Огненный Ключ

Огненный ключ

Тьма непроглядна и бесконечна, и только огонь наших сердец освещает нам дорогу сквозь нее.

Из правил Ходящих через Тьму

Книга 1 .Огненный ключ. Пролог

– Вас что-то смущает? – нетерпеливо спросил Заказчик.

– Оплата достаточно щедра, но информации слишком мало, – ответил Ищейка. – Точно, что известен только возраст и пол ребенка? Никаких описаний внешности, никаких примет?

– Абсолютно точно. Изображения ребенка в младенчестве вряд ли вам помогут.

– А объяснение, к чему такая срочность, если тринадцать лет этот ребенок был никому не нужен?

Заказчик задумался. Нетерпеливо побарабанил пальцами по столу – свечи в массивном канделябре вдруг вспыхнули ярче, огни отразились в ярко-желтых глазах. Ищейка испуганно отпрянул от их взгляда, нервно облизнул длинным языком заострившиеся в один миг клыки. Заказчик хмыкнул, чуть прикрыл тяжелые веки, и пламя его глаз потускнело, остались просто отблески свечей. Сказал задумчиво:

– Предполагалось, что ребенок мертв. Теперь же, когда из Пустого сектора пришел зов Огненного проводника, очевидно, что это не так.

– Позвать Проводника мог кто-то другой?

– Мог, – неохотно согласился Заказчик. – Но маловероятно. Как известно, зов содержит некоторые фамильные черты, по которым специалист с достаточной точностью определяет его принадлежность.

– Значит, срочность объясняется тем, что когда Проводник будет воплощен, ребенок может опять сбежать?

– В том числе. Но в первую очередь опасность в том, что зов был услышан не только нами, и ребенка будут искать другие. Нельзя допустить, чтобы они нашли его раньше нас.

Глава1. Разговоры с деревьями и под водой

– Улица профессора Попова, – сказал водитель, – следующая остановка…

– Пойдем, – спохватилась мама и дернула Серафиму за руку, – нам выходить.

Они едва успели выскочить. Троллейбус, хлопнув дверьми, пополз дальше, а Серафима удивленно покосилась на маму. Та была непохожа сама на себя. Задумчивая, даже рассеянная, с мечтательной улыбкой она оглядывалась вокруг. Такой мама бывала иногда во время работы, когда погружалась в какой-нибудь перевод, который ей особенно нравился. А на улице, в транспорте, а тем более – в новых городах – мама всегда была собрана и сосредоточенна.

– Я тебе сейчас покажу Ботанический сад, – сказала мама. – Знаешь, его заложили еще в восемнадцатом веке. А потом он едва не погиб. В блокаду его разбомбили, от оранжерей остались одни осколки, многие растения погибли – в основном не от бомб, конечно, а от холода. Люди сами умирали. Такое жуткое время было, Светлячок. Голод, холод, бомбежки. Никому не было дела до тропических цветов. Но люди все равно пытались их спасти. Небольшие растения забирали в свои квартиры, остальные – перенесли в единственную целую оранжерею и грели ее кострами. Дома промерзали насквозь, люди умирали от холода и голода, но они спасали не себя, а растения. И спасли. Сад выжил. Его хотели закрыть уже потом, после войны. И опять его сумели отстоять. Это чудесное место, Светлячок. Зеленый оазис в центре города. Я его очень любила, – мама мечтательно улыбнулась. – Сначала я приходила сюда с бабушкой. Потом – сама. Там хорошо дышится и думается, мысли и чувства приходят в порядок. У меня там есть любимые деревья, я тебя с ними познакомлю.

Серафима удивилась – как это можно познакомить с деревьями? Но покосилась на мамину улыбку и пока не стала спрашивать.

***

Ботанический сад и правда, оказался интересным. Улицы с высокими домами, шумные машины, грязь, пыль и плохой воздух – и вдруг, за коваными воротами, начинается совершенно другой мир. Зелень и тишина, петляющие между елок и каких-то диковинных сосен дорожки, хрупкие купола оранжерей…

Мамин знакомый дуб стоял возле небольшой протоки, заросшей камышами и ирисами. Через протоку был перекинут совершенно сказочный горбатый мостик.

Мама, улыбаясь, подошла к дубу, положила ладонь на ствол с бугристой темной корой. Как будто и, правда, здоровалась.

Серафима тоже подошла ближе, осторожно потрогала жесткий резной лист. Спросила:

– Как это можно познакомить с деревом?

– Понимаешь, Светлячок, – сказала мама, – вот ты чувствуешь и понимаешь животных, да? А я так же чувствую растения. Они, видишь ли, тоже живые. Только им еще хуже приходится в нашем, человеческом мире. Животные еще могут как-то протестовать и защищаться. А цветы, деревья … они даже убежать от нас не могут. Только умереть, если уж совсем невыносимо. Или расти и цвести, если им хорошо. И да, они умеют чувствовать, радоваться или огорчаться. И любить, и помнить. Как люди. И даже лучше, чем многие люди.

Мама вздохнула, отвела ладонь и посмотрела наверх, где в бледной синеве осеннего неба покачивались от ветра дубовые листочки на могучих ветвях.

– Ты мне никогда не говорила… – растерянно пробормотала Серафима, – и ты не говорила, что веришь мне насчет зверей! Остальные считают, что я все выдумываю, а ты… оказывается, ты тоже умеешь понимать, только цветы!

– Ну, – мама весело хмыкнула, – не такая уж это хитрость. Все могли бы понимать животных или цветы, если бы только захотели. Хотя бы приблизительно. Штука в том, что людям это обычно не особенно надо. Они и друг друга-то не всегда понимают. Кстати, я тебе никогда не говорила, что ты выдумываешь. Я тебе верю, Светлячок.

– А почему… почему у нас никогда не было цветов? Они ведь тебе нравятся, я всегда знала, что ты их любишь…

– Например, потому, что цветы нельзя перевозить через границу. Совершенно глупый закон, да.

Мама отступила от своего знакомого дерева, присела на лавочку напротив и похлопала по ней рукой, приглашая Серафиму присоединиться.

– Ветер, птицы, семена летают себе, не зная границ. И земля у нас всех одна, – продолжила мама, – а люди эту землю разделили заборами и колючей проволокой и придумали правила одно нелепей другого, кому можно перейти из одной загородки в другую, а кому – нельзя. И что можно с собой взять, а что нельзя. И если вдруг у тебя есть любимый цветок, или оставляй его тут в чьих-нибудь чужих и хорошо, если добрых руках, или уж оставайся сам на одном месте навсегда.

– А собаку? – тут же спросила Серафима. – Собаку ведь можно через границу?

– Можно, хотя и непросто, особенно с некоторыми границами.

– Тогда почему…

– Потому что мы с тобой путешествуем налегке.

– Хотя бы маленькую? Совсем-совсем малюсенькую?

– Серафима, – строго сказала мама, – мы уже сто раз говорили с тобой насчет собак. Я знаю, что ты хочешь, но у нас с тобой такая жизнь, что собаку нельзя. И даже птичку или рыбку.

«А почему у нас такая жизнь? И когда она станет не такая, а какая-нибудь другая? – хотела было спросить огорченная Серафима. Но посмотрела на мамино лицо – и не стала. Потому что знала, что ничем такие вопросы не закончатся. Мама никогда на них не отвечает, и ничего не объясняет. Как будто Серафима дура. Или слишком маленькая, чтобы понять. Или как будто это такая тайна, которую мама не хочет никому раскрывать. Или не может.

А на обратном пути Серафима вдруг разглядела название проспекта, на котором они ждали транспорт до дома.

– Каменностровский? – удивленно спросила она. – Это ведь… Тот самый?

Мама развернулась, крепко взяла Серафиму за плечо. Ее взгляд стал встревоженным и строгим, улыбка исчезла.

– Даже не думай, – сказала она. – Помнишь, о чем мы договаривались?

– Никогда не проверять этот адрес из любопытства, – пробурчала Серафима и снова покосилась на табличку с названием проспекта. Нужный дом должен быть где-то совсем недалеко. Может приехать сюда как-нибудь потом, посмотреть хотя бы одним глазком? Что плохого, если просто пройти мимо?…

– Серафима! – строго позвала мама, заглядывая в глаза и, кажется, читая все мысли девочки. – Ты хорошо помнишь?

Серафима вздохнула и послушно договорила:

– Я могу пойти по этому адресу только тогда, когда возникнет необходимость. Только в крайнем случае. Ма, и как я узнаю, что возник этот самый случай?

– Очень надеюсь, что он не возникнет, – сказала мама и так посмотрела на Серафиму, что расспрашивать дальше не захотелось.

– Ма, ну я правда не пойду туда из любопытства, – сказала Серафима, смутившись под требовательным взглядом мамы. – Я ведь обещала.

– Я знаю, – мама, наконец, улыбнулась, легонько обняла Серафиму за плечи, – я тебе верю, Светлячок. И ты мне верь, ладно? Так надо. Я знаю, что тебе хочется посмотреть, что там. Особенно теперь, когда мы тоже живем в этом городе. И взрослый бы не утерпел, а детям еще сложнее справиться с любопытством. Но я верю, что могу на тебя положиться. Если ты нарушишь обещание, очень подведешь не только меня, но и… еще одного человека.

– Я не нарушу!

– Конечно, – мамина рука расслабилась на плече Серафимы. – Я тебе верю.

Серафима и правда не собиралась нарушать обещание. Она не хотела врать маме или подводить ее. Но если немного недоговаривать – это ведь не врать?… К тому же мама, например, постоянно не договаривает и ничего не объясняет. Хотя Серафима уже достаточно взрослая, чтобы понять все, что угодно.

Она обойдется без этого адреса. Но все равно разгадает тайну, которую мама от нее скрывает. Потому что теперь у нее есть Ключ.

***

Вечером у нее все валилось из рук. Сначала Серафима уронила ложку, потом едва не насыпала заварку в вазочку с клубничным вареньем, а после этого чуть не облилась чаем.

Мама наблюдала за ней, задумчиво изогнув бровь. Потом спросила:

– Что, волнуешься перед новой школой?

– Угм-ум, – невнятно ответила Серафима, быстро надкусила блинчик, чтобы не сболтнуть чего-нибудь лишнего, обожгла язык, зашипела, торопливо глотнула чая и закашлялась.

– Ну что ты, – мама встала, обошла стол, обняла Серафиму за плечи. – Не грусти, Светлячок. Это просто новый учебный год. Просто новый класс. Ничего особенного, да? Ты найдешь там новых друзей, и все будет хорошо.

– Угу, – вздохнула Серафима. Врать маме было непривычно, неловко и даже противно. Ладно, пусть не врать, а только недоговаривать, но… Особенно когда мама вот так ласково гладила ее по голове и называла «Светлячок». Как в детстве, когда Серафима была совсем маленькая и ей иногда снились страшные сны, от которых она плакала. Тогда мама садилась рядом, вот так же гладила дочь по голове, и говорила: «тихо-тихо, Светлячок, не бойся темноты, я с тобой.» И темнота, и мрачные тени, и клочья страшных снов, которые выползали из нее и пугали маленькую Серафиму – все отступало перед маминым мягким голосом и прохладными руками, гладившими горячий лоб девочки.

То есть, у Серафимы и раньше была одна тайна от мамы, но не такая уж страшная. По крайней мере, по мнению Серафимы. Просто она кое-что маме не рассказывала. А теперь появилась Тайна. Даже две – если считать предстоящую Ночь рождения.

Побег из дома вряд ли можно считать незначительным нарушением правил. Серафима уже была готова от всего отказаться – но деваться было некуда. Во-вторых, она уже дала обещание Оксанке, и та обидится, если с Ночью рождения ничего не выйдет. Хотя Ксанке можно было бы и объяснить, если что – сказать, что все сорвалось, потому что мама все узнала и пресекла. Но главное – было «во-первых». А во-первых, Серафиме нужен был совет Ксанки.

Оксанке она позвонила из ванной. Включив предварительно душ посильнее.

– Ух ты, – обрадовалась подруга, – привет! Вы уже приехали? А чего шумит? Дрель? Ремонт что ли делаете?

– Это не дрель, а вода, – ответила Серафима.

– Вас соседи что ли заливают? – изумилась Ксанка. – Ничего себе громко. Прямо водопад. Тебя там спасать не надо? У нас лодка надувная есть.

– Не водопад и не соседи. Я тебе просто из душа звоню.

– А зачем?

– Это такой прием шпионский, – объяснила Серафима. – Вода шумит, и снаружи не слышно, что я говорю.

– Мне тебя тоже не слышно, – заметила Ксанка. – Почти.

– Ну, у этого способа есть свои недостатки, – Серафима смутилась и немного прикрутила воду.

– Ты где это вычитала? В романе про шпионов? Интересный? Как называется? Дашь почитать?

– Неинтересный. И не про шпионов. Муть какая-то реалистическая. Про любовь. То есть про нелюбовь.

– Это как? – удивилась Ксанка.

– Ну, один дядька разлюбил свою жену и начал ей изменять. А может, не совсем разлюбил, потому что он все время переживал. Все пять страниц, пока я читала. А потом мне надоело, и дальше я не знаю, что.

– Чего-чего он пережевывал? Страницы? – переспросила Ксанка. Наверное, она плохо расслышала сквозь шум воды. Но неожиданно получилось очень точно – потому что в той книжке действительно очень долго пережевывалось одно и то же.

– Да нет. Мысли он разные пережевывал. Я тебе потом расскажу, если захочешь.

– Не, не хочу. Я уже поняла, что муть. Мысли еще жеваные – фу. А шпионские способы тут при чем?

– А, так это дядька от жены прятался в душе, когда любовнице звонил. Чтоб не слышно было. Я правда не поняла, зачем это все надо. Чего он просто к ней не ушел. Он же вроде взрослый. Это дети не могут сами из дома уходить, даже если очень хочется. А если вырос – иди куда хочешь. Вот если я от мамы в душе прячусь, это еще нормально, а когда взрослый дядька от жены – это как-то тупо. Взрослые иногда такие придурки!

– Да мальчишки вообще придурки, – мрачно заметила вдруг Ксанка, – и взрослые тоже. Я вот, например, замуж никогда не выйду.

– Правда? – удивилась Серафима. В последний раз когда они обсуждали эту тему, Ксанка собиралась замуж за Леголаса из «Властелина колец«. Ну, разумеется, когда вырастет. Интересно, как ее успел разочаровать Леголас за такое короткое время, учитывая, что с Ксанкой он лично был незнаком?

– Это ты от мамы сейчас в душе прячешься? – спросила Ксанка, – значит, она тебя не отпускает ко мне на День рождения?

– Не отпускает, – соврала Серафима. На самом деле, она не спрашивала. Просто заранее знала, что мама не отпустит. Еще и разозлится, что Серафима несмотря на запрет, до сих пор общается с Ксанкой. Лучше пусть мама не знает.

– Но я приду, – поспешно добавила Серафима.

– Правда? – обрадовалась Ксанка.

– Только не на День рождения, а на ночь рождения.

– Как это?

– Ну я приду к тебе уже поздно вечером. И можем еще раз отметить твой день рождения только уже ночью. А чего, новый год можно, а чем хуже день рождения? Он тоже раз в году.

– А классная идея, – одобрила Ксанка. – Целых два раза праздновать день рождения! То есть, ночь. В общем, какая разница? Я попрошу бабушку второй торт испечь.

– Да не надо, куда нам на двоих целый торт…

– Надо-надо, знаешь, какие бабушка торты делает? По специальному секретному рецепту. Со сметанным кремом, какао и орехами, обалдеть, как вкусно. Все, решено, торт точно будет. Так что обязательно приходи!

Серафима конечно пообещала, что придет. Но намекать Ксанке на предстоящий серьезный разговор не стала. Вдруг душ все-таки не достаточная защита их разговора? Мало ли кто может это услышать…

Насчет новой школы Серафима конечно тоже немного волновалась. Хотя она уже почти привыкла, что каждый год – новая школа. Но вообще, это здорово надоело. Жаль, что с мамой лучше на эту тему не заговаривать. Все равно ни о чем не договоришься. Она даже объяснять ничего не хочет. Отделывается дурацкими отговорками, что ей по работе надо часто переезжать. Серафима раньше в них верила, пока была маленькая. А теперь она не такая дура, чтобы не догадаться – это и правда, просто отговорки. Зачем переводчику текстов переезжать? При современных технологиях с такой работой, как у мамы, можно вообще жить в каком-нибудь глухом месте, например, в Индии. Или в сибирской тайге. Главное, чтобы там был интернет, чтобы мама могла переписываться с заказчиками и отправлять им работу. Лучше всего, конечно, на тропическом острове, чтобы всегда теплое море, фрукты – и никакой школы поблизости. В конце концов, можно ведь учиться как-то дистанционно, если надо. Но на такое мама точно не пойдет. В прошлом году Серафима было заикнулась на эту тему – нельзя ли обойтись каким-нибудь обучением он-лайн, а не тащиться опять в новую школу. Ну и конечно, ничего хорошего не получилось. Во-первых, мама устроила форменный допрос, почему это Серафиме не хочется идти в школу. А во-вторых, сказала, что ни о каком отшельничестве и речи быть не может, особенно сейчас. В таком возрасте нужно общение со сверстниками. Хорошенькое общение – если всех этих сверстников через год уже больше никогда не увидишь. То есть, некоторых сверстников лучше бы с самого начала не видеть – потому что всегда, всегда, в каждой школе и каждом классе находятся какие-нибудь уроды, от общения с которыми никакого удовольствия. И это – мягко говоря. Особенно они почему-то любят доставать новеньких. Мама говорит, что это совершенно нормально, и что, мол, так всегда – это естественный процесс встраивания в иерархическую структуру незнакомого коллектива. Что такое иерархическая структура, мама еще давно объяснила на примере картинки древнеегипетского общества. Это когда сверху – фараон, потом всякие приближенные, которых он попирает ногами, а внизу, совсем меленькие, как букашки – рабы в очень скромных передничках вместо одежды. Вот уж спасибочки, очень хочется встраиваться в такую структуру. Чтоб тебя кто-то ногами попирал. К тому же, фараон в школьном обществе – обычно какой-нибудь придурок. Или местный хулиган с бандой шестерок, или самый воображала, сынок или дочка богатеньких родителей. А вокруг этого фараона, как и положено по этой самой структуре, вьется толпа придворных и прочих подпевал. И они с удовольствием всей толпой начинают пинать каждого новенького, опасаясь, что он кого-то из них вытеснит с выгодного придворного или подпевального места. В общем, нормальные люди от такой структуры держатся подальше. Но пока ты докажешь всем подпевалам, что они тебе сто лет не нужны вместе со своей иерархией и дурацким фараоном, и пока разберешься, где тут нормальные люди, с которыми можно дружить – тут обычно год и заканчивается. И снова-здорово – начинай все сначала на новом месте. Но маме это объяснять бесполезно. Она считает, что Серафиме это полезно. Учиться встраиваться в иерархии разных обществ, и быстро определять в них нормальных людей. Маме, конечно хорошо так рассуждать. Ей-то никуда встраиваться не нужно. Сидит себе спокойно дома, переводит китайских поэтов, которые, кстати, уже двести лет, как вымерли – то есть, с их стороны претензий никаких точно не будет. А издатели и так друг с другом за маму дерутся – столько языков, сколько она, наверное больше никто не знает. И так хорошо художественные тексты никто не умеет переводить. Тем более – поэтические. Серафима подглядывала несколько раз восторженные отзывы о маминой работе. Ее постоянно зовут в штат разных издательств, а она не соглашается. Не хочет, наверное, встраиваться в эту самую иерархию.

Глава 2. Ночь рождения.

Есть совершенно не хотелось. Тем более, впереди был торт по секретному рецепту. И главное – серьезный и тоже секретный разговор. А вдруг Ксанка тоже подтвердит подозрения Серафимы? И что тогда делать?

Серафима заставила себя дожевать второй блинчик под внимательным взглядом мамы. Блинчики, конечно были очень вкусные. Мама, наверное, их специально сделала для Серафимы, потому что знала, как та их любит. От этого Серафиме еще больше стало стыдно.

Ладно, будь что будет. Если мама сама догадается или раскроет побег – тогда и придется признаваться про Ночь рождения и Ксанку. Наверное, этого хватит для объяснения волнения и ночного побега. А про ключ Серафима рассказывать все равно не будет. Где-то в книжках про разведчиков Серафима читала насчет двойных легенд. Когда тебя раскрывают, то есть, раскалывают твою легенду, под которой ты живешь, наготове должна быть вторая легенда, которая уже содержит часть правды, для достоверности. Но, ни в коем случае, не всю. А под ней может быть еще одна легенда, и так далее. Как матрешки, вложенные одна в другую. Пока не раскроешь одну – не догадаешься, что внутри спрятана вторая. Интересно, как эти разведчики сами в своих легендах не запутываются? Серафима всего неделю скрывает от мамы свои подозрения и ключ – но уже вымоталась до ужаса. И ей все время кажется, что мама сейчас обо всем догадается.

Серафима встала из-за стола, чувствуя, как ключ будто прожигает карман халатика. А что это у тебя в кармане – сейчас спросит мама. Как Горлум у Фродо.

– Я это …пойду спать, – Серафима ненатурально зевнула и встала, придерживая ладошкой опасный карман.

– Хорошая идея, – одобрила мама. «А что это у тебя в кармане?» Серафима вздрогнула, взглянув на маму. Нет, послышалось. И Серафима быстро, пока ключ не прожег карман и не выпал на пол, вышла из кухни.

Чтобы не вызвать подозрений, Серафима умылась, как обычно, почистила зубы, даже якобы почитала немного перед сном – хотя так ничего и не поняла из книжки, прочитав одну страницу несколько раз. Потом выключила свет и улеглась в кровать, изображая, что спит. Дождалась, когда мама заглянет в комнату, и после этого еще немного тихо полежала под одеялом, спокойно дыша, как будто мама до сих пор могла ее слышать. А потом откинула одеяло и прислушалась. Надо было дождаться, пока мама сядет за свой перевод – тогда она увлекается, и может ничего не заметить. Серафима прокралась к двери, приоткрыла маленькую щелочку. В новой квартире пока ориентироваться было немного непривычно, хотя она и была похожа на старую – мама всегда выбирала такие. Чтобы одна комната для Серафимы, вторая – мамина, спальня и одновременно рабочий кабинет, и третья – общая, гостиная.

На кухне зашумел чайник, потом зазвякала посуда – мама составляла на поднос мисочку с медом, чашку и большой чайник с зеленым чаем, чтобы отнести это все себе в комнату. Серафима выждала, пока мама пройдет по коридору, потом тихонько выглянула и увидела, как под дверью засветилась голубоватая полоска – значит, мама включила компьютер, села за свой перевод. Теперь она там долго будет работать, не отвлекаясь.

Серафима тихонько оделась, потом затолкала покрывало и запасные подушки под одеяло – так, чтобы было похоже на спящего человека, и подкралась к окну. Мама всегда снимала квартиры на первом этаже. И всегда проверяла, есть ли окнах решетки, и хорошо ли они открываются. Это было кстати, одной из странностей, на которые Серафима раньше не обращала внимания, а с недавнего времени стала замечать и добавлять в мысленный список. И список этот получался уже довольно большой. А выводы из него получались тем более странные и даже пугающие. Именно их Серафима и собиралась обсудить с Ксанкой – потому что больше никому она довериться не могла. Это и было основной причиной отчаянной ночной вылазки, на которую Серафима, наверное, не решилась бы просто ради ночи рождения – и даже ради торта по специальному рецепту.

Серафима очень аккуратно и тихо открыла окно – оттуда сразу повеяло еще теплым августовским ветерком – и на всякий случай изучила темный ночной двор, не наблюдает ли кто за ее побегом. Пока в том, что она делала, не было ничего криминального – подумаешь, открыла окно, может ей стало жарко. Во дворе никого не было. Странно, такой симпатичный тихий летний вечер, предпоследний перед первым сентября – и никто не гуляет. Ни влюбленных парочек, ни компаний, ни одного даже какого-нибудь завалящего собачника. Одним словом, ни одного повода отступить. Ладно, если так долго тут торчать, можно действительно дождаться кого-нибудь, кто все испортит. Теперь нужно было открывать решетку, и это уже никак было бы не объяснить – если вдруг мама застукает ее за этим занятием. Замок щелкнул почти беззвучно. Мама как раз накануне смазала все замки маслом – вот, кстати, еще одна странность – как будто она сама предполагала вот так выбираться из дома по ночам, пока Серафима спит. А может, и выбирается? Включает компьютер, ставит рядом поднос с чаем, а сама… Серафима вздрогнула и отчаянно заозиралась, выбираясь из окна во двор – ей вдруг показалась, что она сейчас угодит прямо в мамины распахнутые руки. Это куда ты интересно собралась, Светлячок? – строго спросит мама. – Ничего не хочешь мне рассказать?

Кроссовки мягко спружинили о землю под окном, Серафима нервно огляделась и перевела дух. По-прежнему, вокруг никого не было. Только темные кусты, откуда вдруг метнулась какая-то тень – Серафима едва сдержала вскрик – и увидела улепетывающую кошку. Кажется, та испугалась больше девочки. С трудом дотянувшись до окна, Серафима закрыла решетку снаружи. Удобно все-таки первый этаж. Интересно мама поэтому его выбирает? Пригибаясь, Серафима прокралась под освещенным маминым окном, каждую секунду ожидая рассерженного окрика, а потом, распрямившись, припустила рысью к подворотне, надеясь, что еще успеет на какой-нибудь последний троллейбус.

С троллейбусом повезло, и до Ксанкиного дома Серафима добралась без приключений – благо, Ксанка, подробно объяснила дорогу.

Ксанка, видно ее ждала, потому что дверь открылась сразу после звонка. И тут же на Серафиму бросилось что-то огромное и рычащее.

– Герда, фу! – закричала Ксанка, схватила собаку за ошейник и оттащила ее от испуганной Серафимы. – Свои! Ну вот, – огорченно добавила она, – я думала, она тебя узнает.

– Это Герда? – удивленно спросила Серафима, – Герда? Ого, вымахала…

Серафима протянула руку, не обращая внимания на испуганный вскрик Ксанки. Овчарка ткнулась носом в ладонь, неуверенно вильнула хвостом – и через секунду Серафима уже хохотала, обнимая огромную мохнатую псину за шею, а та облизывала девочке щеки, отчаянно виляя хвостом и тихонько поскуливая.

– Эй, эй, – немного ревниво пробурчала Ксанка, – ну, хватит! Герда! Ты даже мне так не радуешься, свинская собака! Гляди-ка, узнала все-таки. Кстати, мы с тобой тоже четыре года не виделись. Привет, Серафима.

– Извини, – ответила Серафима, улыбаясь до ушей. Она обожала собак, и они отвечали ей тем же, даже незнакомые, даже самые свирепые. Серафима была уверена, что ни одна собака не сможет причинить ей вреда – собственно, пока так оно и было. Жаль, что мама никак не разрешала завести ей собственную собаку, несмотря на постоянные просьбы и даже мольбы. – Я тебя очень рада видеть!

– Меня или Герду? – уточнила Ксанка, усмехаясь.

Серафима поднялась на ноги, Герда завертелась вокруг, тыкаясь носом в руки. Серафима погладила ее по загривку.

– Я помню, какая она маленькая была и смешная. А сейчас – ого, какой зверь. Красивая, обалдеть!

Герда виляла хвостом, не переставая, и умильно заглядывала в лицо Серафимы.

– Кстати, я тебя поздравляю с днем рождения! – спохватилась Серафима. – Вот, держи подарок.

– Здорово, что ты вспомнила, – хмыкнула Ксанка, но увидела подарок и заулыбалась, разглядывая большую яркую книгу. – Ого, спасибо! Про Тутанхамона! И с такими картинками!

– Я специально для тебя выбирала. Ты же Древним Египтом увлекаешься. Думала, тебе понравится.

– Очень нравится! – Ксанка пролистала несколько страниц, кажется, с трудом сдерживалась, чтобы не начать читать прямо сейчас. – Ладно, пойдем, чего мы тут в коридоре стоим. Там уже тортик порезан. Я еще только самую капельку попробовала.

Тут из кухни выглянула Ксанкина бабушка в длинном платье в цветочек и голубом переднике. Серафима ее сразу же узнала, кажется, за четыре года она ни капельки не изменилась. Такие же ясные светлые глаза, седые волосы, собранные в аккуратный клубок на затылке, и приветливая улыбка на морщинистом загорелом лице.

– Это Серафима, ба, помнишь, я говорила? Она у нас переночует. И мы с ней еще отметим мой день рождения. Потому что они только что приехали, еще даже вещи не разобрали! – все это Ксанка протараторила без единой запинки, как будто придумала заранее.

– Здравствуй, Симочка, – улыбнулась старушка, – как ты выросла, похорошела, совсем взрослая! И красавица!

– Здравствуйте! Спасибо, – смущенно отозвалась Серафима. Не так уж она и выросла. Среди одноклассников она почти всегда оказывалась самой маленькой, за что ее, в том числе все время дразнили. И уж точно, не красавица. Глаза серые, волосы тоже – какого-то мышиного цвета, лицо – самое обычное. Да еще веснушки на носу. Хотя, казалось бы, откуда. В общем, ничего особенного. Кроме веснушек. Вот Ксанка – симпатичная. Блондинка, с золотистой толстой косой, зелеными глазами, которые, впрочем, Ксанка зачем-то прятала под очками, и очаровательной улыбкой, с ямочками на щеках.

– Пойдем, пойдем! – Ксанка дернула подругу за рукав, – там уже чай остывает!

Тортик оказался и правда, потрясающим. Сметанный крем и нежнейший бисквит с орехами просто таяли во рту. Серафима не заметила, как умяла два куска подряд.

– Уф, – сказала она, откидываясь на спинку стула и сожалением глядя на недоеденный торт. – Надо сделать перерыв.

Девочки налили себе еще по чашке чая и пошли в Ксанкину комнату смотреть кино. Конечно же, «Властелина колец». Именно этот фильм они смотрели четыре года назад, в маленькой деревушке под Псковом, где впервые встретились и подружились раз и навсегда. Ксанка жила там с бабушкой, а Серафима приехала с мамой, провести лето после третьего класса. Получилось так, что мама сняла дом как раз рядом с домом Ксанкиной бабушки. По вечерам девочки смотрели «Властелина колец», на стареньком плеере и маленьком телевизоре с еле различимыми цветами – всего по полчаса, бабушка больше не разрешала, она считала, что это все очень вредно для глаз. Каждый раз история обрывалась на самом интересном месте, девочки хором упрашивали бабушку «еще пять минуточек», добрая бабушка соглашалась и они смотрели еще пять минуточек. А потом играли в «продолжения» сказочной истории, наряжаясь в эльфийские плащи из старых занавесок. Герда – тогда игривый толстолапый щенок – принимала в театрализованных представлениях живейшее участие, с энтузиазмом исполняя самые разные роли – то белого коня принцессы Арвен, на котором та спасала Фродо от черных всадников, то дракона, то самого Саурона. Игра продолжалась даже когда девочки ходили с бабушкой в лес за грибами, или ягодами, или купаться на речку. Дремучие окрестные леса, цветущий луг возле деревни с пыльной грунтовой дорогой по краю, заброшенный дом на окраине – все превращалось в пейзажи волшебного Средиземья, а каждый день – в необыкновенное приключение.

Это было самое лучшее и чудесное лето в жизни Серафимы. Потом они с мамой ездили во многие интересные места – на побережья разных морей, в города разных стран, сами названия которых звучали, как музыка – Париж, Мадрид, Барселона, Венеция, Рим… Но нигде Серафиме не было так хорошо, как в то лето в маленькой деревушке под Псковом…

Серафима потом упрашивала маму снова вернуться туда – пусть не на все лето, а хотя бы ненадолго, потому что Ксанка с бабушкой жили там каждый год с июня по август. Но так ничего и не получилось. А потом мама узнала, что Серафима продолжает переписываться и перезваниваться с подругой, и надеется встретиться с ней – например, в Питере, где Ксанка, собственно жила и училась в школе. И мама вдруг очень рассердилась. Сказала, что этой встречи не будет, и велела Серафиме прекратить все общение с Ксанкой. Я тебе запрещаю – сказала она. И даже не стала объяснять, почему. Так строго она почти никогда раньше не говорила. Серафима даже немного испугалась. И сделала вид, что послушалась. И дальше переписывалась и перезванивалась с Ксанкой втайне от мамы. В конце концов, в век информационных технологий это не так уж сложно. А теперь Серафима с мамой сами приехали жить в Питер, и теперь, наконец, можно было встретиться с Ксанкой не в скайпе, а на самом деле.

Девочки сидели на пушистом ковре, среди подушек, пили чай и смотрели волшебную историю про храбрых маленьких хоббитов, прекрасных эльфов и отважных людей. Герда дремала возле двери, иногда приоткрывая один глаз, чтобы проверить, все ли в порядке и не пора ли защищать хозяйку и ее гостью от лязгающих мечами воинов на экране. Когда Арагорн повел хоббитов в Ривенделл, в комнату заглянула бабушка:

– Девочки, я иду спать. А вы не засиживайтесь долго, уже поздно.

– Ба, завтра же воскресенье! – умоляюще сказала Ксанка. – И мы сто лет уже не виделись!

– Ну ладно, тогда посидите еще немного, – улыбнулась бабушка.

– Спасибо, ба! Я тебя люблю! – заулыбалась в ответ Ксанка.

– Спасибо! – добавила Серафима. – И за тортик! Просто замечательно вкусно!

– Подлизы, – усмехнулась бабушка с довольным видом и закрыла дверь.

– У тебя самая лучшая в мире бабушка, – сказала Серафима.

– Ага, – согласилась Ксанка.

И они опять вернулись к приключениям хоббитов. Серафима, улыбаясь, лежала на пушистом ковре, иногда делая глоток-другой уже остывшего, но все равно вкуснейшего чая, и думала, что вот так и выглядит счастье. Свой уютный дом, где пахнет выпечкой, а не съемное чужое жилье. Любящая бабушка, которая печет вкуснейшие тортики и разрешает иногда засидеться допоздна за интересным фильмом. Школа, в которой учишься год за годом, каждый раз возвращаясь в знакомый класс. Друзья, знакомые, приятели. Родной город, из которого не надо уезжать. Своя собака. Какая все-таки счастливая Ксанка. И как было бы здорово, если бы они были сестрами и могли разделить эту замечательную, чудесную жизнь на двоих…

– Ты чего улыбаешься? – спросила Ксанка.

– Я подумала, здорово, если бы ты была моей сестрой, – решилась поделиться с ней своей мечтой Серафима и настороженно посмотрела на подругу – а вдруг той совсем не понравится эта идея?

– Ага, – сразу же согласилась Ксанка. – Я бы тоже так хотела. А давай, как будто мы сестры? – сразу же предложила она. Так, как четыре года назад говорила: а давай как будто ты Фродо, а я Арагорн – и мы идем в Ривенделл. И все сейчас же получалось так, как она хотела. Бабушкин огород превращался в Шир, а ближний лес – в чудесный и невероятно загадочный Ривенделл. Как будто Ксанка была настоящей волшебницей и умела вот так, по собственному хотению, превращать самые обычные вещи в сказочные.

– Давай, – сейчас же согласилась Серафима. Так, как она раньше соглашалась стать Фродо или Гэндальфом. И только потом уточнила: – А как?

– Ну, ты можешь считать, что это твой дом тоже. Приходи, когда хочешь. Бабушка не будет против.

– А твои родители?

– Они сейчас опять в экспедиции. Какой-то курган раскапывают. Они археологи, я ведь говорила? Все время пропадают в разных экспедициях. А когда вернутся, я тебя с ними познакомлю. Они классные, тебе понравятся.

Ксанка сказала именно так – тебе понравятся. А не наоборот. Как будто не сомневалась, что Серафима им понравится тоже и они разрешат Ксанке считать ее сестрой.

– А Герда тоже будет как будто нашей общей собакой? – спросила Серафима.

– Ты все это придумала из-за Герды, да? – хихикнула Ксанка и легонько ткнула Серафиму в бок кулаком. – Я так и знала.

– Ничего не только, – возмутилась Серафима, – мне еще очень понравился тортик твоей бабушки, – и, расхохотавшись, она увернулась от кулака Ксанки.

– Эй, – спохватилась Ксанка, – мы уже полфильма пропустили. Отмотаем? – она потянулась к пульту.

– Подожди, – остановила ее Серафима. Вздохнула. Теперь ей самой не хотелось затевать этот разговор и портить такой замечательный вечер. Но деваться было некуда. Особенно после того, как Ксанка предложила стать сестрами. Теперь она точно должна знать. – Я должна тебе кое-что рассказать.

– Знаю, – помрачнела Ксанка. – Твоя мама меня почему-то не любит, да? И запрещает тебе со мной дружить?

– Не в этом дело. То есть, в этом тоже, – Серафима сбилась. Она не знала, с чего начать. И поэтому, поколебавшись, выпалила сразу главное: – Понимаешь, тебе может быть опасно со мной дружить.

Глава 3. Расследование

– Почему это? – удивилась Ксанка.

Серафима вздохнула. Но деваться было уже некуда, поэтому она набралась решимости и быстро договорила:

– Потому что, кажется, мы с мамой какие-то эльфы, и еще – за нами гоняется мафия.

Ксанка выпучила глаза.

– Или не эльфы. А друиды. И не мафия, а спецслужба, – неуверенно добавила Серафима, смутившись под изумленным взглядом подруги. – Не знаю, что из этого всего хуже…

Ксанка решительно щелкнула пультом, останавливая фильм. А потом повернулась к Серафиме.

– Так, – сказала она. – Давай по порядку. Вы эльфы, которых разыскивает мафия?!

– Я точно не уверена, – замялась Серафима. – Звучит бредово, да?

– Еще как.

– То есть, я не знаю, что из этого правда. Может, мне вообще все кажется. Может, я сделала неправильные выводы. Но, понимаешь, слишком много странностей, и я не знаю, как еще объяснить…

– Так, – перебила ее Ксанка, – с выводами нужен системный подход. Погоди.

Она вскочила и подбежала к полкам возле стены. Герда забеспокоилась, подняла голову и встревожено посмотрела на хозяйку.

– Сиди, сиди, – махнула на нее Ксанка, копаясь на полках. Через минуту она плюхнулась обратно на ковер – с блокнотом и ручкой.

– Так, сейчас все систематизируем, – заявила она, перелистывая первые страницы блокнота, исчерканные какими-то сложными схемами. – Не обращай внимания, тут схемы погребальных камер в египетских гробницах. – Ксанка добралась до чистой страницы и, немного подумав, аккуратно вывела на ней заголовок: «Странности в жизни С.»

– С – это я? – растерянно уточнила Серафима.

– В секретных записях, особенно личных, нужно все важное зашифровывать, – объяснила Ксанка.

– Ты хочешь писать про мою жизнь там же, где рисунки этих самых египетских гробниц?

– А что? – удивилась Ксанка. – Что тебя смущает?

– Ну, это как-то…

– Если ты насчет того, что показывали в фильме «Мумия» – не бери в голову, там куча исторических неточностей.

– Я думала, там вообще все неточности. То есть, все выдумки.

– Ну… – неопределенно протянула Ксанка, – давай я тебе потом про это расскажу, а сейчас не будем отвлекаться. Значит, про какие странности ты говорила?

– Во-первых, – начала Серафима, вздохнув. Ей очень не хотелось обсуждать эту тему, но теперь деваться точно было некуда. – Во-первых, мы часто переезжаем.

– Это не преступление, – заметила Ксанка.

– Ну, да… Мама говорит, что это из-за ее работы.

– Вот! Тем более. Нормальное объяснение.

– Но она работает переводчицей, я же тебе говорила. Зачем при такой работе переезжать?

– Переводчицей чего? Знаешь, если это перевод каких-нибудь бизнес-переговоров, или сопровождение каких-то деловых людей…

– Она переводит художественные тексты.

– Ну, встречи с издателями…

– С издателями общается через интернет, по-моему, даже лично никогда не встречается. С авторами – тем более.

Ксанка задумалась.

– Вот! – радостно воскликнула она. – А, может, ей, например, нужна какая-нибудь соответствующая атмосфера? Не в смысле состава воздуха, а, знаешь, настроения.

– Атмосфера чего?

– Ну, этого самого художественного произведения. Вот сейчас она что переводит?

– Китайскую поэзию.

Ксанка опять задумалась.

– Мда, – согласилась она. – Тут точно не Китай. А может ей для этой поэзии нужна именно питерская атмосфера? Питер такой… э… поэтический. Если конечно не считать пробки и толкучку в метро. Это ни капельки не поэтично.

– Пробки и толкучка во всех больших городах, – махнула рукой Серафима. – Особенно туристических.

– Ладно, тогда это не учитываем. Еще Питер романтичный. Иногда печальный. Особенно когда дожди. Дождей тут много, ты, кстати в курсе? Тебе надо зонтик обязательно, а лучше не один, знаешь, что зонтики все время теряются? Ой, извини, я отвлеклась. Так это… китайская поэзия печальная?

– Я, в общем, не специалист, – засомневалась Серафима. – Я только немного из маминых переводов прочла. Она как бы странная. И философская, вот.

– Если философская, тогда точно печальная. В философии главная тема смысл жизни, а от этого всем сразу печально становится. Питер, знаешь, не только дождливый, но и очень философский. И кстати, ничего удивительно, дождь – это самая философская погода.

– Ага, особенно если зонтик потеряешь, – заметила Серафима.

– Точно! Вот так сразу и думаешь – быть или не быть? В смысле быть ли на первом уроке или прогулять? – хихикнула Ксанка.

– И часто ты прогуливаешь?

– Не, часто нельзя, можно нарваться, – вздохнула Ксанка. – Бабушка, конечно, добрая, и не будет очень ругаться, если что, но огорчится, а это, знаешь, еще хуже, чем если бы она ругалась. Ладно, мы отвлеклись. В общем, я к тому, что в Питере очень особенная атмосфера.

– Тогда может маме именно она и нужна для этой ее китайской поэзии, – неуверенно согласилась Серафима. И подумала – а если Ксанка права? И все странности на самом деле – ерунда? На самом деле, это было бы очень здорово. – Ладно, – решительно сказала она Ксанке, – давай я тебе сначала расскажу самую странность, из-за которой я сама начала все остальное вспоминать и как ты говоришь, систематизировать. Это случилось неделю назад, сразу как мы приехали сюда. Мы тогда поехали навестить мою бабушку.

– У тебя есть бабушка? – удивилась Ксанка. – Я не знала. Ты вроде не говорила?

– Я сама этого не знала, – вздохнула Серафима.

***

Когда Серафима была маленькая, она любила переезды. Потому что надеялась, что уж вот этот, следующий дом, будет действительно домом. А не очередной съемной квартирой, из которой придется опять уезжать через год. Но только она привыкала к новому месту – своей комнате, дереву, которое видно из окна, двору с качелями и горкой, зеленому парку в пяти минутах ходьбы, соседям, одноклассникам, местным собакам и котам; только у нее появлялись приятели и друзья – и опять приходилось собирать вещи и ехать неизвестно куда. Серафима пыталась протестовать. Плакала, бунтовала, даже устраивала истерики. Упрашивала и умоляла маму задержаться хотя бы еще на год или два – но мама была непреклонна. В такие моменты Серафима ее ненавидела.

А когда поняла, что все бесполезно – ничего не изменится, и они так и будут зачем-то кочевать с места на место, и ни один город и квартира не станут им домом, а только временным пристанищем, Серафима возненавидела и переезды. «Ну вот, – говорила мама, оглядывая очередное жилище, – вот наш новый дом.» «Вранье, – думала Серафима, – просто еще одна чужая квартира, из которой мы скоро уедем.» Место и люди, к котором нельзя привязываться, потому что скоро придется с ними расставаться.

Распаковывать вещи Серафима тоже не любила – и коробки долго стояли в углу комнаты, пока мама не напоминала о них. Какой смысл находить удобные места для любимого старого медвежонка-талисмана или красивых ракушек и камней с побережья – если это все равно временно? Самые противные – первые дни после переезда, когда все незнакомое и неудобное. Выходишь, например, из своей комнаты, чтобы выпить чая – и только повернув направо, спохватываешься, что теперь, чтобы попасть на кухню, нужно идти налево. А там – неудобный стол, не возле окна, а зачем-то посередине. И чайник не фарфоровый в цветочек, а дурацкий, пластмассовый. И вода в нем получается невкусная, будто отдающая гарью. Одним словом, никакого удовольствия от этого чая, лучше вообще его не пить.

Наверное, поэтому Серафима не сразу обратила внимание на странные звонки, которые начались в первые дни после этого переезда. Странные – потому что точно не по маминой работе. По работе мама всегда разговаривала спокойно, не повышая голос – и обычно там, где ее застал звонок. Иногда подходила к компьютеру, если надо было что-то там посмотреть, но никогда не запирала за собой дверь. А во время этих звонков мама быстро уходила в свою комнату и захлопывала дверь. И разговаривала то очень тихо, будто стараясь, чтобы Серафима не услышала, то сердито и громко. Серафима не подслушивала – к тому же через дверь все равно почти ничего было не разобрать. Но однажды расслышала отчетливое и гневное: «Не смей меня шантажировать!» Ого – испуганно подумала она. Наверное, они с мамой все-таки от кого-то прятались, так часто переезжая с места на место. А теперь этот кто-то их нашел. Пожалуй, пора готовиться к следующему переезду. Ну и ладно, все равно еще толком здесь обжились. Интересно, кто этот «кто-то»? Если обычно спокойная мама так нервничает – значит, очень нехороший и опасный? Значит, может придется не просто переезжать – а убегать? Вот удачно, что мама, как обычно при вселении в новую квартиру проверила, хорошо ли открываются решетки на окнах.

Но убегать не пришлось. Хотя мама в тот вечер была взвинченная и сердитая – поэтому Серафима не решилась ее расспрашивать. А утром мама вдруг заявила, что они едут навестить бабушку.

– Какую бабушку? – удивилась Серафима. – У меня есть бабушка?

– Раз мы к ней едем, значит – есть.

– А почему мы раньше ее навещали? И почему ты не говорила, что…

– Раньше, – неохотно сказала мама, было видно, что ей не хочется это обсуждать, – мы жили далеко и не могли к ней приехать. А еще раньше мы жили вместе с ней, но ты наверное не помнишь, тебе было три года, когда мы с тобой уехали.

– А почему…

– Значит так, – перебила мама, – мы съездим к ней, потому что она очень на этом настаивала. Но только один раз. Она… она нездорова, ей вредны сильные волнения, ей может стать значительно хуже от нашего визита – хотя она сама этого не понимает. Поэтому мы навестим ее только один раз и не будем затягивать посещение. Это, во-первых. А во-вторых, во время этой поездки ты будешь в точности делать то, что я тебе буду говорить. Сразу же, и не задавая вопросов. Тебе понятно, Серафима? Или мы не поедем совсем.

– Понятно, – тихо ответила Серафима.

***

– Ненавижу, когда она так говорит – «Серафима», – вздохнула Серафима.

– Почему? У тебя необычное имя. Мне нравится, – сказала Ксанка.

– Она меня так называет, только когда что-то серьезное. Или плохое. И тогда нельзя с ней спорить, она только разозлится.

– Ого. И часто она так с тобой, ну, твоя мама?

– Да нет, – вздохнула Серафима. Почему-то ей захотелось защитить маму, хотя она сама не понимала, почему та все делала именно так. – Обычно она нормальная. Заботливая. Много чего мне разрешает. Знаешь, например, она никогда меня не заставляла есть то, чего я не хочу. Не хочу супа, а хочу мороженного – пожалуйста, сколько угодно. Хочу шоколада, а не котлету – не вопрос.

– Вот это здорово!

– Да. Мне все дети вокруг завидовали. Потому что обычно родители их заставляли есть то, что надо.

– Я бы только одним шоколадом питалась! – мечтательно вздохнула Ксанка. – На завтрак – молочным, на обед – темным с орешками, а на ужин – с начинкой из тянучки…

– Это тебе кажется. На самом деле, надоедает. И потом, когда например, шоколад и мороженое можно в любой момент – его уже не так хочется. Только иногда. А котлеты кстати моя мама обалденно вкусные умеет делать. И суп с тефтельками. Поэтому я все равно чего-нибудь такое выбирала, а не конфеты. Кстати, давай еще по кусочку тортика? Я что-то проголодалась, – предложила Серафима. На самом деле, ей было немного страшновато рассказывать дальше. Потому что дальше как раз и начинались странности, которые она не могла объяснить.

– И чая? – поддержала Ксанка. – Только давай тихо прокрадываться на кухню, а то бабушка, наверное уже спит. Герда, сидеть! Ты тут подожди. Мы тебе тоже принесем что-нибудь вкусное.

С трудом отбившись от Герды, которая никак не хотела отпускать их без сопровождения – тем более, в такое многообещающее место, как кухня – девочки осторожно пробрались за припасами. Нетерпеливая Ксанка пыталась спрашивать: «и что дальше?», но Серафима сказала шепотом: «давай потом», и Ксанка недовольно замолчала. С чаем, тортиком и яблоком для Герды они тихонько вернулись в комнату.

– У тебя собака вегетарианка? – удивилась Серафима.

– Не, мясо она больше любит. Но она ест по расписанию, а яблоко не считается.

– Тортик ей, кстати, тоже нравится, – заметила Серафима. Герда переводила вопросительный взгляд с тортика на яблоко и виляла хвостом.

– Нравится, но это ей точно не полезно. Сладкое, печеное, с шоколадом, ну и вообще…

– А нам полезно? – хмыкнула Серафима.

– Людям можно неполезное, – авторитетно заявила Ксанка. – Потому что они взрослые и самостоятельные. И сами за себя отвечают. А за собаку отвечает хозяин. Поэтому ему приходится отдуваться и за себя и за своих питомцев и самому есть все неполезное. Вот!

– Здорово, мне нравится твоя логика.

– Это вообще моя сильная сторона. Кстати, не пора ли нам вернуться к нашему расследованию? – Ксанка облизала пальцы от крема, отдала Герде яблоко и взяла в руки свой блокнот со схемами египетских гробниц и жирно отчеркнутым заголовком «Странности в жизни С.»

– Рассказывай, – потребовала Ксанка, удобно устраиваясь на ковре и отхлебывая чай.

Герда вздохнула, проводив взглядом тортик, который Серафима поставила на столик, и сочно захрустела яблоком.

Серафима тоже вздохнула.

– Насчет бабушки… – неуверенно начала она, – знаешь, я подумала тогда, что может быть она… ну как бы немножко чокнутая. Поэтому мы от нее уехали много лет назад, поэтому мама говорила, что ей вредно волноваться и может стать хуже. И поэтому предупредила, чтобы я делала все, что мама скажет. На всякий случай.

– И что?

– Оказалась, что она совершенно нормальная. Даже симпатичная. Но все остальное…

***

День начался как обычно. В шесть утра прозвонил будильник, Серафима быстренько выключила его, не открывая глаз, и опять нырнула под теплое одеяло. Она даже успела вернуться в продолжение своего сна, светлого и пушистого, где были лошади из облаков и ветра, и одна из них уже согласилась покатать Серафиму по небу – и тут вдруг мамин голос сказал в самое ухо:

– Просыпайся, Светлячок.

– Нет, – отказалась Серафима, но было поздно – облачная лошадка, махнув серебряной гривой, растаяла. – Ну почему-у, – недовольно замычала Серафима, натягивая одеяло на голову, – почему в последние-препоследние дни каникул надо вставать в такую рань?

– Потому что если ты привыкнешь заранее просыпаться вовремя, тебе будет проще в школе.

– Ничего не проще. И я вообще не хочу к такому привыкать!

– Не капризничай, Светлячок! Одевайся, тебя ждет чай. И давай не терять время, утро чудесное.

Почти не открывая глаз, Серафима доплелась до кухни, сначала перепутала поворот, уткнулась во входную дверь – и только тогда вспомнила, что теперь кухня не направо, а налево. Потому что они опять в новой квартире. И что впереди, уже через несколько дней, новая школа. От этого настроение еще больше испортилось.

Пахло мятой и медом, вился парок над двумя чашками с чаем. За окном покачивалась мокрая береза, и моросил дождь, постукивал легонько в стекло, рассыпал крапинки мелких капель.

– Ты серьезно? – возмутилась Серафима. – Насчет чудесного утра?

– Нормальная погода, – мама пожала плечами, уселась за стол напротив Серафимы, глотнула чая, довольно улыбнулась и посмотрела в окно. – Свеженько, не пылит, дышится хорошо. Самое то для пробежки.

– Да какие пробежки в такой ливень, – вздохнула Серафима и хмуро посмотрела на маму, понимая, что все равно не отвертеться. И как можно называть эту погоду чудесной, и вообще – быть такой непозволительно бодрой в шесть утра?

– Если, например, за тобой погонится опасный зверь, – сказала мама, – его не остановит даже настоящий ливень, не говоря об этом смешном дождике. Надо уметь хорошо бегать в любую погоду.

– Ма, да какие звери посреди города! Тем более опасные! Хомячки? – фыркнула Серафима. Понятно, что идти придется, но можно хотя бы немного потянуть время, посидеть в теплой кухне, за чашкой сладкого чая.

– Еще какие, – вдруг серьезным голосом, больше не улыбаясь, ответила мама. И посмотрела на Серафиму так, что ей сразу расхотелось смеяться. – И оттого, что они иногда похожи на людей, они становятся еще опаснее.

После этих слов Серафиме стало неуютно и даже страшновато. Мокрый безлюдный парк, утопающий во влажном тумане, только усилил это чувство. Шлепая кроссовками по грунтовой размокшей дорожке следом за мамой, Серафима встревоженно оглядывалась по сторонам. Спать ей уже совсем не хотелось. Побыстрее бы вернуться домой, крепко запереть дверь и пойти на тихую, безопасную кухню, к горячему чаю и вкусному завтраку. Глупее глупого бегать в тумане по безлюдному парку, если боишься каких-то там опасных зверей! А вдруг эти самые звери следят за тобой из-за кустов и только выжидают момент, чтобы напасть?

И вдруг, как будто почувствав испуганный взгляд девочки, в кустах и правда кто-то громко затрещал ветками, проламываясь на дорогу.

– Ай! – крикнула Серафима, шарахнулась вперед, чуть не упала и едва не сбила с ног маму.

– Ты что? Спишь на ходу? – удивилась та, подхватывая дочь за локоть.

Возле их ног, грозно порыкивая, вертелся толстый мопс, с уморительно серьезным выражением сморщенной мордочки.

– Туся! – встревоженно закричали издалека. Мопс фыркнул, строго посмотрел на Серафиму, и с треском ворвался обратно в кусты.

«Обхохочешься, – мрачно подумала Серафима, – если кому рассказать. Мопса испугалась! Хорошо, не хомячка…»

Мама вздохнула, внимательно глядя на Серафиму, как будто читала ее мысли.

– Вот что, – решила она и стянула с плеча ремешок, – рапиры понесешь. Взбодришься заодно. И давай-ка с ускорением на это горочку. Побежали!

***

– Какие такие рапиры? – выпучила глаза Ксанка.

– Обыкновенные, – пожала плечами Серафима. – То есть, вообще они не совсем обыкновенные, а с секретом. Они вроде как учебные, ну, знаешь, с таким шариком на конце, а на самом деле…

– Не знаю, – ответила Ксанка. – Я вообще про рапиры ничего не знаю. Это типа шпаги что ли?

– Не совсем. Рапира легче, и сечение клинка у нее не квадратное, а не треугольное, поэтому допустимы изгибы при уколах, и…

– Погоди-погоди, – перебила Ксанка. – Я уже запуталась. Зачем вам вообще рапиры?!

– Что значит – зачем? Для фехтования, конечно.

– А, ну конечно, – фыркнула Ксанка. – Для чего еще. А я-то подумала, вы с мамой по утрам в парке занимаетесь разбойными нападениями на прохожих. С рапирами и в полумасках, как Зорро.

– Ха-ха, – ответила Серафима. – Очень смешно.

– Ничего себе у вас обычное утро. И, что вы так всегда, это… ну, с рапирами бегаете?

– Иногда. Вообще мама обычно находит какого-нибудь местного учителя фехтования, и мы потом ходим к нему на уроки. Но если она не может найти такого, чтобы ей понравился, тогда мы занимаемся сами. Сначала бегаем, потом разминаемся, потом немножко фехтуем где-нибудь подальше в парке, где народ не ходит.

– То есть, твоя мама…э… не просто переводчик всяких текстов, а еще и фехтует этими самыми рапирами?

– Ну да. И очень классно. Мне так учиться и учиться.

– Та-ак, – протянула Ксанка и записала в свой блокнот следующий пункт: «фехтование, рапиры». – Значит, говоришь, вы эльфы, которых разыскивает мафия?

– Эльфы стреляли из луков, – напомнила Серафима.

– Может это устаревшая информация, – Ксанка не смутилась. – Хотя как-то рапиры не вяжутся с мафией. Но вообще, согласись, это как-то странно.

– Что? Фехтование?

– И это тоже.

– Я еще верховой ездой занимаюсь. И музыкой.

– Музыкой – можно, – разрешила Ксанка. – А вот остальное… Ты это все сама придумала? Рапиры, верховую езду?

– Нет, это мама.

– Вот я и говорю – странно. То есть, если ты занимаешься верховой ездой и фехтованием, совершенно не значит, что ты – эльф. Нужны какие-то еще другие признаки. У тебя уши нормальные?

Серафима рассмеялась и приподняла руками свои волосы.

– Нормальные, – разочарованно вздохнула Ксанка.

– Есть и другие признаки, – сказала Серафима.

– Ну?

– Я… как бы, знаешь, чувствую животных.

– Как это?

– Когда кто-то близко – например, птица, или собака – я понимаю, что они ощущают. Хорошо им или плохо. Иногда – что они хотели бы сказать, если бы могли. Приблизительно. Вот, например, Герда сейчас полностью счастлива.

Услышав свое имя, Герда подняла голову и вопросительно посмотрела на девочек, насторожив уши.

– Тоже мне, доказательство, – недоверчиво хмыкнула Ксанка, – Я тоже знаю, что она хочет сказать. И не приблизительно, а точно.

– Это значит, ты хорошая хозяйка и ее понимаешь.

– Да у Герды все на морде написано.

– Мама говорит, что в принципе, все люди это могут. Если прислушаются. Просто мало кто хочет. Но что-то чувствуют очень многие. Почему все так любят котят и щенков? Потому что от них счастье так и разливается вокруг, как свет от лампочки. Постоишь немного рядом – и сам начинаешь улыбаться. И кошек с собаками поэтому часто заводят, чтобы от них хорошие эмоции получать.

– Тоже мне, открытие, – хмыкнула Ксанка.

– И про растения мама то же самое говорит. Когда мы с ней в гости ходим, она иногда хозяевам замечания делает насчет их цветов. Говорит, не может смотреть, если цветам плохо или они вообще погибают. Мол, если уж завел живое существо – заботься о нем, как следует. И не важно, щенок это или кактус.

– Ну, в общем, это тоже не преступление, – заметила Ксанка.

– Еще… – Серафима задумалась. – У нас есть такое правило, как бы игра. Когда мы приезжаем на новое месте, всегда придумываем почтовый ящик.

– Как это?

– Такое тайное место. Обычно где-нибудь в парке или в сквере. О котором знаем только мы с мамой. И мы там иногда передаем друг другу записки или какие-нибудь маленькие вещи. Когда я была маленькая, мне это очень нравилось. А сейчас тоже кажется немного странным…

– Вот это уже ближе к делу, – задумалась Ксанка, – хотя в общем тоже ничего такого. Так а что там насчет твоей бабушки?

Глава 4. Незнакомая бабушка

Дорога вынырнула из леса и свернула к поселку. Мама сбросила скорость. Серафима взволнованно оглядывалась, рассматривая дома. Среди новых, больших и роскошных, за высокими заборами, попадались иногда деревянные дачки, старые и будто полинявшие. Интересно, какой бабушкин? И главное, какая она будет сама, бабушка? Неужели, правда, сумасшедшая? Тогда понятно, почему мама ничего раньше про нее не рассказывала…

Дом оказался старым. Но очень красивым. Двухэтажный, с двумя башенками, колоннами у входа, балконом и застекленной террасой. Возле стеклянных дверей лежал огромный белый пес. Заметив гостей, он басовито гавкнул и оглянулся назад. Как будто сказал: Эй, тут пришли. И неторопливо, с ленцой, поднялся навстречу посетителям.

Мама откинула щеколду на калитке и зашагала к дому. Гигантский пес, подслеповато щурясь и нюхая воздух, шел ей навстречу. В глотке у него клокотало басовитое угрожающее рычание, в оскаленной пасти блестели огромные клыки. Он был похож на белого медведя, разбуженного неосторожными охотниками.

– Эй, мам, – растерянно позвала Серафима.

– Привет, Рональд, – сказала мама, бесстрашно протянула руку и потрепала вздыбленный мохнатый загривок. Ей даже не пришлось для этого нагибаться – холка собаки оказалась на уровне маминой талии. Выражение морды у пса стало растерянным, он даже чуть присел от неожиданности на задние лапы. Потом неуверенно вильнул хвостом, принюхался, ткнулся черным кожаным носом в мамину руку, и его пушистый хвост заметался, как пропеллер.

– Надо же, он тебя узнал, – оказалось, что из дома вышла хозяйка, и внимательно наблюдает за происходящим.

Бабушка? – удивилась Серафима. – Это – моя бабушка?

Дама в черном – длинное, старинного фасона, платье, узкая юбка, рукава-фонарики, белое кружево на груди, яркая янтарная брошь, широкополая шляпка. Опиралась дама на красивую резную трость и была совершенно не похожа на бабушку. Скорее, на какую-нибудь герцогиню.

– А вам бы хотелось, чтобы он меня сожрал, Елизавета Павловна? – спросила у нее мама, продолжая гладить довольного пса. Ее голос был насмешливым и холодным.

– Не знаю, ест ли он людей, – в тон ей ответила дама, – обычно чужаки замечают его издалека и не суются на участок, как к себе домой.

– Если мы не вовремя, можем уехать, – с энтузиазмом предложила мама и легонько оттолкнула пса, который теперь облизывал ей руки.

– Ничуть, – величественно ответила дама, и, тяжело опираясь на трость, спустилась с крыльца. – У меня как раз свободный день. И кекс свежий, как раз пригодится к чаю. Не выбрасывать же его.

Она перевела взгляд на Серафиму и, наконец, улыбнулась. Хотя улыбка и получилась чуть снисходительной, но по-крайней мере, величественное лицо немного оживилось.

– Здравствуй, дитя. Ты подросла, хотя и не так сильно, как можно было ожидать. Такие стрижки э… под мальчика сейчас модны, или у вас нет денег на приличного парикмахера? У меня есть хороший мастер, и я могла бы порекомендовать…

– Спасибо, – очень вежливо ответила мама, но по ее лицу было видно, что она �