что делать с ним? – старпом подбородком указал на Икера.

Васко снова проследил за его взглядом и, чуть подумав, сказал:

– Накормить со всеми, привлечь к работе. Сам реши, для чего он тебе сгодится.

– Понял. Дел навалом, что-то найдём для мальца.

Капитан кивнул, будто бы своим мыслям, и направился в свою каюту. Пепе увели двое матросов. Он уже не сопротивлялся.

Фран тем временем обратил своё внимание на Икера.

– Слышь, юнга. Звать как?

– Икер, – мальчик гордо поднял голову. Выглядело это жалко – будто нахохлившийся птенец попытался повторить грациозную позу орла.

Фран ухмыльнулся. За годы на «Вороне» он видел достаточно «сыновей» Васко, чтобы не строить иллюзий. Пока все мальцы, которых он видел, были разными. Разной и была их первая реакция на корабле. Самый первый – старший, Педро, – был рыбаком, с морем был знаком, поэтому с первых дней возомнил себя отпетым морским волком, бывалым. Погубила его как раз гордость, или, правильнее сказать, самомнение – во время шторма, когда был отдан приказ спустить паруса и привязать себя верёвками к чему-то крепкому, он решил, что такая страховка не для него. Парнишку смыло волной, прокатив, при этом, по палубе. Не было слышно и крика – шум волн забрал себе его, лишив даже звука. Второй, Лукас, был сыном купчихи – образованный, умел считать и писать, чем уже выгодно отличался от большей части команды. К сожалению, ум не придал ему силы – парень просто не выдержал тягот плавания и тихо издох одним прекрасным, солнечным днём. Третий вообще оказался служкой в монастыре. Сын послушницы. Да… Что Васко забыл в монастыре, Фран не то что не спрашивал – даже старался не думать. Вроде бы его звали Игнасио? И глядя на него можно было догадаться, что пошёл он не в Васко – а, видимо, в мать. Язык у него был длинный, да вот ум короткий. Его убили в драке, после того как он во время очередной «проповеди» нанёс оскорбление матросу. Васко даже не стал ругать убийцу третьего сына – такой малый не смог бы стать достойным моряком. Прежде чем говорить, нужно думать, что сказать, кому сказать, а главное – надо ли вообще говорить. Ну а четвёртый… Санти вроде был неплохим мальчонкой… Но не более того. Для такого жизнь – то же, что и смерть. И там, и там – серая пустота без будущего.

Этот же пока только начинал показывать характер. «Гордость – неплохое начало», – подумал Фран. – «Иногда из неё вырастает стержень. А иногда она же и ломает хребет». Может, и вышло бы из него что дельное. Главное, чтоб не помер раньше времени.

– Значит, Икер. С Матео ты уже познакомился, как вижу, – старпом кивком указал на молодого матроса. – Короче. Будешь под его присмотром первое время. Задания будешь получать по утрам. Ну и в течение дня тоже найдём, чем тебя занять. Скучать не будешь, не волнуйся. Надеюсь, работы не боишься. Но за свои промахи отвечаешь сам, понял?

– Понял, – с первого взгляда старпом Икеру понравился. Строгий, но пока казался справедливым. Было видно, что он побаивался капитана, но одно дело – побаиваться, а другое – лицемерить и лебезить. И, похоже, подхалимом старпом не был.

– Надеюсь. Не советую тебе здесь с кем-либо пререкаться или спорить – живее и целее будешь. А соблюдать ли мой совет – смотри сам: шкура же твоя, а не моя.

Икер чуть побледнел. В борделе не жаловали непослушания, своеобразная дисциплина тоже была, но телесных наказаний, кроме пинков и пощёчин, мальчик пока не получал. Смотря на поджарого Матео, чьи руки были в мозолях, ссадинах и синяках, оставалось гадать – это от работы или взбучек.

– Кормежка у всей команды в одно время, не пропустишь. Где спать… А где успеешь лечь, там и спи. Каюты только у меня и у капитана. Комфорт ещё заслужить надо. Добро пожаловать в пираты, мальчик.

С этими словами Фран развернулся и ушёл.

Икер же посмотрел на Матео, ожидая дальнейших инструкций. Матрос же только сплюнул и негромко сказал, обращаясь к нему:

– Пошли, сначала покажу, как узлы вязать. И ещё – захочешь блевать, даже не думай делать это на палубу! Уборка всё равно на тебе, но вонь я из-за тебя сносить не намерен.

Неделя на «Белой Вороне» стёрла границу между днём и ночью, между болью и онемением, между жизнью и существованием.

Море ночью оказалось другим. Не тем, что он знал с детства – шумным, пахнущим тиной и рыбой, живым. Это море молчало. Оно не шептало, не билось о борт, не дышало. Оно лежало под килем «Белой Вороны» тяжёлым, чёрным полотном, как разлитое масло. Ни отражений, ни звёзд. Только глубина, в которую не хотелось смотреть – потому что казалось, что она смотрит в ответ.

Икер сидел на палубе, спиной к фальшборту, обхватив колени руками. Он пробыл на «Вороне» уже неделю, и это было самое тяжёлое время с момента его рождения. Он так уставал, что не успевал даже думать ни о чём, кроме следующего движения. Уборка, вязание узлов, помощь коку, снова уборка, лазанье по снастям, чистка кормы от ракушек, снова уборка, а в перерывах – еда. Она, конечно, сильно отличалась от того, к чему он привык. В Корделле, несмотря на то что шиковать он не имел возможности, в рационе бывало и молоко, и немногочисленные овощи, и небольшие кусочки сыра, хлеб, редко рыба или уценённая птица, ещё реже – фрукты. Небольшой набор, разнообразный, но не шикарный. Здесь же всё было разительно иначе. Рацион моряков состоял из похлёбки на воде, похлёбки с рыбой, вяленого мяса, иногда – сушёных фруктов. Еда не приносила удовольствия. Она была топливом, которое закидывали в топку его измученного тела.

Через два дня после начала своего первого дня на корабле он попробовал ром, хотя раньше клялся, видя пьяных мужланов в борделе, что сам никогда не возьмёт в рот ни капли. Но на четвёртый день он настолько вымотался, у него так сильно болело тело, что он не мог не то что стоять – сидеть или лежать, а голова была дубовая. Видя его несчастную физиономию, Матео молча протянул ему стакан с какой-то жидкостью, из которого Икер изрядно приложился, даже не спросив, что это. После первого глотка его разобрал сильнейший кашель, а второй вдохнул в него хоть какие-то силы. Матео дал ему сделать третий глоток, а потом забрал напиток. «Лекарство, – хрипло сказал он. – От усталости и от глупости. Но превратишь в пойло – выброшу за борт лично».

Если бы не этот молодой матрос, Икер бы помер уже в первые дни – не от слабости духа, а слабости тела, неготового к активной жизни на корабле и незнания многих матросских уловок. Но Матео ему помогал, объяснял, показывал. Они не говорили много, их короткие разговоры пока сводились только к делам, которыми Икер занимался, но мальчику пока и этого хватало.

И вот он тут. Ночь в море великолепна, и там, в Корделле, он даже не догадывался, насколько. Вокруг была кромешная темнота и тишина. На чёрном небе были отчётливо, ярко видны огоньки звёзд, отражающиеся в воде. Икер не знал ни одного созвездия, но ему нравилось вот так иногда сидеть и водить по небу пальцем, проводя линии от одной яркой точки к другой.

Его кожа под бинтами ныла тупо и равномерно, будто боль стала частью дыхания, и он уже не обращал на неё внимания. Бинты ему тоже мотал Матео. Как же Икер себе сейчас напоминал Кассандру, о которой надо было заботиться из-за её немощи и слабости. Вот и сейчас он сам был таким же.

Кассандра… Он часто вспоминал о ней. Даже сейчас его волосы всё ещё пахли гарью пожара, в котором она и осталась, сколько бы их ни поливали солёной водой. Запах был не сильным – въедливым. Он въелся в него так же, как память. А может, он ему только казался – оставив на сердце отметину, которая не заживёт никогда и будет пахнуть огнём и спиртом.

Он не плакал. Слёзы закончились там, в огне, вместе с словами, которые он так и не сказал Кассандре. Теперь внутри была пустота – ровная, холодная, аккуратная. Она не кричала, не требовала. Она просто была. И от этого становилось страшнее, чем от боли.

– Не спи.

Голос прозвучал над самым ухом. Икер вздрогнул и резко обернулся. Рядом стоял старший матрос – тот самый, с крючковатым носом и кожей, обветренной до цвета старой кости. Мужчина из Марикунаха по имени Хоки. Имя-призрак, имя-намёк. «Оставленный» или «тот, кого забыли». Его оставило своё собственное племя, а пираты приняли к себе. Икер это услышал мельком от старпома, который что-то обсуждал с матросом, и теперь этот мужчина стал для него загадкой. Настолько же неизведанной, как и страна, откуда он был родом. Мужчина же всё стоял над ним, смотря на мальчика глазами тёмно-серого цвета, мутными, как стекло, которое слишком долго лежало в песке.

– Я не сплю, – хрипло ответил Икер.

– Спишь, – отрезал тот. – Глаза открыты – голова спит. А на «Вороне» так не выживают.

Он ткнул пальцем в сторону носа.

– Вахта. До рассвета. Будешь смотреть на воду и считать удары сердца. Сбился – скажешь. Солгал – утонешь.

– Я… – Икер сглотнул. – Я не умею плавать.

Матрос усмехнулся, показав ярко-белые, крепкие зубы. Редкость для моряков – даже гордость.

– Не мои проблемы.

Он ушёл, не оглянувшись. Шаги его растворились в тишине так, будто он никогда и не существовал.

Икер остался один. Он посмотрел на воду. Чёрную. Гладкую. В ней не отражалось ничего – ни корабль, ни небо, ни он сам. Будто мир под ними был выскоблен дочиста.

«Считать удары сердца».

Он попробовал.

Раз. Два. Три.

На пятнадцатом сбился. Мысли уплыли – к огню, к запаху палёной ткани, к тому, как его руки разжались. Он сжал кулаки до боли и начал снова.

Раз. Два. Три.

Время потеряло форму. Ночь не тянулась и не шла – она просто висела, как потолок в тесной комнате. Иногда мимо проходили дежурившие матросы: молча, не глядя на него. Иногда кто-то из них смеялся – коротко, без веселья. Иногда где-то в глубине корабля раздавался глухой удар, будто «Ворона» переваривала что-то тяжёлое.

На тридцать первом ударе сердца Икер понял: он не боится утонуть. Он боится не справиться.

– Встань.

Его ощутимо пнули в бок. Не сильно, но достаточно, чтобы боль вспыхнула по всему телу. Икер открыл глаза – он не помнил, когда закрыл их. Над ним стоял Матео.

– Скажи «спасибо», что я успел к тебе раньше Хоки. Плавал бы сейчас за бортом в компании рыб.

При свете раннего рассвета янтарные глаза пирата казались почти светлыми.

– Спасибо, – в тон ему ответил Икер.

Матео лишь поморщился.

– Тебя капитан зовёт.

– Зачем? – спросил Икер и сам удивился тому, что голос у него звучал ровно.

Парень пожал плечами.

– Если бы я знал, был бы капитаном.

Он повёл его через палубу. Днём «Белая Ворона» выглядела ещё более безжалостной, чем ночью. Чёрные паруса были сложены так аккуратно, что казались частью корпуса. Ни одного лишнего каната. Ни одной случайной царапины. Корабль не был старым – он был выжившим. Каждая доска несла следы ремонтов, латок, замены, но всё это было сделано с холодной, почти фанатичной точностью.

Это был не дом. Это было тело.

Они прошли к каюте капитана. У двери Матео остановился. Будто перед ней была прочерчена невидимая линия или стояла невидимая стена, которую матрос не мог переступить.

Он молча показал глазами Икеру на дверь и скрылся.

Икер недоуменно уставился на дверь. Поднял кулак и осторожно постучал. Два раза.

– Входи, – раздалось изнутри.

Икер осторожно открыл дверь и оказался в капитанской каюте. Там пахло не ромом и не потом – железом, табаком, солью и чем-то сухим, как старые книги. Васко стоял у стола, разложив карты. Он не обернулся.

– Ну и как тебе пиратская жизнь? – спросил Икера капитан, всё ещё не оборачивая головы.

Сейчас Икер мог рассмотреть его получше. Да, здесь, на корабле, Васко выглядел намного более… «живым», чем на суше. Как будто рисунок из черно-белого или абстрактного приобрёл цвета и линии, стал объёмнее и изящнее. Если на суше Король пиратов выглядел почти обычным, то на своём корабле, в своём мире, прямо-таки всё его естество дышало властью, волей и… чем-то величественным, чего нужно бояться.

Икер это видел, знал, осязал, но сам не боялся…

– Привыкаю, – ответил он.

Васко оторвал взгляд от карт и посмотрел прямо на мальчика. Его оценивающий взгляд пробежался по его одежде, торчащим из-под неё бинтам, ладоням с мозолями и остановился на глазах.

– Привыкаешь, значит… – задумчиво протянул он.

Икер молчал. Поняв, что мальчик больше не будет говорить, Васко спросил:

– Как думаешь, почему ты, бесполезный и неумелый, вообще оказался на моём корабле? Почему не утонул? – спросил он, и на этот раз его взгляд был прикован к Икеру, как игла компаса к северу.

Икер не мог, не имел права игнорировать прямой вопрос капитана.

– Если быть честным, то я сам теряюсь в догадках. Зачем вам я? Для чего вы выкупили мой долг у Пепе? По сравнению с любым матросом здесь я не то что неумелый ребёнок, я – пустое место.

Васко неожиданно улыбнулся. Лишь уголками губ, но улыбка тронула его суровое лицо.

– Хорошо, что сам понимаешь такие вещи. Да, ты пустое место. Останешься ли таким – зависит от тебя и твоего желания выжить. А почему я тебя оставил… Потому что ты не просил пощады. – Васко перестал улыбаться и серьёзно посмотрел на него. – Люди, которые просят, тонут первыми. Они тянут за собой других. Я таких не держу. А у тебя, похоже, есть зачатки характера. Достойные моего внимания.

Он свернул карту и убрал её в ящик.

– Ты знаешь, что такое Кемтара?

Икер вздрогнул.

– Страна, куда мы плывём? Я слышал о ней и видел оттуда торговцев. Но сам никогда не был…

Васко перебил его:

– Да куда уж тебе! Переформулирую – что конкретно ты знаешь о Кемтаре?

Икер помялся.

Он знал мало, катастрофически мало. Ему было стыдно показать свою безграмотность, но он всё же ответил:

– Страна, покрытая пустынями и оазисами. Страна, в которой может править женщина. А ещё – это страна пряностей, пирамид и… рабов.

Васко вздохнул.

– Хоть что-то в твоей башке есть…

Икер решил не заострять внимание на этой реплике и спросил:

– Мы же туда везём Пепе? Его… продадут?

Васко повернулся и сделал шаг к Икеру. Крохотный, показавшийся мальчику огромным.

– Ты продашь. Это было твоё решение, и ответственность за него несёшь ты. Ты пойдёшь на рынок с Хоки и Матео, и ты продашь Пепе.

Икер молчал. Он знал, что несёт ответственность, но и помыслить не мог, что именно ему придётся продавать человека. Продать чужую жизнь. Даже если эта жизнь и была редкой падлой. Даже если эта жизнь и сама продавала – тех же девушек. Только сейчас Икер понял: сделав выбор за судьбу Пепе, он сам уподобился ему.

Холодная мысль пронзила его: круг замкнулся. Из жертвы системы он в один миг стал её частью. И добровольно.

Король пиратов же продолжал:

– Но я позвал тебя не для этого. Я выполню твою просьбу о Пепе. Но у каждой просьбы есть своя цена.

Он положил на стол нож. Тот самый, тонкий, с узким лезвием, которым убили Кассандру.

– Выбирай.

Икер оторопело посмотрел на нож.

– Что выбрать?

– Себя, – спокойно сказал Васко. – Или память.

Тишина в каюте стала плотной, давящей.

Икер не понимал…

Он хотел было уже спросить напрямую, предлагает ли ему Васко самому наложить на себя руки – и если да, то зачем, – но капитан неожиданно продолжил:

– Ты пробыл здесь неделю. Ты имеешь какое-никакое представление, что такое жизнь в море, на корабле. Я буду милостив – в качестве платы я даю тебе выбор. Если выберешь память, – продолжил капитан, – я высажу тебя в первом же порту. С твоими ранами, без денег, без защиты. Ты проживёшь какое-то время, но умрёшь тем, кем был. Насколько быстро… Думаю, достаточно скоро.

Он слегка толкнул нож.

– Если выберешь себя – забудешь имена. Лица. Запахи. Всё, что делает человека слабым. Ты станешь частью «Вороны». И она не отпустит тебя никогда.

Икер закрыл глаза.

Перед ним снова вспыхнул огонь. Не яркий – уже тлеющий. Лицо Кассандры. Спокойное. Освобождённое.

Он услышал её смех. Увидел, как она штопает его штаны при тусклом свете сальной свечи.

Она умерла, чтобы он жил. Она хотела, чтобы он жил. И не хотела жить сама. По крайней мере той жизнью, которая у неё была.

Икер открыл глаза.

– Если я забуду… – голос его дрогнул, но он удержал его. – Значит, перестану быть тем, кем был раньше… Забуду тех, кто умер ради меня?

Васко смотрел на него. Он ждал ответа.

Икер рассуждал дальше. Вслух, не таясь.

– Но это уже произошло… Они уже умерли… Мама. Кассандра. Моя Сандра… И их смерти были из-за того, что они хотели меня спасти. Хотели, чтобы у меня было будущее. Или хотя бы шанс на него… Будет точно глупо выбрать после их поступка свою смерть. Сандра бы взбесилась на меня из-за такой подлости.Мама тоже… – Икер усмехнулся. – Я не хочу, чтобы они умерли по-настоящему зря.

Он посмотрел Васко прямо в глаза.

– Яскажу, что постараюсь забыть. Но не обещаю, что смогу это сделать. И да – я тоже не хочу умирать зря.

Капитан медленно кивнул.

– Ответ глупый. Но честный. Честность здесь – роскошь. Посмотрим, надолго ли её хватит.

Он взял нож и развернул рукоятью вперёд.

– Добро пожаловать на «Белую Ворону», Икер Гарсия-Горов. Ты будешь жить. Это хуже.

Икер вышел из каюты капитана, пытаясь осмыслить произошедшее. Может, он и сглупил, но пока ещё в нём не поселилось сожаление о своём поступке, лишь маленький червячок сомнения. Почему желание жить, совесть и честность – это глупость? Мальчик пока не понимал этого.

Клинок приятно холодил ладонь.

Он посмотрел на него. Оружие вызвало одновременно и восхищение, и омерзение. Восхищение – потому что это был красивый, дорогой и достойный клинок. Омерзение – потому что именно эта безжизненная железка отняла жизнь Кассандры.

Он был убийцей его друга. Но ещё – убийцей его прошлого.

Сам кинжал был выполнен искусно, пусть и неброско. Качественная сталь, баланс, размер – в нём всё было идеально. Он не кричал о смертоносности, но от него веяло ею.

Матео ждал его. Как только Икер вышел, он призывно свистнул, привлекая внимание, и подошёл ближе.

– Что сказал капитан? – шёпотом поинтересовался он.

Икер задумчиво перевёл взгляд от кинжала на кромку воды.

Солнце уже встало и светило высоко и ярко, отражаясь от волн ослепительными бликами. Он посмотрел в него – и впервые не поспешил отвести взгляд.

Где-то глубоко внутри что-то сдвинулось. Не сломалось. Не умерло.

Закалилось. Как сталь в кузнечном горне.

Он показал Матео кинжал. Тот посмотрел на него, восхищённо присвистнул.

– Только не говори, что тебя позвали, чтобы дарить подарки. Ни за что не поверю, что капитан неожиданно решил расщедриться…

Икер усмехнулся. Пока это был их самый долгий диалог с Матео.

– Он поприветствовал меня на «Вороне».

– В смысле? – не понял Матео.

– Так и сказал. «Добро пожаловать на „Ворону“», – сказал Икер. – Странный он. Васко.

Матео лишь покачал головой и увёл Икера на штопку парусов.

«Странный», – мысленно повторил про себя Икер, сжимая рукоять кинжала. – «Но теперь он мой капитан. А этот нож… это не подарок. Это напоминание. И, возможно, обещание».

«Белая Ворона» шла дальше.

А он шёл вместе с ней. Вперёд. В неизвестность. В новую жизнь, цена за которую уже была заплачена огнём, кровью и памятью, которую он поклялся навсегда сохранить в своём сердце.

ГЛАВА 6. РЫНОК ЦЕПЕЙ

Никогда раньше Икер не был где-то дальше не то что родной Альтаврии – дальше Корделлы.

Море за два месяца перестало быть чужой стихией. Оно стало привычным фоном, ритмом – то ласковым и сонным, то яростным, швыряющим «Ворону», как щепку. Икер научился различать его настроения по цвету воды, по запаху ветра, по полёту чаек. Он ещё не был моряком, но уже перестал быть сухопутной крысой.

Они плыли на юг, обогнули соседский жаркий Аршадан и оказались в песчаной Кемтаре. Конечно, не без прибыльных пиратских делишек – так бы плавание заняло около месяца, но нужно же как-то обогащаться? Вот и сейчас за время плавания они смогли обчистить трёх торговцев, набив доверху трюмы благовониями, тканями, книгами и украшениями. Один из кораблей, правда, пришлось потопить – уж слишком воинственно были настроены к «Вороне». Но Васко приказал сначала высадить экипаж на шлюпки.

«Пусть гребут к берегу. Море возьмёт корабль, но не всех подряд».

Это не милосердие. Расчёт. Мёртвые не рассказывают, кто на них напал. А выжившие, оборванные и униженные, разносят страх лучше любой легенды.

Икер не участвовал в захватах. «Не дорос», – констатировал Фран и отправлял его либо подавать необходимые снасти, либо приносить порох и ядра. Но Икер наблюдал – и всегда удивлялся, насколько команда Васко действует отточенно и слаженно. И его душа тайно, тихо радовалась их победам так, как будто он тоже был к ним причастен. Конечно, он себе в этом не признавался – отголоски оставшейся совести и старых моральных принципов не позволили бы это делать в открытую. Но его душа ликовала.

Но один корабль оказался самым тяжёлым в захвате. Рабы. Васко не гнушался перехватывать такой товар – не его люди, не его забота. Но иногда среди общего числа рабов он оставлял в команде особенно ценных – как когда-то произошло и со Франом. Так их экипаж пополнился ещё двумя сильными матросами всё из того же Аршадана и мальчишкой, младше Икера – ещё одним юнгой. Теперь Матео приходилось возиться с двумя «сопляками», как он называл Икера и этого тихого, налысо бритого мальчика – Омара.

Остальных Васко собирался продать на рынке – дети, старики и слабаки были ему не нужны. Однажды он обронил странную фразу, предназначавшуюся для Франа: «Эти не хотят».

Интересно, что «не хотят»?

Но Икер не думал. Он знал одно: то, что они «не хотят», ведёт их напрямую на рынок. А куда бы это привело их, если бы они «хотели»?

Икер видел, как их выгружали в Нилеше. Пустые глаза, покорно опущенные головы. Он ловил на себе их взгляды – не с ненавистью, а с тупым, животным вопросом: «Ты кто? Ты один из них или один из нас?» У него не было ответа.

Икер же учился. Матео, несмотря на то что был всего на три года его старше, был прекрасным учителем морского дела. Теперь Икер довольно сносно вязал узлы, научился быстро и аккуратно счищать ракушки.

Однажды, наблюдая за ними, Фран сказал Матео:

– Покажи ему, как владеть оружием. В битвах узлы ему не помогут. Только если самому себе соорудить удавку. А нам лишний человек при высадке не помешает.

Так и началось его обучение азам рукопашного боя и упражнениям с клинком. Теперь он делал это вместо мытья палубы – его место занял Омар.

Не сказать, чтобы Икер делал большие успехи – пока каждый раз молодой и сильный Матео укладывал его на обе лопатки при каждом удобном случае. Икер был втайне уверен, что так матрос облегчает свою душу за долгое нахождение с Икером. Но однажды, после очередного болезненного падения, Матео протянул ему руку и сказал:

– Боль – лучший учитель. Ты её запомнишь. А я учу тебя не драться. Я учу тебя – не умирать.

Как узнал мальчик, Матео сам был из Альтаврии – но из её северо-восточной части, из маленькой деревни на самой границе с суровой, справедливой и безликой Терренией. Его семья занималась охотой и рыбалкой, поэтому маленький Матео, будучи старшим сыном, должен был одновременно вносить большой вклад в семейный промысел – а ещё присматривать за младшими детьми, которых было трое. Горные реки отличались бурными течениями, и если не обладаешь силой, смекалкой и достаточной ловкостью, то погибнешь в них. Поэтому парень хорошо орудовал ножом, довольно сносно – луком, и ещё до прибытия на «Ворону» умел управляться с маленькой, манёвренной лодчонкой.

– А как тебя занесло сюда? – однажды спросил его Икер, потирая новый синяк на скуле, оставленный тяжёлым кулаком Матео.

Парень вытер пот рубашкой и ответил:

– Меня привела сюда трусость.

Икер не понял. Пока Матео выглядел каким угодно, но точно не трусом.

– В смысле? – спросил он.

Матрос замялся, но ответил:

– Да, в прямом. Я струсил. Смалодушничал. От меня постоянно что-то требовали, ждали, хотели. Если я не охотился – то рыбачил. Если не рыбачил – чинил что-то в доме или на нашей земле. Если не это – то сидел с младшими. Мне было тринадцать, понимаешь? И я струсил. Через три-четыре года мне нужно было бы жениться, а там – ещё хуже. И я сбежал. Постыдно. Ушёл ночью, когда все спали. Не взял ничего – не хотел оказаться не только трусом, но ещё и вором. Пошёл в Салинос, но там работы не было, пришлось просить милостыню хоть на какой-то хлеб. Потом стал двигаться перебежками к морю. Батрачил по дороге. Где можно было – ловил дичь или рыбу и продавал. Самое удачное – попасть в караван: там я был грузчиком и охотником, а за это меня довезли до Пирральбы. Уже там я устроился на рыбацкую шхуну, был юнгой, чинил сети, помогал в поимке рыбы. Через год пошёл в торговый рейд с другим кораблём. Там-то меня и перехватили Фран с капитаном. Вот я и тут уже три года. Грех на что-то жаловаться. Но я стараюсь мало вспоминать прошлое – мне просто стыдно и противно. От самого себя. Хотя по-другому я вряд ли бы поступил. Понимаешь?

Икер пожал плечами.

– И да, и нет. В моём случае я не мог убежать. У меня был двойной долг – денежный перед Пепе и долг чести перед Кассандрой. Но я всегда знал, что даже если сбегу – клеймо сына шлюхи никуда не денется. А с ним моя жизнь была бы чуть лучше жизни уличной вшивой дворняги. Так что мне приятно думать, что меня держала только честь, но я не до конца уверен, что это был мой единственный довод.

Матео кивнул.

– Честь… – протянул он, глядя куда-то за горизонт. – Странная штука, конечно… Она как якорь. Может удержать на месте. А может – потянуть на дно.

Больше они не возвращались к прошлому, решив оставить его далеко позади.

Кемтара пахла известью, благовониями и потом.

Они причалили в Нилеше. Это был единственный город-порт, находящийся на побережье – остальные располагались либо в устьях рек, либо в глуби страны. Исключение – прибрежный город с длинным названием «Храм Двух Жизней», но полноценным портом его нельзя было назвать. В нём могли причалить только священные гондолы, и никто другой. Именно в нём, по легендам Кемтары, богиня Тия и была рождена. Именно в нём до сих пор находился её Храм. В Кемтаре, в отличие от Альтаврии, усопшую богиню до сих пор почитали. Говорили даже, что правители Кемтары носят часть её благодати. Если царь – то отражение смерти. Если царица – то жизни.

Город ударил по глазам, как солнечный удар.

Он был белым – не чистым, а просто ослепляющим. Слишком белым, чтобы скрывать кровь, которая отчётливо виднелась где-то на брусчатке дорог, а иногда – на стенах домов. Люди здесь жили в пирамидах – бедные в маленьких и низких, а богатые – в огромных и величественных. Они были выложены гладким белым камнем, который отражал солнце так ярко, что хотелось зажмуриться. Улицы были широкими, продуманными, словно их проектировал человек, который никогда не бежал и никогда не прятался. Здесь не было кривых закоулков, в которых можно исчезнуть. Всё было открыто. Всё – на виду.

– Тут тебе не Корделла. Привыкай, – бросил Матео, заметив, как Икер щурится. – Тут любят, чтобы всё было видно.

Матео поморщился и с отвращением добавил:

– Особенно товар. Его тут разглядывают с особой тщательностью.

Икер промолчал. Его практически тормошило от смеси отвращения и жгучего любопытства.

Он в новой стране! Ступает на её землю своими ногами.

Он тут, чтобы продать человека. Продать чужую жизнь.

Одна эта мысль уже отравляла все его эмоции, которые он испытывал, прибыв в Кемтару. И он очень старался не показать этого ни Франу, ни Матео с Хоки, ни остальным членам экипажа, которые отправились с ними. Нельзя было показать слабость. Он это ощущал всем своим нутром.

Васко остался на корабле. Насколько Икер успел услышать от Франа, капитан не жаловал Кемтару – в особенности за её лицемерный, вылизанный порядок, под которым кишело то же самое гнилое нутро, что и в трущобах Корделлы, только прикрытое позолотой и мрамором.

Пепе вытолкали из трюма, словно мусор. Икер успел заметить, как сильно он исхудал. Словно из него выпустили воздух. Жир, прежде распиравший его щёки и подбородок, обвис складками, глаза запали, а походка стала осторожной, будто каждый шаг мог оказаться последним. Его побрили наголо – не из гигиены, а из унижения. Оставили только короткую, редкую бороду, чтобы лицо выглядело ещё более жалким.