Тернистый путь мечты

Шел 1938-й год. В один из майских дней в Каховскую среднюю школу № 2 имени Серго Орджоникидзе пришел майор – военный комиссар района. Пришел, чтобы пригласить ребят-старшеклассников продолжить свою учебу в военных училищах страны. Майор весьма красноречиво рассказывал им о Красной Армии, ее ратных делах и буднях, о боевой подготовке командиров; о патриотизме, военной романтике и героизме. Не забыл он упомянуть и о прекрасной военной форме, которая, подчеркнул он, улыбаясь, так нравится девушкам…

Майора можно было понять: до того как зайти в восьмой класс, в котором учился и герой нашей книги Ваня Красновский, он уже пробовал свое красноречие и в девятом, и в десятом – и везде безрезультатно. Желающих променять беспечную детскую «вольницу» на казарменный порядок и дисциплину (а именно это прежде всего удерживало юношей) пока не нашлось. А ведь ему (и майор не скрывал этого) надо было «выполнить спущенный райвоенкомату план направления в училища абитуриентов».

Слушая майора, большинство одноклассников, да и сам майор, с надеждой посматривали на рослого Абрашу Карлина, на более старших одноклассников – Павла Земнухина, Ивана Радченко, Дмитрия Скугарева. На Красновского же никто не смотрел. Да и сам он, даже мысленно, не решался «примерить» к своей фигуре военную форму. Был он неброским, худеньким и небольшого роста. Таких, по ученическим представлениям, в военные училища, «на командиров», не берут.

Не останавливал своего наблюдательного взора на нем и майор – Красновский его не интересовал. А вот Красновскому было жаль майора. Так старательно и популярно описывал он прелести командирской службы, так искренне просил ребят откликнуться на его призыв, – и так безразличны были они ко всем его, казалось бы, весьма убедительным и понятным доводам.

– Да что же это у вас за школа такая? – удивлялся майор. – «Ни одного желающего стать военным командиром. Из других школ старшеклассники сами пишут и приходят в военкомат, просят направить их в военные училища. А вас даже уговорить нельзя?».

А действительно, чем объяснить такое положение?

Однозначного ответа на этот вопрос дать нельзя. Вероятно, главной причиной подобного отношения к майорским призывам являлась слабость военной подготовки школьников, которая в этой школе просто не проводилась в то время. Не удивительно, что даже ее выпускники имели весьма поверхностное представление о многих вопросах армейской жизни, учебы в военных училищах в частности. Почти полным профаном в этих вопросах считал себя и Ваня Красновский. Ни в седьмом классе Новодроковской сельской школы, ни в названном классе Каховской школы никаких сведений по всем этим вопросам он не получал. Негативная реакция восьмиклассников на беседу майора объяснялась также и тем, что многие из них в свои детские годы и не стремились пока к учебе в военных училищах. Сказалась в какой-то мере и специфика контингента учащихся данной школы.

Все дело в том, что в Каховке было две средних школы: № 1 имени Николая Островского с украинским языком преподавания и № 2 имени Серго Орджоникидзе, в которую поступали все, кто желал учиться на русском языке. Впрочем, право обучения на русском языке СШ № 2 получила недавно, года два назад. В прошлом она была чуть ли не единственной в стране еврейской школой. Не случайно большинство ее старшеклассников еврейской национальности. Чего греха таить, не многие из мальчишек этой школы стремились облачиться, даже в очень красивую, как утверждал майор, военную форму, тем более после восьмого класса. Да если бы они и пожелали это сделать, едва ли одобрили их решение родители, которых вполне устраивала спокойная цивильная жизнь их детей. Для многих из них все возвышенно героическое в данное время заключалось разве что в мажорной светловской песне о Каховке:

Гремели атаки и пули звенели

И ровно строчил пулемет…

И девушка наша в походной шинели

Горящей Каховкой идет.

Хотя и в ней больше всего им импонировал рефрен: «Мы – мирные люди, но наш бронепоезд стоит на запасном пути». Видно, сгущавшиеся в то время над Европой и над всем миром тучи войны тревожили пока еще немногих каховчан и воспринимались ими как нечто отдаленное, мело их касающееся. Да и зачем нужна была их детям эта самая «военная романтика»? Многих из них вполне устраивала мирная жизнь каховского обывателя. Рыбы в днепровских лиманах много, всякой птицей-дичью знаменитый каховский базар завален сполна; виноград, арбузы, дыни, разные другие фрукты-овощи им регулярно привозят и продают по дешевке щедрые колхозники Херсонщины. Были бы деньги. А деньги у большинства каховчан водились: одни неплохо зарабатывали; другие имели приличное подсобное хозяйство с садом, огородом; третьи промышляли разными ремеслами и т.п. Для взрослых здесь – сытая безбедная жизнь; для детворы – приволье; много солнца и тепла, прекрасные речные просторы, рыбалка. Наконец, нерешительность многих ребят объяснялась и тем, что они не приучены были принимать самостоятельные решения. Майор же требовал от них сделать это сейчас, не откладывая на потом.

Наблюдая за усердием майора и негативной реакцией своих одноклассников, Красновский, пожалуй, впервые в своей жизни задумался о собственной роли и месте в обществе: «А действительно, кому же защищать Родину, если все будут так старательно держаться за мамкины юбки?». Беспокоила его и другая, не менее серьезная, самоутверждающая мысль «Хватит неустроенной сиротской жизни в качестве нахлебника у сестры: у нее и своих четыре рта!». Волновало, наконец, и чисто юношеское самолюбие: «Что же я не одолею программу военного училища? Другие же справляются с нею! Чем я хуже их? Строг порядок и дисциплина в училище? Так это же – лучше, чем разболтанность и распущенность!».

От всех этих мыслей потеплело на душе у Красновского. Появилась уверенность в самом себе, желание рискнуть. Как бы ища поддержки своим намерениям, он посмотрел в сторону своих друзей – Шуры и Бодары. Девочки понимающе улыбнулись ему. Правда, сосед по парте, Нюма Шахнович, заметив намерение Вани поднять руку, предостерег: «Брось! Не для тебя это!». Но возражение друга лишь укрепило его решимость. Он смело встал за партой.

Майор не сразу заметил его. Да и разговаривал он, обращаясь преимущественно к Павлу Земнухину, Ивану Радченко, Абраше Карлину и Мите Скугареву. И поэтому вставшего из-за парты Ваню он заметил лишь тогда, когда Беба Шульман, Абраша Грибун и другие шумно среагировали насмешливой репликой: «О! Иван хочет быть красным командиром?». Этот дружный иронический хор не смутил его, и он продолжал стоять.

– Вы? – удивился и майор, явно не веря своим глазам. Да и было чему удивляться, взглянув на этого щуплого, болезненного вида подростка. – «Это что еще за явление? – неприязненно подумал про себя майор. Ему бы еще в ляльки играть! Но ведь план набора трещит, – возьмешь кого угодно. Пусть, – согласился он. – Для массовости набора сойдет. На безрыбье, как говорится, и рак – рыба».

– Н-ну, хо-ро-шо-о, – сказал он как-то нерешительно, вызвав новую волну насмешливых реплик все тех же зубоскалов.

Это возмутило Бодару. Резко встав из-за парты и, встряхнув своей красивой головой, увенчанной пышной каштановой косой, она гневно осадила развеселившихся насмешников:

– Чего раскудахтались! Стыдно, что у самих не хватило смелости? Эх вы, трусы! А еще мужчинами называетесь!

Ее поддержала Шура. Все притихли. Майор оценил ситуацию и более уважительно спросил Ваню:

– Как Ваша фамилия?

– Красновский! – последовал ответ.

В это время зазвонил звонок с урока.

– А ты – решительный. Настоял на своем. Молодец! – похвалил Нюма.

Ваня усмехнулся: только что отговаривал, а теперь – хвалит…

В перерыв майор подошел к Красновскому и спросил, знает ли он, где находится райвоенкомат? Тот ответил, что знает, так как сам живет рядом с военкоматом, у дяди, на больничном дворе.

– Хорошо, – сказал майор и обратился к нему по-военному: «Товарищ Красновский! Приходите завтра к 9.00 в военкомат. Там и поговорим. Я попрошу директора школы, чтобы он отпустил Вас с первых уроков.

– Спасибо, товарищ майор. Приду.

– Не забудьте: в 9.00, – уточнил еще раз военком.

Впрочем, большинство одноклассников, кажется, не приняли всерьез решение Красновского. А Абраша Грибун даже вызывающе съязвил по этому поводу: «Ни рожи, ни кожи, а наш Иван в командиры хочет быть гожий!».

В назначенное время Ваня Красновский пришел в райвоенкомат. В большой, просторной комнате, куда направил его дежурный, у столов толпилось свыше двух десятков юношей. Ваня среди них выглядел просто «недозрелым» подростком. Ребята читали набранные типографским шрифтом объявления о приеме в военные училища. Одни из них толпились группками, живо что-то обсуждая; другие самостоятельно рассматривали разные объявления. Все словно священнодействовали. Оно и понятно – решалось их будущее!

Подойдя к одному из столиков, Красновский стал читать лежащие на нем объявления. На одном из них его внимание остановилось. От него повеяло чем-то давно знакомым. На фоне черного шрифта выделялись слова, набранные красными буквами: «Харьковское военное училище красных старшин». Цепкая детская память подсказала, как когда-то мама с гордостью говорила ему о том, что не всегда они были такими бедными и нищими, что и в их роду были уважаемые люди! При этом она называла его костеничанского прадеда – Кондрата Голенка, выполнявшего в свое время обязанности волостного старшины и церковного старосты. Оба эти понятия ассоциировались в его непросвещенном ребячьем представлении как нечто единое и, безусловно, весьма важное и особо значимое. Ваня несколько даже растерялся от такого открытия:

– Вот тебе и на, – удивился он. – Мама говорила, что добиться такой чести могут только самые грамотные и особо уважаемые люди. А тут пожалуйста: «Приглашаем в училище красных старшин!». Вот удивится и обрадуется мама, если я поступлю в это училище! Это и его не на шутку обрадовало.

– Ну, выбрал? – прервал его мысли чернобровый крепыш, подошедший к нему с каким-то объявлением о приеме в руках.

– Выбрал! – удовлетворенно ответил ему Красновский, обрадованный возможности поделиться своим решением.

– Что?

– Вот: «Харьковское училище красных старшин»!

– Дурак, – не разделил его восторга собеседник.

– Это почему же? – обиделся Красновский.

– Потому. Зачем тебе это училище? Надо идти в училище, которое готовит лейтенантов. А ты – «красный старшина!», – передразнил он его.

Приятель, видимо, догадался, что Красновский – полный профан в воинских званиях и потому стал его «просвещать», заключив для убедительности весьма весомым, по его мнению, доводом:

– Пойми ты: старшина подчиняется лейтенанту; зато лейтенант никогда ему не подчиняется.

Читая об этом сейчас, трудно поверить в подобные военные «познания» сельских ребят тех далеких довоенных лет. И все же – это реальный факт. Вероятно, объяснить его можно тем, что соответствующие воинские звания младшего, среднего, старшего и высшего командного состава Красной Армии впервые введены в нашей стране лишь в 1935 году согласно постановлению ЦИК и СНК СССР от 22-го сентября этого года. Иначе говоря, незадолго до поступления Красновского в военное училище. Потому и многие семи-восьмиклассники могли и не знать этих тонкостей начальствующей иерархии Советских Вооруженных Сил той поры. Потому и приятель Красновского для подтверждения своих объяснений поспешил обратиться к военкому:

– Товарищ майор! Можно Вас спросить?

– Слушаю Вас.

– Объясните, пожалуйста, кто важнее по должности: лейтенант или старшина? Вот он, – указал собеседник на Красновского, – доказывает, что старшина – выше. А я думаю, что лейтенант.

Майор улыбнулся. Видимо, вспомнил вчерашний разговор в школе и реакцию одноклассников Красновского. Но на вопрос ответил обстоятельно. После этого Красновский проникся уважением к своему более осведомленному приятелю и решил не расставаться с ним.

– А ты в какое училище собираешься пойти? – спросил он его.

– Вот: Саратовское танковое училище. Готовит лейтенантов.

– Тогда и я с тобой. Можно?

Давай! – согласился тот, – Веселее будет…

В это время всех их позвали к военкому на беседу и для последующего оформления соответствующих документов.

В конце учебного года все абитуриенты были приглашены еще раз в райвоенкомат. Наши друзья выехали в Саратов. К сожалению, приятель Красновского в училище не поступил – не сдал экзамены. А вот с нашим героем приключилась история, которая заслуживает особого внимания.

Огорчения с приятным решением

Зачислению в училище предшествовал ряд серьёзных испытаний, необычных для таких мальчишек, как Красновский. Надо было проходить какие-то мандатную и медицинскую комиссии, отвечать на множество всевозможных вопросов, выполнять ряд других, положенных при этом формальностей. Однако и это все позади. Правда, о результатах экзаменов и выводах названных комиссий им ничего не сообщили. Больше того, после всей этой тревожной работы часть абитуриентов посадили на транспортные машины и повезли в лагерь с пугающим названием «Разбойщина», что под Саратовом. Заставили рыть котлован. Зачем это делалось? Они также ничего не знали. На вопросы любопытных следовали ответы организаторов поездки: «В армии выполняют приказы, а не занимаются посторонними расспросами».

«Нужно, значит – нужно», – решил Красновский и, вооружившись лопатой, полез в котлован. Работа с лопатой – дело для него привычное и даже приятное – что-то домашнее напоминает. В труде он рос у матери, тем же занимался у сестры: работал в поле и на огороде, выполнял различные домашние поручения: «Труд красит человека», – не раз говорила ему мама; «трудовая денежка – мозольная», – любила говорить сестра.

Правда, у большинства тех, кто сейчас работал на котловане, особого энтузиазма трудиться не было. Постепенно они бросали лопаты и прекращали работу. А потом кто-то крикнул: «Перекур!» и все вылезли наверх и около часа не спускались обратно, Красновский не курил, а потому и продолжал копаться в котловане.

Сопровождающий группу старшина со смешной фамилией Копеечкин бегал от одной стайки «перекурщиков» к другой, уговаривал их продолжить работу, но никто не соглашался. Здесь Красновский вспомнил объяснение военкома о роли старшины и впервые усомнился в его «всемогуществе». Оказывается, его даже вот эти пацаны не слушаются. Более того, некоторые из них отвечают ему такими словами, что и повторять стыдно. Видя тщетность своих уговоров, старшина, похоже, решил воодушевить ребят личным примером. Спрыгнув в котлован и подобрав одну из брошенных лопат, он стал активно выбрасывать из него грунт. Красновский оживился. Трудовое прилежание в одиночку как бы противопоставляло его тем, кто объявил затянувшийся «перекур». Быть белой вороной ему не хотелось. Сейчас же он надеялся, что вслед за старшиной в котлован спустятся и те, кто все еще «курит». Впрочем, Красновский так и не понял, почему ребята отказываются работать.

Из состояния раздумья его вывел все тот же старшина, больно огрев его лопатой по затылку и шее. Красновский упал. Среди «курящих» прокатился гул возмущения. Пострадавший встал, почесал затылок, стряхнул с себя землю, отошел подальше от старшины и продолжал копать.

Ничего страшного не произошло. Сам виноват. Старшина повернулся выбрасывать землю в другом направлении, а Красновский не заметил этого и случайно попал под замах его лопаты. Старшина извинился. Предложил Красновскому оставить работу. Но ему неудобно было это делать, так как сам старшина продолжал работать. Как раз в это время к котловану подошел майор Краснов, заместитель начальника училища.

– Что у Вас здесь, Копеечкин? Почему люди не работают?

Старшина, стоя навытяжку в котловане, объяснил майору, пожаловавшись на то, что все бросили работу, требуют скорейшей отправки их домой.

– Отправим. Пусть пообедают сначала, – ответил майор и, заметив в котловане Красновского с лопатой, спросил: «А это что за парень?».

Старшина, видимо, чтобы смягчить причиненную боль своему «крестнику», стал его хвалить за прилежание. Красновский поморщился: неприятно, когда тебя незаслуженно нахваливают.

– Ладно. Сам вижу, – прервал его майор. – Сажайте всех на машин и везите на обед. Объявите им, чтобы после обеда получили проездные документы. Выдача документов в Ленинской комнате.

На обратном пути старшина не отходил от Красновского. Вместо кабины сел в кузов бортовой машины, рядом с ним.

– А почему тебя не приняли в училище? – спросил он его, как только машина выехала из расположения лагеря «Разбойщина».

– Как не приняли? – встревожился Красновский.

– Так здесь же все те, кто не принят по разным причинам. Одних отвела мандатная комиссия, другие не прошли по состоянию здоровья, третьи – не сдали вступительных экзаменов. А у тебя что?

– Не знаю, – ответил расстроенный Красновский.

Для него это была новость и к тому же очень неприятная. «Что за причина? – пытался он разгадать ее. – Преподаватели сказали, что с экзаменами у меня хорошо. Почему же не принят?».

За своими мыслями он уже не слушал старшину, хотя тот что-то говорил, о чем-то расспрашивал его.

– А ты очень хочешь учиться в нашем училище?

Не хотел бы, не приехал, – ответил он сердито.

– А на каком-либо музыкальном инструменты ты играешь?

Этот вопрос в данном своем положении Красновский посчитал и вовсе неразумным, а потому горько отшутился:

– В детстве со своим дружком, Сергеем Романенко, делали из дощечек скрипки и балалайки и под их аккомпанемент пели под окнами у односельчан: «Как на кладбище, Митрофановском, отец дочку зарезал свою».

– Я тебя серьезно спрашиваю, – обиделся старшина.

– А я серьезно и отвечаю. А зачем Вам это знать?

– У меня приятель – старшина музыкального взвода училища. Давай я поговорю с ним, а он – с майором Красновым. Тебя определят в музыкальный взвод. Ты там год послужишь, научишься играть на каком-либо инструменте, а в следующем году документы подашь повторно.

«Пожалуй, это – мысль», – подумал про себя Красновский и после некоторой паузы согласился. А что ему оставалось делать? Перелистывая в памяти страницы своей небольшой, но, прямо скажем, безрадостной жизни, он приходил к выводу, что ни к матери, ни к сестре Полине и, тем более, в Каховку, возвращаться нельзя, – засмеют. Да и свежи еще в памяти голодное прозябание у пьяницы – дяди, куда он был определен на постой во время учебы в Каховке, и шнырянье по базару в поисках пищи.

«Вот возьмут ли во взвод? Ведь я действительно ни на одном инструменте играть не умею?».

***

– Вот и приехали, – прервал нелегкие думы Красновского старшина. Значит, будем действовать так, как договорились?

Красновский кивнул головой.

– Хорошо. Тогда после обеда, когда получишь документы, я найду тебя и пойдем в музыкантский взвод. Далеко не уходи.

С этими словами старшина проворно соскочил с машины и подал команду всем, кто возвратился с работы, строиться на обед. Построив группу, он объявил:

– Документы получите после обеда, в Ленинской комнате. Там работает комиссия. На право! В столовую шагом марш!

…Вызывали в алфавитном порядке. Многие, выходя после встречи с членами комиссии, ругались. Пригласили Красновского. Председатель приемной комиссии сообщил, что экзамены он сдал на «хорошо». Однако медицинская комиссия против приема. Прежде чем услышать причину отказа в приеме, Красновский увидел входящего в комнату майора Краснова.

Неизвестно, почему он пришел именно в эти минуты, только появление его, кажется, было весьма своевременным.

Обращаясь к членам комиссии, майор спросил: «Ну, как дела у нашего героя?». По выражению лица «героя» нетрудно было догадаться, что дела его никудышные. Майор спросил председателя комиссии:

– Что у него?

Председатель сообщил, что, во-первых, Красновскому надо еще подрасти – «ему нет и 18 лет», придется подождать годик…

– Не беда, – возразил майор. – Мал золотник, да дорог. Я видел, как он орудовал лопатой. В училище и «подрастет».

– К тому же, у него плохо со здоровьем, – не унимался председатель. – Болен малярией. А это – серьезно.

Почувствовав поддержку, Красновский перешел в наступление.

– Это неверно. Я болел малярией. Сейчас я здоров!

Майор взял его медицинскую карточку, повертел в руках, выругался:

– Хреновина какая-то получается: написано «бол. малярией». А это самое «бол.» читай, как хочешь: то ли «болел» то ли «болен». Найдите данные анализа крови, – обратился он к врачу – члену комиссии.

Врач полистал личное дело Красновского и, найдя нужные анализы прочитал: «Плазмодия малярии в крови не обнаружено».

– Вот так: здоров наш «герой», – удовлетворенно резюмировал майор. – Выписать ему командировочные туда и обратно». Принят. Поздравляю!

Схватив проездные, летел Красновский на крыльях радости по плацу училища и кричал всем знакомым и незнакомым встречным: «Принят! Принят! Принят!».

Так стал Ваня Красновский курсантом Саратовского танкового училища.

У ИСТОКОВ ПОБЕДЫ

О первичном воинском звании, месте службы и армейской должности выпускникам 2-го Саратовского танкового училища было объявлено на соответствующем построении. Впрочем, по неофициальным данным, они уже давно знали, что большинство из них будет направлено в Забайкальский военный округ, в Читу, и лишь немногие в Московский военный округ. Получив такую информацию, батальонные острословы сразу же «выстрелили» ею в форме шуточного заклинания: «Чи та – чи не та?», которое затем повторялось почти всеми выпускниками вплоть до объявления приказа Наркома обороны СССР маршала Советского Союза С. К. Тимошенко. Красновский – не исключение. И хотя армейская служба, как известно, везде одинаково почетна, кого же не манила к себе Москва? Впрочем, как выяснилось позднее, ему можно было не волноваться: в столичный военный округ направлялись преимущественно выпускники, закончившие училище на отлично и по 1-му разряду. Он был в числе последних. Но все это позднее, а пока…

Прибыв в отдел кадров дивизии после отпуска, проведенного в кругу родных и близких, и узнав о зачислении его танковым техником второго батальона 27-го танкового полка, Красновский приступил к выполнению своих служебных обязанностей. Конечно, учеба имела мало общего с воинской службой в боевой части. «Беспечные» курсантские будни вспоминались теперь как какая-то «золотая» пора юности, где если и приходилось за что-то отвечать, так только за самого себя. Служба в части как бы поднимала тебя на две-три головы выше той самой «золотой» поры. Здесь, оставаясь все тем же добросовестным, честным и оперативным исполнителем приказов других, ты становишься индивидуальностью, организатором и командиром, отвечающим и за состояние вверенной тебе техники, и за боевой дух, физическое и морально-политическое состояние подчиненных. Ну, а если вспомнить, что Красновский взвалил на свои плечи этот нелегкий груз в неполных девятнадцать, ему можно, пожалуй, посочувствовать. Правда, командование части было удовлетворено его работой. В канун войны, отмечая успехи Красновского в служебных делах, оно назначило его командиром отдельного электротехнического взвода полка.

Короче говоря, армейская служба шла своим чередом. Люди выполняли свои уставные обязанности, проводили тактические занятия, стрельбы и учения, отдыхали, дружили. Молодые командиры ходили на танцы в гарнизонный ДКА, влюблялись, женились. Вот и в субботу 21 июня 1941 года справлял свою свадьбу тезка и приятель Красновского, сослуживец по полку – лейтенант Мазур. На свои торжества командир взвода пригласил не только друзей, но и командиров роты и батальона. Правда, начальство, следуя традициям армейской субординации, зашло лишь поздравить молодоженов, выпить по рюмке вина да крикнуть приличествующее случаю «Горько!», чтобы вернуться затем к исполнению своих служебных обязанностей. Молодежь такая субординация вполне устраивала, обеспечивала им большую раскованность, веселье.

Трудностей в обеспечении продуктами в ту пору не было. В магазинах военторга всего было в достатке. Ну, а если чего-то не хватало, – Москва находилась рядом: можно прикупить. Веселье удалось. Его продолжение намечено было и на воскресенье. По этому случаю на следующее утро все приглашенные нагладили форму, одели белоснежные пикейные рубашки с манишками и темные галстуки, стального цвета френчи; побрились и отправились по знакомому адресу. Пока собирались, шутили, острили, готовясь сесть за свадебный стол, – по гарнизону разнеслись завывающие, леденящие душу сигналы сирены: «Боевая тревога!». Все бросились в казармы, на квартиры. Быстро переоделись в полевую форму и явились в расположение своих частей. Уже по пути в полк узнали страшную весть: ВОЙНА!

Эта весть подтвердилась и на построении полка. Его командир, подполковник Романовский, поставил задачу: расчехлить танки, подготовить моторы к запуску и ждать команду на следование в исходный для марша рубеж в лесу, в нескольких километрах западнее Нарофоминска. Цель: следование на Западный фронт для участия в боевых действиях против немецко-фашистских войск.

Уже к исходу следующего дня дивизия в полном составе вышла на заданный рубеж. Здесь же, в районе ее сосредоточения, прошла молва о том, что в составе их дивизии действует 14-й гаубичный артиллерийский полк, одной из батарей которого командует Яков Джугашвили, сын Сталина. Всем, конечно, приятно было узнать о таком важном однополчанине, захотелось увидеть его. Правда, разговоры об этом гасились командирами подразделений, получившим на то указание сверху, но, как говорится, «дыма без огня не бывает», а «шила в мешке не утаишь». Поэтому молва эта в конечном счете была подтверждена с оговоркой: «Шуметь об этом, по известным причинам, не следует».

Надо сказать, что интерес увидеть сына Сталина подогревался в то время и тем, что в руках Сталина в первые дни войны была сосредоточена вся полнота власти: являясь одновременно и Председателем Государственного Комитета Обороны, и Генеральным Секретарем ЦК ВКПб и Председателем Совета Народных Комиссаров СССР. Воистину – все три ипостаси «тройцы» в едином лице «Всевышнего» – Иосифа Сталина. Прямо-таки «бог-отец, бог-сын и бог-дух святой», который несколько позднее присвоил себе и новые, не менее громкие титулы: «Нарком Обороны СССР», а затем и «Верховный Главнокомандующий Вооруженными Силами СССР».

Не всем желающим удалось увидеть сына Верховного Главнокомандующего. У Красновского была такая возможность. 27-й танковый полк на марше находился в голове колонны дивизии. Поляна, на которой собрал командир дивизии комсостав ее частей и подразделений, была в районе сосредоточения их полка. Зная, что среди собравшихся здесь командиров находится и Яков Джугашвили, танкисты пристально всматривались в их лица, дотошно выпытывая друг у друга: «Где?», «Который?». Каждому хотелось видеть в сыне Сталина чуть ли не портретное сходство с отцом. И только когда им показывали на НЕГО, все несколько разочарованно удивлялись. Перед ними был обычный человек среднего рост слегка смуглолицый, достаточно симпатичный. Полевая форма его была перетянута ремнем с кобурой пистолета «ТТ» на боку, с тремя кубиками и артиллерийской эмблемой на петличках. В общении другими командирами он был прост и вежлив, даже стеснителен. Видимо, встретив его где-то рядом, не зная, кто он, никогда не подумаешь, что это Сын Сталина. Да он и был таким, как все!

Поскольку в дальнейшем направления боевых действий 27-го танкового полка и 14-го гаубичного артиллерийского полка были разные: первый действовал юго-западнее Витебска, в районе Сенно, рек Березка и Западная Двина, а другой – западнее его, в районе Лиозно, – то других подобных встреч не состоялось. Да они и не могли состояться.

14-я танковая дивизия, действовавшая в это время в составе 7-гомеханизированного корпуса, под командованием генерал-майора В. И. Виноградова, входила в 20-ю армию генерал-лейтенанта П.А. Курочкина. Хотя в боевые действия дивизия вступила еще на марше, уничтожая фашистские авиадесанты и испытывая на себе яростные бомбежки гитлеровской авиации, в непосредственные сражения с врагом она вступила в первые дни июля 1941 года. Чтобы хоть частично представить, насколько тяжелы были эти бои, сошлемся на некоторые данные официальных источников. Против войск Западного фронта, как отмечается в книге «Советский Союз в годы Великой Отечественной войны 1941–1945 гг.», фашистская Германия выставила отборные армии группы «Центр». В их состав входило 12 пехотных, 9 танковых, 6 механизированных дивизий, кавалерийский корпус и механизированная бригада. Вооружение этих соединений состояло из 429 тысяч хорошо подготовленных для боевых действий солдат и офицеров, 1040 танков, более 660 орудий и минометов. А их наступательные действия прикрывал с воздуха 2-й воздушный флот, насчитывающий свыше 1000 самолетов. Маневренность фашистских войск обеспечивали 600 тысяч автомобилей. До 35 дивизий1 увеличилась вражеская армия после взятия Минска, когда ее войска устремились в сделанный ими прорыв, развивая наступление на Витебск, к среднему течению Западной Двины и Днепра, в район сосредоточения нашей 20-й армии, которая уже 2-го июля приняла первый бой.

Что касается боевой мощи Западного фронта, противостоящего гитлеровской армаде, то он имел лишь 27 общевойсковых дивизий, два танковых корпуса (в том числе и 7-й, в который входила 14-я танковая дивизия, в которой воевал Красновский) да одну воздушную армию, укомплектованную на 80 процентов самолетами преимущественно старых конструкций. Отметим при этом, что 40 процентов из них были уничтожены уже в первый день войны, на аэродромах, не взлетая в воздух. Из 120 тысяч автомашин, призванных обеспечить маневренность фронта, большинство было маломощными как по своей маневренности, так и по грузоподъемности. Вот такая картина вырисовывалась на данном фронте.

20-я армия данного фронта, ее соединения и части вели нелегкие бои с превосходящими их по боевой мощи третьей танковой группой врага и другими соединениями группы армий «Центр». Свои наступательно-оборонительные бои 14-я танковая дивизия вела как против 47-го механизированного корпуса гитлеровцев, так и по уничтожению крупного воздушного десанта, высаженного в районе ее боевых действий. Причем, осуществлялось все это под массированной авиационной бомбежкой фашистских стервятников.

Особенно тяжелой была обстановка на участке боевых действий дивизии 5 и 6-го июля. Войскам в эти дни приходилось отражать до пятнадцати атак в день2. И только дес�