Империя Рыбы Фугу

Посвящаю эту книгу

своим настоящим друзьям.

Тем, кто всегда рядом.

Тем, кто идет со мной до конца.

Сердечное спасибо вам.

Глава 1. Дельфины появляются – буря приближается

Памятка для людей, островная энциклопедия вымерших видов.

Что людям надо помнить о дельфинах ? Это семейство морских млекопитающих, их детеныши рождаются хвостом вперед. Во время сна дельфины закрывают только один глаз. Дышат легкими, а не жабрами. Их кожа обновляется каждые несколько часов. Не живут в одиночестве, питаются рыбой и ракообразными.

Эрик гордо восседал на носу новенькой шлюпки: обласканный вниманием добродушных матросов, ободряюще свистевших с палубы, одетый на порядок лучше рядовых моряков, хозяин собственного вельбота1, названного в его честь, бедняга никак не мог вообразить, что уже завтра, давясь собственной кровью и слезами, он будет вести беседы с половой тряпкой. Звучит абсурдно? Да, такое сложно вообразить, особенно когда ты богатый сынок капитана корабля, привеченный судьбой.

На островах он прослыл счастливчиком. Эрику недавно исполнилось четырнадцать, однако уже за такое короткое время он успел сполна насладиться положением баловня фортуны. Храбрый отец – капитан Сазан, – бороздил просторы Мусорного моря в поисках серебряных дельфинов. Глупые злопыхатели прозвали его контрабандистом, а Эрику мнилось, что отец – верх доблести и благородства. Каждую секунду рискуя собой, он добывал для людей самое необходимое и, – что главное! – брал за это разумные деньги, без чрезмерной жадности. Ему беспрекословно подчинялась лучшая команда матросов, которые преданно смотрели ему в рот, ожидая новых приказов. На Эрика, соответственно, смотрели еще более преданно и даже с каким-то внутренним ужасом, словно боялись юного отпрыска капитана. Капризный мальчик частенько пользовался всеобщим благоговением и вел себя, честно говоря, не лучшим образом. Впрочем, о последнем он догадался не сам, ему услужливо подсказала тряпка.

Но сейчас пока еще длилась его маленькая минутка триумфа: слишком короткая, особенно в сравнении со всей остальной его жизнью, полной мучений и тяжелой борьбы. Что же тогда пошло не так?

– Рад, дружок? – весело поинтересовался у Эрика улыбающийся боцман по имени Калкан. Славный друг его отца: обладатель короткой ежистой бородки, маленьких, чуть навыкате глаз и объемного брюшка, которое при ходьбе выталкивалось вперед, словно бочка с ворванью2. Добрее существа было не сыскать на всех островах до самого горизонта. – Сегодня у тебя посвящение. Увидишь настоящую охоту! Вряд ли кому в столь юном возрасте доводилось испытать подобное.

– Поду-умаешь! Чего я там не видел? – небрежно откликнулся Эрик, удачно замаскировывая искренний, почти щенячий восторг. Конечно, он был рад, даже счастлив! Ему уже давно мечталось, как он воочию увидит этих прекрасных животных, о которых слагали легенды и песни. Но показывать истинные эмоции простым матросам ему не хотелось.

– Вот те на! – с наигранным возмущением гаркнул Минтай – костлявый моряк, походивший на обглоданную рыбешку. Из его уха тянулась леска, заканчивающаяся стальным крючком, на который он любил подвешивать спичечный коробок с живыми червями. Во время рыбалки приманка всегда была у него под рукой. – А то, что ты увидишь настоящее,чистое море, тебя не радует, постреленок?

Эрик неуверенно пожал плечами. Чистое море? Его дед вроде еще застал подобное явление, а он привык лицезреть яркую кислотно-зеленую пену, по цвету напоминавшую яблочную жвачку. Как приятно вдыхать насыщенный бриз, в котором чего только не было намешано: и смрад гниющих останков рыб, и токсичный аромат от производств, и сероводородный душок, какой появляется, когда стухнут яйца! А эти вязкие волны, густые и липкие, точно разведенная в воде краска? Иногда ядовито-зеленые, а в иной раз под цвет самой радуги. Нет, Эрик бы ни за что на свете не променял богатое на запахи и цвета великолепие на какое-то там скучное голубое море, пахнущее одними лишь водорослями. И потом, он немножечко важничал. Но стоило ли искать в этом нечто предосудительное? Разве на нем не дорогущий кожаный плащ с застежкой в виде морской осы, которая светилась в темноте? Разве не у него одного отсутствовала рыбья кличка? Островитяне предпочитали носить рыбные имена, дабы не забыть тех существ, что раньше водились в море. Для этих же целей в библиотеках хранились энциклопедии подводных существ, которые за ненадобностью уже давно обросли толстым слоем пыли.

Словом, Эрик отличался от других во многом, и не только именем: например, лишь он являлся гордым обладателем густой лиловой шевелюры, в то время как жиденькие волосы островитян по цвету походили больше на водоросли. Чужие мамочки так и горели желанием приласкать благообразного сына капитана или одарить засахаренными морскими коньками на палочке, словно им недоставало собственных детей. Эрик нравился решительно всем: каждый восхищался его экзотичной внешностью, задорным взглядом, манерой держаться и смотреть на мир: с живым любопытством, затененным чувством превосходства юного мужчины. А когда он весело скалился, обнажая в улыбке белые, как вымытое морем стекло, зубы, ему даже хлопали в ладоши. Его никогда не наказывали, не ругали, и Эрик довольно смутно понимал значение слова «нет». А если отец начинал бранить его за какую-нибудь шалость, то за Эрика дружно вступалась вся команда матросов, включая Пикшу – дочку Калкана и его лучшую подругу. Ужасно жаль, что Пикша осталась на шхуне, в то время как он сам сидит по правую сторону от рулевого, готовый к встрече с таинственными существами.

Матросы активно работали веслами. Чем дальше они уходили в кислотное безбрежье, тем чище становилось вокруг: и если сперва маленькая шлюпка с переменным успехом лавировала между мусорными островами, то здесь уже не было никаких ящиков, заброшенных лодок, бутылок, банок, одежды и протухшей еды. Даже дышать стало непривычно. Эрик с удивлением втянул в легкие свежий йодированный воздух, лишенный инородных оттенков, и с беспокойством оглянулся: вдалеке доброй тенью маячил великолепный клипер3 отца под названием «Аурелия». Трехмачтовый красавец, изящный и быстрый, как рыба-меч, с носовой фигурой в виде золоченого дельфина, он поистине бросал вызов морской стихии и олицетворял бунтующий дух своего хозяина – прославленного капитана Сазана. Наверное, отец сейчас стоял на баке и нервно вглядывался в подзорную трубу. Он не хотел отпускать горячо любимого сына на охоту, но Эрик слезно умолял, а Калкан поддержал его. Теперь добряк-боцман лукаво и немного заискивающе поглядывал на мальчика, словно намекая на то, что без его помощи не видать ему серебряных дельфинов и чистого моря как собственных ушей.

Эрик растерянно оглядывался по сторонам. Странные размышления одолевали его; сперва радостные эмоции притупляли работу мысли, затем, вместе с прохладным бризом пришло смутное волнение, переливавшееся в беспричинную тревогу. Море вдруг из привычного неоново-зеленого сделалось враждебно синим: на поверхности оно ворожило лицемерно-голубым, а на глубине – коварно-черным, как смертоносная пасть дикулы4. Впрочем, Эрик знал очень хорошо, что в местах обитания дельфинов не водится никаких дикул. Наверное, здесь даже можно было плавать без водолазного снаряжения и не бояться, что какое-нибудь агрессивное существо откусит половину ноги. Но именно это и пугало. Неизвестность. Пустота. Эрик привык к тому, что море обычно чем-нибудь заполнено, как, впрочем, и его желудок.

– Прекрасно! – воскликнул Минтай, резко прерывая ход его тревожных мыслей. Матрос с неприкрытым восхищением обозревал вокруг себя лазурные воды. А Эрику почудилось, будто само небо сверглось в море и поменялось с ним местами: к добру ли?

– Чего притих, малыш? – ласково подзадорил Эрика рулевой, нарочито преуменьшая его возраст. – Неужто дрожишь, как морская собака5?

Эрик своими обостренными тревогой чувствами уловил издевку и сумрачно мотнул головой: еще чего! Сын капитана ни при каких обстоятельствах не станет бояться! По крайней мере, во всех книгах, что ему доводилось читать, подобные герои всегда отличались завидным бесстрашием и доблестью. Таковым же воображал себя и Эрик, у него только слегка подрагивала жилка на шее, выдавая его с головой, а предательский лоб вдруг покрылся испариной.

Голубое море притворялось обманчиво-спокойным, шлюпка без труда скользила по морской глади, и вот они оказались в странной заводи, блестевшей на солнце, как тысячи звезд над головой. Чудилось, будто поверхность воды полили жидким серебром, и она так и застыла, ослепляя непрошеных гостей. Впрочем, в этом явлении не крылось чего-то необъяснимого; Эрик прекрасно знал, что подобный цвет морю придают рачки. Здесь были целые плантации ракообразных; ими же так любили лакомиться дельфины.

Все шесть матросов замерли, перестав работать веслами: их беспокойные взгляды принялись бороздить серебристую морскую гладь. Тишь стояла необыкновенная: ни дуновения ветерка, ни плеска воды.

«Сговорились они все, что ли?» – суеверно подумалось Эрику, который вдруг настолько испугался, что ему отчаянно захотелось броситься в воду и плыть в сторону спасительной шхуны – теперь такой маленькой точки посреди бескрайнего морского простора.

– Пусть наш мальчик метнет гарпун? – вдруг с энтузиазмом предложил Калкан. – Почувствует себя настоящим охотником за дельфинами.

Эрик вздрогнул. В горле сделалось сухо и солоно, словно он наглотался морской воды.

– Вряд ли он сможет, – мягко возразил Минтай. – Да и слишком парнишка мал для настоящей охоты. Здесь нужна рука мужчины: сильная и твердая.

Пожалуй, если до сего момента у Эрика еще и оставались какие-то сомнения, то сейчас они напрочь исчезли: в нем привычно взметнулись гордость и самолюбие. Этот мерзкий Минтай все время относился к нему снисходительно! Так разговаривают с детьми некоторые самоуверенные взрослые: они решительно ничего не понимают, но при этом делают вид, что знают все на свете.

– Я смогу! – почти не дрогнувшим голосом отозвался Эрик, зло покосившись на моряка. Да, он это сделает, даже если будет страшно. Пожав плечами, Минтай сунул ему в руку гарпун. Эрик вцепился в спасительное древко и сосредоточенно посмотрел перед собой. Все его тело немилосердно тряслось.

– Не бойся, – добродушно заявил Калкан. – Мы подплывем близко с подветренной стороны, он даже не успеет нас заметить. А потом ты возьмешь дельфина на линь. Они не такие большие, как киты, с ними и младенец управится. Всего-то метров пять в длину. Тем более, серебряные афалины в отличие от остальных своих сородичей редко плавают стаями.

Калкан говорил что-то еще, но его слова словно бы приглушались и приглушались, покуда в какой-то момент Эрик не осознал, что совершенно оглох. Он перестал воспринимать происходящее: перед глазами маячила лишь коварная гладь, кишащая рачками. Вдруг из жидкого серебра материализовалась гибкая глянцевая спина, сияющая на солнце, как алмазная россыпь. Плавник податливо замер, словно нарочито подставляясь гарпуну. А потом на поверхности показалась голова – весьма симпатичная, между прочим: темные печальные глаза животного смотрели с такой невыразимой скорбью, что Эрик почувствовал, как его прошибает пот. Он робко встретился взглядом с будущей жертвой и сразу стыдливо отвел взор, не в силах выдержать немой укор, полыхавший в черных зрачках. Зловещая тишина поглотила все вокруг; казалось, море затаило дыхание перед нападением. Секунда-две, и со всех сторон потоком хлынули звуки. Кажется, матросы кричали, чтобы он метнул гарпун. Эрик и сам понимал, что лучшего момента не представится. Он должен был сделать это именно сейчас и доказать, что достоин звания славного охотника за дельфинами. Но Эрик не решился. Можно, конечно, приводить тысячу доводов, что водные обитатели созданы для человеческого пропитания, но когда смотришь живой разумной твари глаза в глаза, то рука не поднимается совершить убийство. По крайней мере, она не поднялась у Эрика.

Минтай резко выхватил у мальчика оружие и кинул в дельфина; он был метким гарпунщиком, и все могло закончиться довольно быстро, однако Эрик в последний момент сильно толкнул его в бок, что помешало тому совершить точный бросок. Попадание оказалось смазанным, матрос лишь вскользь ранил жертву, а гарпун ушел под воду. Недостаточно для того, чтобы поймать, но вполне ощутимо, чтобы вконец разъярить животное.

Вспугнутый дельфин, разрезая толщу воды упругим телом, скрылся в мрачных недрах моря, оставив на поверхности ржавые круги крови.

Матросы разочарованно заохали.

– Упустили добычу! – раздраженно выплюнул один из них.

– Зачем ты помешал мне, постреленок? – сурово поинтересовался Минтай. Взгляд его селедочных глаз мигом заледенел. Эрик покаянно опустил голову. Он уже догадался, что на сей раз его выходка выглядит в глазах взрослых серьезнее прочих детских шалостей.

– Я не хотел, чтобы его убили, – слабо пролепетал Эрик, отчетливо осознавая, что слова его звучат более, чем абсурдно. Сын профессионального дельфинобоя, он по собственной воле сорвал охоту. Этим промыслом охотники зарабатывали себе на жизнь.

Минтай ничего не сказал, только осуждающе покачал головой.

– Странно, что он так быстро ушел, – задумчиво проговорил Калкан, недоверчиво глядя на то место, где еще минуту назад торчал гладкий плавник. – Не к добру все это…

Загадочное бегство дельфина, впрочем, быстро объяснилось. Оказалось, он вернулся, приведя за собой подмогу! Совершенно неожиданно что-то тяжелое со всей силы ударилось о днище вельбота, и шлюпка так сильно закачалась, что Эрик не удержался на ногах. Да и не только он: матросы, беспорядочно роняя весла, падали на дно шлюпки, кто-то глухо застонал от боли. Лодчонка кружилась в безумном водовороте, создаваемом дельфинами. Несчастным матросам почудилось, будто на них налетел шальной шквал. Повсюду мелькали массивные хвосты, отливающие серебром, точно лезвия из закаленной стали. Назревала жуткая бойня, только не совсем та, что планировали незадачливые охотники.

Атака прекратилась так же внезапно, как и началась. Лишь тяжелое бурление моря говорило о недавнем яростном сражении. Подводные обитатели помиловали врагов, даровав им шанс на спасение. Не потому ли, что Эрик не дал убить того дельфина? Как бы то ни было, все обошлось, хоть могло закончиться весьма печально. Вряд ли они справились бы с целой стаей. Матросы, охая, поднимались и пытались оценить урон, причиненный врагом. Никто серьезно не пострадал, кроме толстяка Налима, который, громко стеная, убеждал друзей, что сломал запястье. Разумеется, о продолжении охоты нечего было и думать, настроение у всех основательно испортилось, а особенно у Эрика. Он так мечтал об этой первой самостоятельной вылазке, и вот вместо того, чтобы проявить себя с лучшей стороны, всех подвел. Лишил добычи, и, следовательно, заработка, так еще и чуть не погубил экипаж их маленького вельбота.

Обратная дорога прошла в неперевариваемом молчании, которое повисло над их головами, точно свинцовые тучи. Эрик знал, что добрые матросы не будут его ни в чем обвинять, но тем не менее он хотел публично извиниться перед всеми за то, что сорвал охоту. Мальчик предполагал сразу же все рассказать отцу, а затем и остальным. Однако его наивным планам не суждено было сбыться, ибо когда они поднялись на клипер и встретились с удивленным взглядом капитана, Минтай произнес едким, рассольным голосом:

– Капитан Сазан, прошу прощения за столь откровенный разговор, но ваш сын чуть не потопил вельбот и не стал причиной гибели матросов. Его поступок – не просто шалость. Он юнга, и на него также распространяется действие морского кодекса. За умышленное причинение вреда другим его следует наказать публично.

Такого предательства Эрик не ожидал. Он увидел только, как стремительно бледнеет лицо его отца.

Глава 2. Даже устрица имеет врагов

Памятка для людей, островная энциклопедия вымерших видов.

Что людям надо помнить о минтае ? Принадлежит к семейству тресковых, под нижней губой у минтая есть осязательный ус: этот орган улавливает малейшие колебания водной толщи, что помогает рыбе обнаруживать добычу, особенно на глубине в условиях плохой видимости.

Они стояли вдвоем на баке под тлеющей луной – отец и сын. Эрик сквозь полуопущенные ресницы с щенячьей преданностью поглядывал на родителя, как же он обожал его, восхищался, хотел во всем походить на него! С самого детства в нем жила безграничная вера в могущество этого человека – монолитного гиганта с широкой, подобно корабельной мачте шеей, к которой основательно крепилась голова с роскошным парусом белых волос. Серо-желтые глаза капитана излучали неукротимый дух, матросы подчинялись ему еще раньше, нежели слышали приказ. Эрику даже казалось, что он бессмертен, в отличие от других живых существ. Сейчас, правда, отец выглядел излишне встревоженным. Его усы трогательно трепетали из-за шумного, прерывистого дыхания, точно у гигантского кита.

– Прости меня, – с искренним раскаянием вымолвил тогда Эрик. – Знаю, что всех подвел… – он запнулся, силясь подавить в сердце глухую обиду. Почему матросы наябедничали на него? От них невозможно было ждать подобной подлости! Самолюбие, приправленное горечью, снова зашевелилось в его сердце, и он добавил запальчиво:

– Если им так хочется, я готов принять наказание!

Эрик обманывал самого себя: в глубине души он искренне верил, что никто не посмеет поднять на него даже палец. Отец кивнул, впрочем, без особой уверенности. А его последующие слова заставили Эрика встрепенуться.

– Сынок, – как будто через силу проговорил Сазан. – Я хотел потолковать с тобой, рассказать о… Словом, представь себе моллюска.

– Ты хотел поговорить о моллюсках? – развеселился Эрик.

– Да. Знаешь же, что у них есть раковины, которые защищают от штормов. Впрочем, не только от них. Все враждебное ударяется о преграду, но не достигает сердцевины. Ты ведь тоже с детства был защищен от всего дурного: я оберегал тебя, как редкую жемчужину. Боюсь только, ты не успел нарастить себе раковину…

– К чему весь этот разговор, отец?

Сазан опустил голову, о чем-то глубоко задумавшись. Все его черты – обычно живые и веселые, как будто потухли, съежились, отец даже стал меньше ростом.

– И ты тоже прости меня, сынок, – жалко выдавил из себя он. – Не знаю, какой из меня родитель, думается, я не успел дать тебе главного.

– Ты лучший отец на свете! – с жаром возразил Эрик, – а остальное – это дело наживное.

– М-да, наверное, ты прав. Еще я хочу подарить тебе кое-что.

– И что же? – удивился Эрик. Нет, конечно, он всегда радовался подаркам, просто сейчас для них не было повода.

Отец склонился к холщовому мешку, лежавшему у него в ногах, с загадочным видом повозил в нем рукой и достал оттуда небольшой предмет – старинную книгу в переплете из дикульей кожи с бронзовыми застежками, потускневшими от времени. От фолианта исходил манящий запах старины, морской соли, пыли, кожи и еще чего-то слабо определимого, таинственного, неразгаданного. Эрик ощутил, как по телу побежали мурашки.

– Что это такое, отец?

– Не знаю, сынок. В том-то и дело, что не знаю.

– Но это книга? Ты читал ее?

– Да, книга, но ее невозможно прочесть. Она написана на странном языке, и самое загадочное… – капитан Сазан прервался и с трепетной любовью погладил пальцами переплет, – что язык как будто даже и нечеловеческий… Я не смог разгадать этот сложный шифр, здесь нужен кто-то поумнее меня6.

– Но откуда она у тебя?

– Твоя мать оставила. – Шумно выдохнул отец и помрачнел. – Перед тем как… Уйти от нас.

Эрик вздрогнул. Они раньше уже разговаривали на эту щекотливую тему с отцом, но всякий раз боль оказывалась нестерпимой. В других семьях все происходило иначе: на островах нерушимость семейных связей была священной. Впрочем, иногда родители расставались с детьми по причинам, никак от них не зависящим. Жизнь у островитян была тяжелой, люди гибли, как рыбки. Но редко случалось так, что родная мать бросала ребенка по собственной воле. А ведь она просто ушла, даже не объяснившись. Как чужой человек, совершенно не причастный к их семье, – словом, как предатель. Эрик почувствовал, что глаза затуманиваются от слез.

– Выкинь ее в море! – запальчиво воскликнул он. Но отец, с любовью глядя на книгу, покачал ее на руках, будто собственное дитя.

– Нет, мой дорогой. Я подарю книгу тебе. Хоть мне дикульски тяжело с ней расставаться, она стала мне как… родная, понимаешь? Верю, ты разгадаешь ее секрет.Мамин секрет.

– Она просто нас бросила, – сквозь зубы зло пробормотал Эрик, но книгу все-таки взял. Мальчик думал закинуть ее в самый дальний и запыленный угол каюты, однако вместо этого зачем-то сунул под подушку. Эрик ложился спать с мыслью, что завтра попробует ее почитать, однако все произошло совсем не так, как он планировал.

***

Утро оказалось столь беззаботным, солнечным и мирным, что Эрик, проснувшись в личной койке-гамаке, напрочь забыл обо всем: вчерашнем происшествии, разговоре с отцом, таинственной книге. В пять прозвучал знакомый колокольный перезвон склянок, и под громогласные выкрики боцманов и свист дудок моряки начали привычное шевеление. В капитанской каюте вскоре будет сервирован превосходный завтрак с бодрящим чаем из рыбьей чешуи, после чего совершится торжественный ритуал пробы пищи, а потом освежающая зарядка на палубе, прогулка, занятия, шалости… Все это было так старо и привычно, что Эрик даже зажмурился в предвкушении. Подумать только, из-за каких пустяков он вчера струхнул! Матросы обожают его и ни за что не дадут в обиду. Особенно добрый друг Калкан.

Однако когда повеселевший мальчик вышел на палубу, сердце его нервно затрепыхалось в груди, ибо он смутно уловил тревогу.

Толпа угрюмых матросов собралась у грот-мачты: у них были столь неопределенные расплывшиеся лица, словно перед Эриком предстало сборище медуз, но не людей. По обыкновению славные балагуры, сейчас они умудрились погрузить пространство вокруг себя в неприятно-вязкое гробовое молчание. Воздух, пропитанный солью, дегтем и сероводородом, сгустился, тишину нарушал лишь скрип такелажа и зловещие удары дикул о днище судна. Когда матросы заметили Эрика, то вцепились в его лицо неприятными взглядами, не сулившими ничего хорошего. Насколько разительным был контраст между этим тяжелым, угрюмым созерцанием и заискивающими, ласковыми улыбками, которыми матросы одаривали его ранее! Неужели пока он спал, морской владыка подменил их всех?

Эрик принялся в панике оглядываться по сторонам, пытаясь найти хоть одно дружелюбное лицо, но тщетно. Впрочем, поблизости стоял отец – такой монолитно-огромный по сравнению с щуплыми матросами.

– Тот должен быть протянут под килем, кто сквернословит, играет, подвергает опасности жизнь других матросов7…– нудным голосом зачитал приговор Минтай. Эрик содрогнулся: и ежу морскому было понятно, что подобного наказания ему не вынести. Он просто захлебнется в лучшем случае, а в худшем – окажется в пасти какой-нибудь везучей дикулы.

– Он еще ребенок! Ты спятил? – рыкнул отец, выглядевший в настоящую минуту поистине устрашающе: его борода развевалась на ветру подобно флагу, руки отчаянно жестикулировали, как взбесившиеся канаты, желтые глаза пенились злобой.

– Ваш сын достаточно взрослый для того, чтобы отвечать по уставу. Или вы считаете, что на вас закон не распространяется? – Минтай селедочно зыркнул из-под набрякших век. Другие матросы заволновались. Кто-то кричал, что дерзкого мальчишку следует хорошенько наказать, чтобы у него впредь не возникало желания своевольничать, другие предлагали заменить килевание на что-то еще более изощренное, например, удары кошкой-девятихвосткой8. Иные даже выступали за прощение. В этот момент все, вероятно, поплыло бы совсем по иному течению, если бы вдруг в Эрике снова не взыграла дурацкая гордость. Ему показалось весьма обидным, что обычные матросы решают его судьбу. Сына самого капитана! Не помня себя от злости, он выступил вперед и крикнул звенящим голосом:

– Линчуйте, морские собаки, если вам позволяет совесть! Мне все равно!

На что он рассчитывал, глупец? Вряд ли теперь стоило ждать снисхождения, ибо матросы, только услышав его дерзкое заявление, закудахтали, как растревоженные дельфины. Началась ужасная сутолока, кто-то накинулся на него, в воздухе раздалась пальба, замелькали кортики, и посреди всего этого переполоха прогромыхал чудовищный рев его отца, которого пришлось тоже обездвижить и связать; впрочем, не без труда. Перед тем как тяжело рухнуть на палубу, капитан уложил порядка десятка матросов. Но что с того, если их развелось как корабельных крыс в трюме? Эрику почудилось, что все происходящее – неправда. Реальность преломилась и перестала таковой быть. Обычная оплошность вдруг обернулась чем-то страшным и непоправимым.

С него грубо стянули плащ и рубашку, сделав таким образом куда более уязвимым. Когда Эрик дерзко напрашивался на взбучку, он еще не предполагал, что это произойдет всерьез. Ему часто доводилось играть с Пикшей в морской бой, где они без малейших колебаний уничтожали целые флотилии, но ведь то было так по-детски! В сущности, Эрик ничего не знал о настоящих сражениях и потерях. Ему стало страшно, воздуха перестало хватать, и он отчаянно взглянул на отца, уже готовый молить о снисхождении. И если бы не этот его жалкий просящий взгляд, возможно, все бы еще обошлось.

– Беру его вину на себя. Я запрещаю наказывать Эрика! – тихо произнес капитан, но его все услышали. Воцарилась минутная тишина, которая затем потонула в безудержном гвалте. А потом вмешался Минтай, взявший на себя роль представителя матросов.

– Когда капитан отказывается подчиняться уставу, команда имеет право отстранить его от должности и даже изгнать, – сухо произнес он. – Отныне, капитан Сазан, мы более не подчиняемся вам. Вы покинете наше судно без права на возвращение. Немедленно спустить шлюпку на воду!

Минтай произносил речь как-то очень странно и ненатурально, Эрик никогда не замечал ранее в его тоне столь повелительные нотки. А матросы… Они словно сговорились против них и превратились в злую свору собак, объединившихся в едином желании загрызть жертву. Эрик хотел запротестовать, но его песочно-сухой крик потонул где-то в глотке, а наружу вырвался лишь всхлип, такой же жалкий, как и он сам. В какой-то момент отец поднял голову и бросил в сторону сына взгляд: уверенный, спокойный. О такой будут разбиваться буруны в шторм, но не изменят его сосредоточенности. Сквозь жуткую суету, царившую на палубе, двое дорогих друг другу людей пытались попрощаться: один хотел поделиться непоколебимым спокойствием и отвагой, другой – отчаянно молил о помощи. Но эта роковая минута прошла быстро, как и все, что предшествует долгой разлуке с родными. Шлюпка уже призывно колыхалась на волнах, и Калкан непринужденно помахал изгнаннику рукой – этот жест показался Эрику особенно издевательским.

Сына не подпускали к отцу; он мог лишь затравленно наблюдать, как навсегда уходит самый близкий ему человек. Эрик не питал иллюзий: безопасные острова находились далеко, а море само по себе отнюдь не благоприятно для плавания на шлюпке. Встреча с опасными тварями, водоросли-убийцы, сетчатые медузы и гигантские осьминоги, провалы в море, наконец, блуждающие мусорные острова, – разве под силу человеку выжить в таком враждебном мире, особенно одному? Эрик отчаянно рыдал, дрался и просился к родителю, чтобы отправиться в изгнание вместе с ним, но тщетно. Вместо этого беднягу, предварительно поколотив, связали и кинули в темный трюм – обиталище крыс, где он кричал так, что окончательно сорвал себе голос. А на следующий день в жизни незадачливого сына капитана случилось нечто действительно удивительное, ибо он встретил тряпку.

Глава 3. Труда не приложишь, коралл не достанешь

Памятка для людей, островная энциклопедия вымерших видов.

Что людям надо помнить орыбе-тряпке? Редкий вид лучеперых рыб из монотипического семейства икостеевых. Название связано с гибкостью тела: ее позвоночник из хрящей способен изгибаться в совершенно любых направлениях причем несколько раз.

Эрик терял сознание или забывался – нельзя было сказать точно; все казалось неопределенным, как в дурном сне. Рев бурунов слышался болезненно отчетливо, шум парусов и толчки подводных чудовищ – может, их черные души переселились в тела матросов, иначе почему они стали такими озлобленными? Мрачное отчаяние охватило Эрика; его посещали мысли, никогда ранее не приходившие ему в голову – тяжелые, как якорь «Аурелии». Он впервые в полной мере осознал, что значит испытывать вину за содеянное. Нет, конечно, ему и раньше приходилось стыдиться своих поступков, когда отец отчитывал его неизменно ласковым и спокойным голосом; но все же по силе и яркости переживаний, его теперешние терзания были во сто крат сильней. Помимо стыда, Эрик мучился физически, ибо был жестоко связан, без рубашки, в темном помещении, таком душном и вонючем, что нос отказывался втягивать воздух. Пару раз он ощущал на животе чьи-то когтистые лапки: тогда Эрик вздрагивал и кричал, не помня себя от ужаса. В иные моменты он настолько отчаивался, что мечтал умереть. Если бы клипер натолкнулся на какой-нибудь утес и разбился в щепки, это немедленно избавило бы его от мучений.

Прошло несколько тоскливых часов, прежде чем о существовании страдальца вспомнили: испуганного и совершенно одуревшего от происходящего, его вытолкали на палубу. Эрик закрыл глаза, поразившись, как больно резанул по ним дневной свет. А когда вновь открыл их, то увидел, что все осталось, как прежде: и море, и матросы, и судно – по-прежнему быстрое и невозмутимое. Между тем самому Эрику казалось, что мир должен был измениться до неузнаваемости, как и произошло в его сознании.

– Ну, – с притворной ласковостью произнес матрос по имени Кальмар – очень тощий и почти лысый, если не считать жалкого клока волос на голове, походившего на щупальца кальмара. – Рад переменам, уродец?

Эрик бы не догадался, что наглец обращается к нему, если бы тот не вперил в него свои круглые глазки, излишне расплывчатые и обтекаемые.

– Вряд ли ему по душе новое прозвище, – захохотал кто-то. – Но с такими волосами уродец он и есть.

Гордый сын капитана дико разозлился и вскинул голову: к нему еще никогда не обращались столь оскорбительно. Но его вспышка гнева еще больше развеселила матросов: они хохотали так, что от этого внушительного звука, казалось, даже затрепетали паруса. Эрик обвел беспомощным взглядом толпу, стараясь отыскать в ней лица, что были ему прежде так знакомы: добрые, понимающие. Но тщетно. Пикша – неизменная напарница в детских играх, тоже стояла посреди массы гогочущих существ. Она не сделала в его сторону ни шагу, а в глазах ее застыло неопределенное выражение, напоминавшее обманчивый штиль. В этот момент Эрик особенно отчетливо понял: есть «они», а есть «он» – два враждебных друг другу мира, которые никогда не пересекутся. Раньше ему казалось, будто он окружен добрыми друзьями, а сейчас понял, что все время находился среди голодных тварей, готовых при любой возможности цапнуть за ногу. Первый урок, какой ему преподнесла жизнь: люди умеют дикульски здорово притворяться.

Его испуганный взгляд одинокого и покинутого всеми ребенка уперся в шканцы – там стоял невозмутимый Калкан с подзорной трубой наперевес. На нем была капитанская фуражка отца. Боцман, очевидно, почувствовал на себе пронзительный взгляд Эрика, ибо отвел в сторону трубу и посмотрел вниз. Кажется, в снисходительном взоре его промелькнуло нечто, похожее на сострадание.

– Калкан! – умоляюще крикнул Эрик, желая обратиться за помощью к старому приятелю, но тот уже не смотрел на него. А матросы глумливо расхохотались.

– Запоминай новые правила, уродец, – студенисто вымолвил Кальмар. – Ты младший матрос и работаешь отныне со всеми на палубе. Будешь также прислуживать на камбузе Крабу.

Эрик в отчаянии замотал головой. Краб был единственным человеком на их судне, которого Эрик раньше боялся. Сложно сказать, откуда возник этот страх. Может, оттого, что Краб почти все время находился в нетрезвом состоянии, и, соответственно, вел себя весьма непредсказуемо. Впрочем, ему все прощалось, ибо отец в целом был добр по отношению к своим людям, а от Краба многое зависело: он был судовым коком и отвечал за провизию. Эрик избегал встреч с ним, а когда случайно натыкался на его громоздкую пошатывающуюся фигуру, то предпочитал прятаться. Он ни за что не будет никому прислуживать, а уж тем более Крабу!

– Нет? – издевательски проговорил Кальмар, с точностью отгадав его вольнодумные мысли. Набравшись мужества, Эрик вновь упрямо качнул головой. В конце концов, а что они с ним сделают, убьют?

Второй урок, который ему преподала жизнь, заключался в следующем: смерть порой не самое ужасное, что может произойти с человеком.

Лицо ему разбили несколькими точными ударами, а гордость еще раньше, когда вылили на голову ведро с протухшей водой и кинули в него голик9 и швабру. Эрик тихо заплакал, он впервые сносил подобные унижения от тех, кем раньше с таким удовольствием помыкал. Капризный, избалованный ребенок с тонкой душевной организацией – о, как он страдал теперь, когда привычный мир рухнул в одночасье!

Мысли беспорядочно роились в голове, Эрик с трудом осознавал, что от него хотят, сделавшись на время тупым, как рыба-луна. Матросам, впрочем, это совершенно не понравилось, ибо они хотели немедленного подчинения, а не упрямства.

– Клянусь, щенок, если ты сейчас же не начнешь драить палубу, я сломаю тебе пальцы! – прорычал Кальмар, склонившись над ним и грубо сунув в ладонь тряпку. Но Эрик ничего не слышал и не видел: картинка размывалась из-за слез и воды, стекавшей по волосам. Неизвестно, чем бы закончилась эта ужасающая расправа: возможно, матросы, озверевшие от неподчинения подростка, просто прикончили бы его и выкинули за борт, но именно тогда произошло очень странное, не поддающееся никакой логике событие. Ладонь, в которой мальчик держал тряпку, вдруг сделалась свинцово-тяжелой и якорем потянулась к палубе. Эрик испуганно посмотрел на руку, которая ему, казалось, больше не принадлежала и действовала по собственной воле. Как же это страшно: терять контроль над своим телом! Что происходит? Ему пришлось встать на четвереньки, чтобы удержать себя, ибо невиданная сила тянула ладонь вниз. Матросы при этом ничего не заподозрили; они подумали, что Эрик просто решил им подчиниться.

– Гордецы ломаются очень быстро, – хмыкнул Кальмар с отвратительно-мерзкой гримасой победителя. Среди матросов он не пользовался особым уважением, его частенько унижали из-за нечистоплотности, лени и склонности выпить. А теперь он порадовался обнаружить подле себя человека более слабого по духу, чтобы можно было на нем вымещать все обиды.

Строптивый Эрик захотел крикнуть, что он вовсе не сломлен и не собирается ни на кого работать, однако тряпка ужасающе зашевелилась, как живая, а в сознании прозвучал хриплый насмешливый голос:

– Не обязательно ломаться, можно ведь и схитрить?

Вопрос, прозвучавший как бы из ниоткуда… Эрик настолько был им ошеломлен, что чисто механически принялся надраивать палубу. Матросы постепенно разошлись: кто на вахту, кто по своим делам. На жалкого мальчишку уже не обращали внимания, сын сверженного капитана теперь будет прислуживать им вместо раба, они его приручили и потеряли к нему всяческий интерес. А вот Эрик пытался сообразить, кто же предложил ему «схитрить». В какой-то момент он замер на месте, старательно прислушиваясь. Вдруг глас свыше опять даст ему сверхъестественный знак, указание к действию? Но глас, вопреки всем его ожиданиям, раздался вовсе не сверху, а снизу:

– Вытри кровь с лица, а то выглядит жалко. И перестань реветь, ненавижу мальчишеские сопли.

Эрик перевел взгляд, преисполненный суеверного ужаса, себе на ладони. В руках клубком свернулась половая тряпка, однако теперь он мог ее развернуть и внимательнее к ней присмотреться. Рвань оказалась ужасно вонючей – в песке и моче, ибо именно эти средства использовались для чистки палубы. Серовато-грязная, с по-разбойничьи висячей бахромой и странной дыркой посередине, напоминающей огромный рот – таковой она выглядела до тех пор, пока этот «рот» не изогнулся в глумливой ухмылке. – Снова будешь рыдать? – подначивающим голосом прозвучало в сознании Эрика.

– Это… Говоришь ты? – едва шевеля губами, пролепетал тот. Он в страхе озирался по сторонам, искренне надеясь, что никто из матросов не застанет его за этим чудным занятием: беседовать с самим собой.

Тряпка истерично заколыхалась в руках, словно сотрясаясь в приступе смеха.

– Сначала была твоя реплика. Потом моя. Это нормально, когда происходит разговор, – издевательски прозвучало в голове.

– Но… – Эрик нерешительно запнулся. Ему хотелось заметить, что разговаривать с неодушевленными предметами ненормально, однако объяснять этот общеизвестный факт тряпке – еще более дико, поэтому лучше просто заткнуться.

– Если не надраишь палубу к полудню – опять будут бить, – констатировала ветошь в его руках и даже легонько вздохнула, округлив дырявый рот. У нее был странный хрипловато-сиплый голос, какой-то «протертый», и пугал он Эрика не меньше озлобленных матросов.

– Ну же, кончай трусить. Не будь тряпкой! – прикрикнула она язвительно. Эрик вздрогнул и попытался собраться. В конце концов, совет тряпки был неплох сам по себе; какая разница, кто его дал? И самый кровожадный пират может однажды сказать «не убей», что же теперь, не следовать мудрости лишь оттого, что ее произнес пират?

С этого дня жизнь Эрика круто изменилась; бедняга даже подумывал, что от всех неприятностей сошел с ума. Сначала его ужасно пугало новое положение дел, но затем он осознал, что подобное безумство, в общем-то, весьма облегчает ему жизнь. А еще он начал слышатьдругих.

Глава 4. От одного краба в море тесно не станет

Памятка для людей, островная энциклопедия вымерших видов.

Что людям надо помнить о крабах ? Это короткохвостые раки с маленькой головой и крупным телом. Их панцирь является внешним скелетом, в течение жизни крабы линяют и сбрасывают старый панцирь. Очень агрессивны по отношению друг к другу. Крабы общаются постукиванием клешнями. Зубы краба находятся у него в желудке.

Все говорили с ним по-разному. Мир тишины вдруг наполнился безумными звуками. Предметы соревновались между собой за внимание Эрика, а он совершенно не понимал, кому следует отвечать в первую очередь. У всех был разный голос, интонация и, как бы смешно это ни звучало, акцент. Деревянная ложка, которой Эрик черпал суп, была сущей провинциалкой с удаленного острова, и в ее речи проскальзывал жаргон рыбаков, однако она разглагольствовала с таким гонором и жеманством, будто сошла со стола императора. Медный котел по-старчески жаловался на жизнь, точно древний дед, добродушная бочка для питьевой воды по-матерински любила всех, но, увы, ее саму никто не любил, ибо вода затухала в ней с поразительной быстротой. Именно по ее вине матросы страдали дизентерией10. Ворчливый компас обожал читать нотации занудным, похожим на метроном голосом, клипер «Аурелия» щебетала с поистине женским кокетством, ибо, как выяснил к своему огромному удивлению Эрик, их судно относило себя к женскому полу! Она постоянно напрашивалась на комплименты, а если не получала их, то могла долго дуться. Предметы одинаково хорошо воспринимали Эрика: искренне жалели незадачливого сына капитана и предлагали поплакаться. Только тряпка выбивалась из общей массы, ибо поистине не ведала жалости. Она с огромным удовольствием высмеивала беды Эрика, подтрунивала над ним, когда он трусил, говорила гадости, когда бедняга, скрывая лицо в ладонях, принимался плакать, заставляла терпеть, когда он страдал от побоев матросов. О, сколько жестоких слов Эрику приходилось от нее сносить, но, как ни странно, именно тряпка стала его самым близким другом. Мерзкая и неприятная – как по запаху, так и по характеру, она была вместе с тем удивительно искренней, чем, увы, может похвастаться далеко не каждый друг.

Первое время Эрик до дрожи в ногах боялся нового хозяина – Краба. Когда неповоротливый мужчина пронзал его хитиновым взглядом, мальчик замирал от ужаса, не смея ни дышать, ни говорить. Это здорово бесило кока: он выходил из себя, орал на него, обзывая тупорылым сухопутным. Эрик выполнял роль уборщика и вестового, то есть подносил матросам еду, мыл посуду. Ему приходилось ежедневно копаться в сухарях, полных мучных червей (кстати, сухари нередко вновь запекались и употреблялись в пищу, так сказать, с «мясной начинкой»), вдыхать смрад вонючей солонины, стоять посреди жаркого зловонного камбуза, напоминавшего преисподнюю, и каждую секунду трепетать от яростных приказов сурового кока, толстокожее лицо которого никогда не озарялось улыбкой. Краб в фантазии Эрика казался даже не человеком, а каким-то жутким существом, за свою кровожадность свергнутым с небес. Шумный кок весь трещал, наподобие судна во время шторма. Его тело издавало очень громкие звуки – то он прочищал горло так, что из котла выплескивалась вода, то скрипел коленями под стать старым доскам на палубе, то дышал так грузно, что, казалось, сейчас вызовет цунами. У него были огромные руки и крючковатые пальцы, напоминавшие загнутые клешни, словом, внешне он представлял собой крайне неприятного человека, которого вполне можно было не любить или опасаться. Матросы глубоко презирали Краба, а ему было наплевать. Громкий, подвижный, злой, – всю энергию он направлял на приготовление пищи, а остальное его мало заботило.

Когда испуганного Эрика втолкнули в страшный полумрак камбуза, где подобно гигантскому чудищу, шевелился кок, выставив в разные стороны руки-клешни, мальчик онемел от страха.

– Как тебя звать? – зло поинтересовался Краб, вытирая пот со лба. Удивительно, но он даже не помнил его имени!

– Э…– начал было Эрик, но запнулся, ощутив, как окончание собственного имени застревает где-то в горле.

– Отвечай живее, пока похлебка не сбежала!

– Э…рик.

– Рик? Что за прозвище такое дурацкое? – в сердцах выругался кок. – Ни рыба, ни планктон, а не пойми чего. Значит, и отношение к тебе будет соответствующее, Рик.

После такого не внушающего ободрения знакомства он наградил Эрика увесистой затрещиной, а потом заставил мыть пол уксусом.

Вечером, ошалевший от новых обязанностей и совершенно измученный, Эрик без сил лежал на палубе, спрятавшись за доброй бочкой. Это было его тайное убежище, по крайней мере, до той поры, пока кто-нибудь из матросов не принимался его звать. Над головой умиротворяюще поблескивало созвездие Устрицы, красивым узором вшитое в ночное небо. От моря исходило неоновое свечение, пахло таким привычным и оттого восхитительным мусорным бризом – с примесью йода, тухлых водорослей и вонючих сапог, а клипер весело мчал по волнам навстречу новым горизонтам. Куда они держали путь? Обычно после удачной охоты «Аурелия» возвращалась на острова, начиная свой вояж с Черной Каракатицы, где капитан на туманном рынке за неплохие деньги сбывал туши дельфинов. Из них потом изготавливали питьевые фильтры – одну из самых необходимых вещей на замусоренных островах. Но теперь, после предательства матросов и свержения капитана, Эрик не представлял их дальнейший маршрут. Удалялись ли они от знакомых его сердцу мест или, наоборот, приближались? Во время стоянки у Эрика, по крайней мере, появлялась возможность сбежать, но пока об этом бессмысленно было мечтать.

Несмотря на безмятежную обстановку, чувство непередаваемой беспомощности охватило вдруг Эрика. Одинокая душа его жаждала ласки и дружеского участия.

– Я лучше умру, чем войду в камбуз, – в слезах пожаловался он новым знакомым, не в силах более сносить тишину. Бочка-наседка заохала и закудахтала, жалея бедняжку на все лады. Но Эрик не слушал ее причитаний, он с напряжением смотрел на тряпку. Та сощурила глаза-дырки и растянула рот в глумливой ухмылке.

– Ну и дуралей, – безапелляционно отозвалась она.

– И ты меня обзываешь, как другие! – горько усмехнулся Эрик.

– Они тебя ругают из-за злобы, а я из-за доброты.

– Никогда не слышал, чтобы из-за доброты ругали.

– Меня произвели два года назад на островном текстильном заводе, поверь, я знаю, о чем говорю.

Эрик невольно улыбнулся.

– Два года – это так мало…

– Достаточно для того, чтобы повидать, сколько в мире грязи.

– Все равно я очень боюсь Краба. Мне кажется, он даже… – Эрик смущенно запнулся, предполагая, что тряпка начнет над ним смеяться. Но та лишь закатила глаза.

– Он… что?

– Людоед. И когда я сделаю что-нибудь не так, он просто сварит из меня похлебку.

Тряпка секунду таращилась на Эрика, а затем вдруг разразилась таким хохотом, что бахрома затряслась во все стороны. – Это вовсе не смешно! А еще он называет меня Риком и тупорылым сухопутным.

Тряпка резко перестала смеяться и посуровела:

– Никогда не позволяй чужим людям глумиться над твоим именем. Его дали тебе родители. Если не будешь уважать себя и свое имя – другие безжалостно растопчут тебя.

Эрик виновато опустил голову. Сам не зная почему, но он чувствовал перед тряпкой смутное благоговение, как перед чем-то непостижимо мудрым. А еще ему стало тоскливо оттого, что родителей нет рядом.

– Я боюсь, что отец умер… – невпопад произнес он, снова готовый зарыдать. Но тряпка лишь строго пожурила его:

– Все люди имеют свойство умирать, глупо расстраиваться из-за неизбежного. Это раз. И потом, ты тоже уже однажды умирал: рождение – это маленькая смерть. Не горюешь же ты из-за того, что тебе перерезали пуповину? Это два. И наконец… – тряпка таинственно замолчала.

– Что? – поторопил Эрик, увлеченный рассуждениями новой подруги.

– Расстраиваться из-за непроверенной информации могут только дуралеи, что вполне подтверждает прозвище, данное тебе мной.

Эрик слабо улыбнулся. Почему-то эти слова успокоили его гораздо больше, нежели слезные причитания бочки.

– Скажи, тряпка, а ты разговариваешь со всеми людьми? – задал Эрик уже давно волнующий его вопрос. Он все никак не мог для себя определить: новые способности связаны больше с умственным помешательством, либо же с чем-то иным, не поддающимся никаким объяснениям.

– Я что, похожа на сумасшедшую, чтобы разговаривать с этими тупицами?

– Но… А как же я?

– Ты – это другое дело, – загадочно ответила она, впрочем, так и не разрешив его сомнения.

– А как тебя зовут, тряпка? – внезапно с любопытством спросил Эрик.

Насмешница захохотала, обнажая в улыбке черные полусгнившие зубы из бахромы.

– Вещи не стоят того, чтобы давать им конкретные имена, – наконец, произнесла она. – Относись к ним проще.

– Тогда я буду звать тебя Ряп, ты не обидишься?

– Конечно, я понимаю, что мой вид недостаточно хорош, но можно было все же придумать что-нибудь менее убогое? – живо возмутилась она. – Например, Нерида, Мюрюель, Амфитрита или же…

Теперь настала очередь Эрика смеяться. Его искренне позабавило, как тряпка искала себе подходящее имя.

– Давай ты будешь Кара? Это на островном наречии означает «друг».

Тряпка неопределенно пожала уголками.

– Что ж, пусть будет так. Только странно, что ты всерьез считаешь меня другом.

– Почему? – обиделся Эрик.

– Люди, выбирающие дружбу с вещами, как правило, одиноки. И несчастны.

– Может, Краб тоже несчастный?

Тряпка загадочно улыбнулась.

***

На следующий день Эрик шел в камбуз с какими-то новыми чувствами. Он еще сам до конца не осознавал, что именно поменялось. Перед ним привычно возникла широкая спина Краба – людоед никогда не поворачивался в ответ на его приближение. Кок вообще реагировал исключительно тогда, когда совершалась какая-то оплошность. В иные моменты кипящий котел занимал все его внимание.

– Подай-ка мне горох, Рик, – отрывисто приказал он. Но Эрик не двинулся с места. Еще вчера он бы немедленно кинулся выполнять поручение, но не теперь. Широкая спина застыла; прошло не меньше минуты, прежде чем неповоротливый Краб развернулся в его сторону. Пока происходило это действие, Эрик внутренне дрожал от страха. Мысль, что людоед сварит из него похлебку, показалась ему в этот момент более чем реальной. Замедленный поворот туловища осуществился благополучно, и выпуклые глаза Краба из-под набрякших век остро уставились на юнгу.

– Меня зовут Эрик, – громким голосом произнес смельчак и посмотрел коку прямо в лицо. – Я готов делать работу, любую, но терпеть, как меня называют тупорылым сухопутным, не намерен! – произнеся эти отчаянные слова, он весь сжался, ибо предположил, что, скорее всего, теперь ему не избежать жестокой трепки. Краб удивленно вытаращился на дерзкого отрока. Какое-то время прошло в этом молчаливом поединке, и, надо отдать ему должное, Эрик умудрился не опустить глаз. Затем вместо того, чтобы влепить пощечину, Краб неожиданно протянул ему половник, наполненный вонючей похлебкой, и вымолвил уже смягченным голосом:

– На, заслужил первый черпак.

С этого момента началась их если не дружба, то, по крайней мере, взаимная приязнь. А через некоторое время Эрик узнал, что и с предателями можно дружить.

Глава 5. Где чистая вода, там и рыба чистая

Памятка для людей, островная энциклопедия вымерших видов.

Что людям надо помнить о пикше ? Морская рыба семейства тресковых, близкий родственник трески, сайды и минтая. У каждой особи есть уникальное пятно над плавником. Эта рыба является плотоядным хищником.

Жизнь на судне представляла собой отлаженный механизм: у каждого человека-нагеля11 имелось свое предназначение. Но для Эрика оно заключалось преимущественно в уборке. Палуба должна быть вычищена песком так, чтобы блестеть на солнце, медные предметы отдраены, матросские койки накрепко связаны – все аккуратно сложено на своих местах. Эрика использовали во всех самых грязных и мерзких работах, а иногда моряки, издеваясь, специально разбрасывали личные вещи, чтобы лишний раз унизить новоиспеченного юнгу. Мальчику пришлось за короткое время освоить столько всего нового, что это едва помещалось у него в голове. Даже банальный поход в туалет сделался для него сущим испытанием: раньше он пользовался чистеньким и безопасным гальюном в капитанской каюте, а теперь ему приходилось посещать матросский. Расположенный на самом носу клипера, открытый шальным ветрам и водам, представляющий собой грязный грубо сколоченный куб с неопрятной дыркой посередине, он уходил прямо в пугающие зеленовато-неоновые недра Мусорного моря… А если какая-нибудь удалая дикула допрыгнет до этой самой дырки? Что и говорить, даже добраться до гальюна казалось непростым предприятием, особенно в сильную качку, когда вероломная палуба уходила из-под ног. Малейшая волна – и незадачливый матрос, желающий всего-навсего справить нужду, уже сверху донизу облит вязкой водой, в которой плавали кусочки мусора.

Грязь, побои, постоянные издевательства стали его печальной реальностью, в которой не осталось решительно ничего из прошлой жизни. Хотя нет, кое-что оставалось. И этокое-что Эрик планировал себе вернуть.

– Кара, я хочу пробраться в свою каюту! – решительным голосом заявил он как-то тряпке во время полуденного перерыва. Матросы отдыхали, забыв про его существование.

– А-ах, – назойливо встряла в разговор «Аурелия», хотя с ней Эрик не планировал советоваться, ибо та вела себя по отношению к нему, как совершенная наседка. – Тебя же поймают и побьют! Не делай этого, мой мальчик, у меня и так все паруса разрываются от жалости, когда я вижу твои жуткие синяки!

Но Эрик только раздраженно махнул рукой. Он ждал слов тряпки. Кара, впрочем, тоже скептически поджала бахрому.

– Не припоминаю, чтобы у тебя быласвоя каюта, – наконец, тягуче отозвалась она. Эрик заметно погрустнел.

– Да, я хотел сказать каюту капитана… Отец перед нашей с ним разлукой подарил мне книгу. Я должен ее выкрасть!

– Похвально, что ты интересуешься чтением. Но нельзя ли ее просто одолжить?

Эрик горько хмыкнул.

– Здесь никто со мной не желает общаться, если ты не заметила.

Кара пожала уголками.

– Но и ты, надо сказать, не особенно стремишься стать чьим-либо собеседником. Прячешься за сундуками, как рифовый акуленок, и скалишь всем зубы. Между тем я заметила, что ты не обделен женским вниманием.

– Это от кого же? – искренне удивился Эрик, пытаясь припомнить, кто мог быть на судне женского пола. Он уже познакомился с болтушкой-бочкой, жеманным клипером, веселыми шканцами12, дряхлой бабушкой-сундуком – но как-то странно употреблять ко всем этим предметам слово «женщина».

Тогда тряпка указала оборкой куда-то в сторону. Эрик перевел взгляд и вдруг заметил, что за ним самым наглым образом наблюдают. Пикша, дочка Калкана.Предательница. Когда на «Аурелии» произошел переворот и отца свергли, та не вступилась за него, а просто стояла и смотрела, комично выпучив глаза. Ему теперь до нее, как до точки Немо13. А ведь когда-то Пикша преданно смотрела ему в рот, участвовала в любых, даже самых сомнительных шалостях, стоило только попросить. Она обожала его, но теперь с легкостью переметнулась в стан врагов, впрочем, чего еще ждать от обыкновенной девчонки? И с какой стати она сейчас так пялилась на него? Еще не хватало, чтобы она заметила его увлеченную беседу с тряпкой.

– Ты ей нравишься, поверь старой рванине.

Эрик громко фыркнул. Это замечание показалось ему весьма сомнительным: от него сейчас воняло за версту, фиолетовые волосы спутались и висели как пакли, он был все время избит, из носа периодически текла кровь, пачкая и без того грязную одежду. Из былых излишеств у него остался лишь дорогой плащ – его вернули, чтобы он не простудился и не слег с лихорадкой. Зло прищурив глаза, Эрик уставился на девчонку: она, заметив его пристальный взгляд, вспыхнула, по цвету сделавшись похожей на коралл. Неужели в словах тряпки что-то есть?

– Попроси у нее книгу, она принесет, – лениво зевнув, предложила Кара.

– Вот еще, не буду я у нее ничего просить!

– Как знаешь. И сделай одолжение, когда будешь в следующий раз окунать меня в ведро, задержи там подольше, а то я уже давненько не принимала ванну.

Проговорив эту диковатую просьбу, тряпка невозмутимо прикрыла глаза-дырки, сделав вид, что спит. А Пикша между тем подбиралась все ближе к ним. Еще несколько шагов – и она пересечет границуего безопасной территории: единственного места, где он мог спокойно отдохнуть.

– Что ты здесь забыла? – раздраженно процедил Эрик, все никак не способный отделаться от мысли, что девчонка явилась невольной свидетельницей всех его унижений. А сейчас она вдобавок спала наего гамаке, укрывалась его собственным одеялом, питалась в капитанской каюте, а не из общего котла и, верно, неплохо себя чувствовала.

– Я просто гуляю по палубе, – вызывающим голосом ответила наглая девчонка. – Это теперь мой клипер.

– Моя, – механически поправил ее Эрик, вспомнив, с каким очаровательным женским кокетством «Аурелия» просила его протереть поручни на шканцах.

Пикша его, разумеется, не поняла.

– Кстати, ты теперь тожемой. Только странно, что мы больше не играем вместе.

– Лучше вали отсюда, пока я тебе не надавал по шее, – взвился Эрик, но она ничуть не смутилась, только задорно улыбнулась. Пикша ему не нравилась; его привлекали девочки поинтересней. Она была тощей и пронырливой, как морской угорь, ее зеленые волосы, выцветшие на солнце, лохматились на голове, подобно гнезду чайки. Пикша была ужасно неопрятной, ходила в дырявых штанах и полузастегнутой рубахе;