Домовой и проклятие умного дома
Глава 1
Щур проснулся от чужого пристального взгляда. Опять этот кот. Уставился в упор – что за глупая привычка, пялиться среди ночи? Людей это, конечно, пугает: они же не знают, на что именно смотрит их питомец. Не то что пёс Филя – спит себе под порогом, ни о чём не заботясь.
Щур недовольно махнул рукой. Кот фыркнул и с надменным видом отвернулся, давая понять, что его внимание было не более чем мимолётной прихотью. Сон как рукой сняло. Домовой выполз из-под своего любимого кресла и деловито, как настоящий хозяин, совершил ночной обход. В доме царил покой. В детской сладко сопели двухлетние двойняшки Маша и Миша. В двух других комнатах спали дети постарше – десятилетняя Мила и семнадцатилетний Виталик. Из хозяйской спальни доносился оглушительный храп Виктора Николаевича Позднякова, от которого, казалось, слегка дрожали стены.
«Как Марина Сергеевна с ним столько лет спит?» – прошептал про себя Щур.
Побродив по дому, он дёрнул кота за хвост – просто так, для порядка. Кот недовольно вскрикнул и презрительно посмотрел на Щура. На собаку лишь взглянул – пусть отдыхает, ей и так от усатого достаётся. Почесав бороду, он вышел на улицу. Стояло самое начало осени. Воздух был прохладным и свежим, на деревянных перилах крыльца поблёскивала утренняя роса. Рассвет только-только начинал красить небо.
Он остановился, чтобы окинуть взглядом своё владение – дом, построенный почти век назад прапрадедом нынешнего хозяина, купцом первой гильдии Степаном Поздняковым, был настоящей крепостью. Денег на него не жалели: первый этаж – каменный, второй – из прочнейшей лиственницы, окна – большие, с резными наличниками и ставнями. Как семье удалось сохранить его несмотря на все революции и лихолетья – знал лишь один Бог.
Щур появился здесь вместе с первыми жильцами. Он видел, как в этих стенах рождались и умирали люди, сменялись поколения домашних питомцев – от кошек и собак до черепах и попугаев. Маленькие дети могли видеть и слышать его до полутора–двух лет, а потом словно дверь захлопывалась – они забывали. Животные же воспринимали его как неотъемлемую часть дома, понимали с полуслова, а он – их. С кошками он обожал устраивать вечерние догонялки, которые старшие дети теперь называют «тыг-дыком». С собаками предпочитал вести неторопливые беседы «за жизнь». Взрослые же его не замечали, разве что слышали иногда, как он по озорству или, увлёкшись игрой с котом, ронял на кухне чашку или кастрюлю.
«Пойду-ка, взгляну, как там Кузьма поживает», – решил Щур.
Кузьма обитал в соседнем таунхаусе, который построили всего семь лет назад. Домовой он был ещё молодой, неопытный. Хозяева перевезли его из деревни в старом валенке – так их бабка настояла, твердя: «Не возьмёте – наш домушка будет плакать да тосковать, а в новом доме заведётся новый дух, неизвестно кто, и когда ещё!»
Щур неспешно добрался до соседнего участка, покряхтывая – радикулит в спине давал о себе знать. Кузьма сидел на лавочке у своего таунхауса с невероятно кислой миной.
– Привет, Кузьма. Чего такой грустный?
– Да что… До чёртиков надоел мне этот «прогресс»! – буркнул тот. – Натыкали тут умных систем да сигнализаций. Я и понять не могу, как они работают! Лучше бы в деревне меня оставили, там всё просто было. Вчера все ушли, сигнализацию поставили. Я хотел открыть окно, да забыл – так полиция прислала наряд! Шуму-гаму было!..
– Слышал я, – фыркнул Щур. – Зато не скучно. Развлекаешься…
– Ага, очень смешно, – промычал Кузьма. – Давай меняться домами, вот тогда посмотрю, как ты развлечёшься.
– Куда уж мне… Не могу я в другой дом. Сгину там вмиг. Я ведь из своего дома рождён, – пояснил Щур. – Не станет его – и меня не станет. Они там обои давно не меняли, так у меня уже спина болит. Надо им намекнуть, чтоб подремонтировались… Это ты у нас с неба свалился – тебя хоть на край света перевози.
– Не нравится мне тут, хоть убей! – вздохнул Кузьма. – А ещё эта ихняя дочка… Готом себя зовёт, понимаешь? Теперь вот спиритизмом увлеклась, духов каких-то вызывает. Меня от всего этого воротит.
– Ладно, не кисни, – ободряюще сказал Щур. – Было и у меня такое. Виктор Николаевич, нынешний хозяин, в юности тоже этим делом баловался. Так я его однажды так напугал, что он на всю жизнь забыл. Остепенился, в церковь ходить начал, да женился на Марине Сергеевне почти сразу. Хочешь, вместе придумаем, как твоей Готке охоту к спиритизму отбить?
– А давай, весело будет! – оживился Кузьма. – Может, Шишу позовём? Она её так напугает, что мало не покажется.
– Это кикимору, что ли? Из леса? – нахмурился Щур. – Не люблю я её, она вредная до крайности. Потом не отделаешься от неё.
– Не боись, отделаюсь! У меня к ней подход есть, – уверенно заявил Кузьма.
– Знаю я твой подход, – фыркнул Щур. – Небось клинья к ней подбивал?
– Да это скорее она ко мне подбивалась! – засмеялся Кузьма. – В прошлом году всё в лес меня заманить пыталась, сулила невесть что. Я месяц из дома не высовывался.
– Ты смотри аккуратней с ней, – серьёзно предупредил Щур. – Она мстительная, как бы хуже не вышло из твоей затеи. Давай что-нибудь попроще придумаем.
– Ладно, я подумаю, – неохотно согласился Кузьма.
Несмотря на это, на следующий день Щур уже видел, как Кузьма о чём-то оживлённо болтал с Шишей на краю леса. Та была старая, сморщенная, худая до крайности. Кожа – холодная и склизкая, с зелёным болотным отливом. Длинные спутанные волосы цвета тины висели клочьями, а пальцы, тонкие и цепкие, были с явными перепонками, как у лягушки.
«Ох, не к добру это, – с тяжёлым предчувствием подумал Щур. – Спиной чую, до беды она нас доведёт».
Он не стал вмешиваться – у каждого домового своя ноша. Щур вернулся в свои стены, где его не отпускало беспокойство. Дом, каким бы крепким он ни казался, живёт силой семьи. А эта семья, несмотря на видимое благополучие, не была по-настоящему крепкой. Виктор Николаевич терпеть не мог перемен, а заставить его сделать лишнее движение и вовсе казалось невозможным.
Он управлял оптовой фирмой стройматериалов, доставшейся ему от отца. Дела там были налажены годами: поставщики, клиенты, сотрудники – всё работало как часы. Но постоянно плыть по течению было нельзя. Требовалось придумывать что-то новое, развиваться, искать новые рынки сбыта. А хозяин либо не хотел этим заниматься, либо просто не умел. На все предложения сотрудников он смотрел скептически. «Работает – и ладно», – таков был его принцип.
Дела между тем постепенно шли на спад. Конкуренты не дремали: то переманивали клиентов, то уводили лучших сотрудников. Но прибыли хозяину на жизнь пока хватало, а потому он не видел причин для беспокойства. Марина Сергеевна же полностью посвящала себя детям. А все хлопоты по хозяйству брала на себя приходящая домработница. Она являлась с утра, готовила на весь день, убирала, стирала, помогала с детьми.
Старший сын Виталик тоже звёзд с неба не хватал и ни к чему не стремился. Он твёрдо знал, что отцовское предприятие однажды перейдёт к нему, так зачем напрягаться? Малыши были ещё совсем несмышлёные. И больше всех радовала средняя дочка Мила. Училась она исключительно на пятёрки, занималась музыкой и танцами, всё успевала и всегда была в прекрасном настроении. Наблюдать за ней было одно удовольствие.
Щур горько усмехался: «Самое никчёмное поколение из всех. Дом хиреет изнутри. А пустоты долго пустыми не бывают – кто-нибудь да в них заглянет».
Он начал тихонько подталкивать хозяев к ремонту: то надрывал обои, то пачкал стены.
– Надо бы за ремонтом взяться, – не раз говорила мужу Марина Сергеевна. – Перед людьми неудобно, да и самой стыдно.
– Да-да, конечно, дорогая, – неизменно отвечал Виктор Николаевич, лёжа на диване с бутылкой пива.
Время шло, ничего не менялось. И Щур всё яснее чувствовал: перемены всё равно придут – только не такие, каких ждали Поздняковы.
Глава 2
Кузьма всё-таки уговорил Шишу напугать молодую соседку, и кикимора взялась за дело с присущей ей демонической энергией. Она быстро вычислила, как можно связать дочь владельцев таунхауса Алину и сына соседей Виталика. Свести их оказалось пустяковым делом – они и без того учились в параллельных классах одной школы и оба страдали от одинакового недуга – смертельной скуки благополучной жизни.
Семья Алины переехала в этот дом из деревни семь лет назад. Отец получил работу главным инженером на местном заводе. Они жили в достатке, ни в чём не нуждаясь. Но подруг Алина так и не завела. Зато увлеклась книгами по чёрной магии и оккультизму, носила соответствующую одежду и красилась в чёрные цвета. В школе её побаивались и звали Готкой, а она искала острых ощущений и способов хоть чем-то уколоть родителей.
Виталик же, изнывающий от родительского контроля и предсказуемости каждого дня, видел в её мрачной независимости глоток настоящей свободы. Их тяга к запретному, подогретая лёгкими нашёптываниями Шиши, быстро сошлась в одной точке – спиритизме. Кикимора лишь толкнула первую костяшку – дальше цепочка покатилась сама.
Однажды промозглым тоскливым вечером, после очередной бессмысленной ссоры с отцом Виталик выбежал на улицу, сжав кулаки. В ушах звенело: «учись», «займись делом», «найди цель». Он не понимал, зачем всё это, если будущее и так предрешено – предприятие отца рано или поздно перейдёт к нему. Тогда он покажет им, как надо работать и выжимать из бизнеса максимум.
Он брёл по мокрой дороге к лесу, туда, где обычно прятался от родителей и грустных мыслей. Друзей, с которыми можно было бы разделить раздражение, у него почти не было; одноклассники все были заняты: спортом, репетиторами, подготовкой к ЕГЭ. А он стоял на месте и никуда не стремился. Мысль о выборе университета вызывала только скуку – зачем выбирать, если и так всё понятно?
На опушке он заметил знакомую фигуру и невольно поморщился.
Чёрт.
Ему не хотелось ни с кем встречаться, и уж тем более с Алиной. Эта Готка из параллельного класса. Она жила в соседнем таунхаусе, увлекалась оккультизмом, вечно носила всё чёрное. Иногда ему казалось, что она похожа на ворону: волосы чёрные, прямые, нос с лёгкой горбинкой, глаза – будто обведённые углём, даже губы чёрные. Сейчас Алина сидела на влажной траве, на спортивном коврике, уткнувшись в потрёпанную книгу. Её волосы казались ещё темнее в сером свете, а кожа – почти фарфоровой. На шее мерцал какой-то амулет, который неотступно притягивал взгляд. Виталику всегда было неуютно в её присутствии.
– Привет, – буркнул он, плюхаясь рядом.
– Привет, – отозвалась она, не поднимая глаз.
– Чего тут сидишь одна?
– Предки достали. «Учи уроки», «помой посуду»… – она передразнила занудные голоса.
– Знакомо, – Виталик тяжело вздохнул. – Когда они уже отстанут?
– Никогда. Я так жду, что школу закончу, найду работу и свалю от них подальше. А когда изучу всё это, – она похлопала ладонью по книге, – надеюсь, работать и вовсе не придётся.
Он мельком заглянул в обложку: Папюс «Практическая магия». Внутри – пометки, закладки, подчёркнутые места, словно она не просто читала, а изучала инструкцию.
– И что это у тебя? – спросил он. – Ты в это правда веришь?
– Это труд великого оккультиста прошлого века, – сухо ответила она. – Там не «вера», там техника. Законы, счёт и порядок.
– Ага, – Виталик фыркнул. – Ну-ну. И чему ты уже научилась? Покажи хоть что-нибудь, а то у тебя одни слова.
Алина скривила улыбку.
– Приходи, увидишь, – сказала она, резко захлопывая книгу.
– Куда? – насторожился Виталик.
– Ко мне. На сеанс. Будем вызывать.
– Кого – духов?
– А ты кого хотел? Санта-Клауса? – она смотрела на него прямо, будто проверяя, дрогнет ли. – Посмотришь всё сам. Только не ной, если станет страшно.
Она убрала книгу, свернула коврик, и на секунду вокруг стало тише. Даже ветер перестал шевелить траву.
В этот миг за их спинами послышался шорох, словно кто-то пробирался между кустами. Оба одновременно обернулись.
Ветви соседнего куста медленно раскачивались.
– Просто птица, – пробормотал Виталик, хотя звук был слишком глухим и грузным для чего-то пернатого.
Алина чуть наклонила голову, вглядываясь в сгущающиеся сумерки.
– Птицы вечером не шуршат, – спокойно заметила она. – Кто-то слушал. – И улыбнулась хищной улыбкой. – Боишься уже?
– Нет, – Виталик зябко поежился, – чего мне бояться?
– Вот и отлично. – Она повернулась к дороге. – Давай… я тебе позвоню, когда предков не будет.
Она развернулась и пошла к дороге, не оглядываясь.
Виталик стоял, чувствуя, как воздух вокруг стал плотным и тяжёлым. Лес, казалось, выдохнул что-то древнее и недоброе. Он ещё раз взглянул на дрожащую ветку – и ему почудилось, будто из глубины кустов на него смотрели. Не глаза – просто два тусклых пятна, впитывающие свет.
За кустами, пригнувшись, сидела Шиша. Она с наслаждением потирала перепончатые пальцы, вслушиваясь в их голоса и смакуя каждое слово, как кошка играет с добычей.
«Ну наконец-то, – прошипела она, – созрела девка, сама его позвала. Молодцы, деточки, играйте… А я вам помогу».
Её глаза сверкнули болотным светом, а из-под ног поднялся слабый запах тины и сырости. Листья вокруг словно зашевелились, отзываясь на её довольство. И, плавно откинувшись назад, она начала растворяться в сумерках, словно болотный туман втянул её в себя. Лишь ветер шевельнул траву и оставил после неё лёгкий привкус гнили.
Виталик вздрогнул, чувствуя, как холодный воздух коснулся спины. Он поспешил прочь – не бегом, но шаг за шагом всё быстрее, уходя от чего-то, что уже проснулось и теперь не сводит с него глаз.
Глава 3
Алина позвонила на следующий день.
– Родители уехали на концерт, будут поздно. Приходи, если не ссышь.
Виталик поморщился. Шестое чувство шептало, что это плохо кончится, но показать слабость он не мог.
«Пусть она не думает, что я трус», – решил он, игнорируя холодок в груди.
Вечер в таунхаусе соседей был душным, несмотря на открытое окно. Алина разложила на ковре в своей комнате всё необходимое для сеанса. Помещение было завешано чёрными шторами, на стенах висели плакаты с готическими мотивами: черепа, розы с шипами, цитаты из оккультных книг. В центре лежала самодельная доска Уиджа – старая разделочная доска, испещрённая маркером: алфавит, цифры, слова «Да», «Нет», «Прощай». На ней – перевёрнутый вверх дном стеклянный бокал.
В тени у шторы притаилась Шиша; её тиноподобные волосы шевелились, словно живые. Она шептала заклинания, вплетая их в мысли Алины и потирала руки, предвкушая, как Навь войдёт в приготовленную дверь.
Виталик сидел напротив, скрестив ноги, стараясь выглядеть раскованно.
«Наконец-то что-то интересное», – думал он, игнорируя лёгкий озноб, который списал на сквозняк.
– Всё готово? – он пытался скрыть дрожь в голосе.
– Конечно. Сейчас подключим Алису, – Алина кивнула на умную колонку. – Она запишет голоса духов. Я читала, что через гаджеты они проявляются лучше. Типа, электромагнитные поля усиливают связь.
Она взяла смартфон, открыла приложение и активировала запись.
– Алиса, выключи свет и запиши звук.
Колонка мигнула синим огоньком, и свет погас. Теперь комнату освещали только три чёрные свечи, расставленные треугольником вокруг доски. Пламя дрожало, отбрасывая на стены длинные, пляшущие тени.
– Ладно, начнём, – прошептала Алина.
Они оба коснулись бокала кончиками пальцев. Алина закрыла глаза, и слова полились, словно кто-то вложил их в её голову. Голос стал низким, почти чужим:
– Духи предков, духи тьмы, услышьте зов наш в этой ночи. Мы призываем вас из Навьи, из мира теней и забытых имён. «Яже Навь, яже Явь, яже Правь» – откройте дверь! Пусть тот, кто ищет дорогу, придёт к нам. Мы ждём знака, мы ждём слова…
Виталик повторял за ней, чувствуя, как мурашки бегут по спине. Заклинания звучали странно, с архаичными славянскими мотивами. Бокал под их пальцами дёрнулся.
– Есть кто-нибудь? – громко спросила Алина.
Вдруг колонка ожила сама по себе. Синий огонёк мигнул, и из динамика послышался шорох, будто ветер в листве. Затем – голос, низкий, хриплый, как из старого радиоприёмника: «Я… здесь…»
Алина вздрогнула, но на её губах расплылась торжествующая улыбка.
– Кто ты? – спросила она, и бокал медленно пополз по доске: И… Г… Н… А… Т…
– Игнат? – прошептал Виталик. Имя смутно напомнило ему что-то, когда-то он слышал его от деда.
Шиша, в тени, шептала быстрее, вплетая в заклинания Алины свои слова:
– «Ключом железным отмыкаю дверь Нави! Голодный дух, тоской одетый, в телеси найди приют! Войди, коль смеешь!»
Воздух сгустился, как перед грозой. Виталик почувствовал, как ледяная судорога свела ему горло. Холод пополз из груди по венам, выжигая изнутри всё привычное и родное. Колонка зашумела сильнее, и из неё полился навязчивый шёпот: «Брат… мой дом… верни мне…»
Алина, ослеплённая азартом, не заметила, как побелели костяшки Виталика, вцепившегося в ковёр. Она взглянула в зеркало – и отпрянула: его лицо исказилось, глаза стали чёрными, бездонными. Он дёрнулся, будто от удара тока. Тьма хлынула в него, как в открытую дверь.
– Виталя? Ты в порядке? – её голос дрогнул.
Он улыбнулся – но улыбка была не его, кривая, полная старой злобы.
– Спасибо за дверь, – прошипел он чужим, проржавевшим голосом.
Колонка взорвалась статическим шумом, свечи погасли одна за другой, и комната погрузилась в кромешную тьму. Телефон Алины отчаянно завибрировал, приложение закрылось само, а на экране мелькнуло: «Ошибка: связь прервана».
Виталик поднялся, чуть пошатываясь, и вышел из комнаты, не сказав больше ни слова. Внутри него укоренялся Навь. В это время дом Поздняковых вздрогнул, свет погас: где-то в подвале выбило пробки. Алина осталась сидеть в темноте, вся дрожа, и лишь теперь до неё стало доходить, что сеанс вышел из-под контроля. Что-то вошло в этот мир – и здесь осталось.
На полу блестели мокрые следы, пахнущие тиной.
Глава 4
Беда, как и предчувствовал Щур, пришла от соседей. Спустя неделю после их разговора к нему вломился Кузьма. Тот был взвинчен до предела, говорил торопливо, спотыкаясь о слова.
– Шиша эта… тварь! – выдохнул он, едва переведя дух. – Свою игру затеяла!
– Постой, дух переведи, – строго остановил его Щур. – Что стряслось-то?
– Она придумала целый план. Сказала, что хочет просто напугать Алину, а сама, проклятая, подсунула ей свои заклинанья и во время этих забав дверцу открыла… для самого Навья!
Щур отшатнулся, будто от удара в грудь, и тяжело втянул воздух.
– И это ещё не всё, – добавил Кузьма, понизив голос до шёпота. – Там и ваш Виталик был. Они с моей Алиной вместе этот сеанс устроили. Так что смотри в оба – Навь теперь может и к тебе дорогу проложить.
– Навь… – глухо повторил Щур. Лицо его заметно потемнело. – Значит… всё-таки вернулся.
– Ты его знаешь? – встревоженно спросил Кузьма.
– Да как его не знать, – старый домовой криво усмехнулся. Он помолчал, словно прислушиваясь к чему-то внутри себя.
– Это не дух из тех, что сами по себе заводятся. Был человек. Игнат Поздняков. Брат первого хозяина дома, – уточнил он тихо. – Жил тут. Под этой крышей. Только всё ему было не так. Завистливый был до жути, всем в рот заглядывал.
– Попался на воровстве из лавки. Выгнали его не просто из дома – из семьи. А для человека это хуже смерти. Дом потерял… и имя потерял. А потом и себя.
– Но как он стал… этим? – не отставал Кузьма.
Щур долго не отвечал. Смотрел в окно на чёрную кромку леса.
– Говорят, по лесу он тогда мыкался… – глухо сказал он, наконец. – Голодный. Злой.
А потом вышел на избу Бабы Яги.
Домовой поморщился.
– В ту пору она с Лешим сцепилась. За лес. За власть. Вот и подговорила она Игната. Пообещала: верну, мол, тебе дом. Верну твоё место.
Щур коротко, невесело хмыкнул.
– А он и поверил. Поджёг чащу. Там, где Леший обитал. Лето было сухое… Хорошо, что я быстро дым почуял, да в колокол ударил. Людей подняли, пожарные подводы быстро приехали.
Лес – отстояли. Не весь. Но большую часть.
Он замолчал.
– А Игнат… – голос его сел. – Он там и остался. В том огне.
Щур тяжело выдохнул.
– Вот тогда он и перестал быть человеком. Так и стал Навьем. Тем, кто живёт на чужой боли и зависти. С тех пор всё пытается дом себе вернуть.
Кузьма неловко переминался с ноги на ногу.
– А Баба-Яга?
– Надолго пропала. От Лешего пряталась. Он ей этого не простил.
Щур потер поясницу, вспомнил старую боль.
– Раньше… пока семья была крепка, я всегда брал над ним верх. А теперь у него появился ход. Через кровь. Через Виталика.
Он отвернулся.
– Глупый мальчишка… И я проглядел.
По спине пробежал знакомый, липкий холод. Старая война возвращалась. Но теперь враг шёл не со стороны леса – он шёл изнутри дома.
Глава 5
Виталик чувствовал прилив – словно внутри него кто-то щёлкнул выключателем, и теперь всё тело гудело от избытка новой силы. Энергия текла по жилам, жгла, как крепкий самогон. Он не понимал до конца, что с ним происходит, но ощущал кожей: это было что-то важное. Словно наконец он проснулся – не тем, кем был, а тем, кем должен был стать.
С отцом он теперь говорил на равных. Иногда даже повышал голос – и отец вдруг замолкал, теряя нить разговора, будто слова застревали у него в горле. Мать смотрела на сына и тут же отводила глаза, словно боялась обжечься. Виталик замечал это и чувствовал сладкое, тёплое удовольствие: они его боялись.
В школу он почти не ходил. Учителя звонили, угрожали, но родители были бессильны. Те немногие приятели, что раньше у него были теперь обходили стороной. В их взглядах он читал не раздражение и не осуждение – чистый, животный страх. Он оставил при себе лишь двоих – для мелких, грязных поручений. Рыжего и Паклю. Эти двое раньше просто болтались рядом с ним, а теперь в буквальном смысле смотрели в рот, ловя каждое слово, особенно Рыжий. Тот всегда был пошустрее и чуял, откуда дует ветер и где сосредоточена настоящая сила.
Он был низкорослым, вертлявым, с волосами цвета выжженной травы и лицом, сплошь усеянным веснушками, будто его обсыпали ржавой пылью. В его маленьких, бегающих глазках жила цепкая смышлёность. Пакля был его полной противоположностью: здоровенный, с дубовыми плечами и вечно взъерошенной копной русых волос, которая торчала во все стороны, как пакля из старого матраса – отсюда и кличка. Как он ни старался, шевелюра не поддавалась. Из-под этого беспорядка тупо и растерянно смотрело простоватое, почти детское лицо.
Учителя в школе уже давно махнули на него рукой, смирившись и тихо надеясь, что он хоть какой-нибудь аттестат получит и навсегда исчезнет с их горизонта.
Иногда, ловя своё отражение в зеркале, Виталик видел в глубине глаз чужие отблески – словно кто-то другой, более древний и уверенный, смотрел на него изнутри. Страха не было. Наоборот – в нём распускалось чувство вседозволенности. Мощное, опьяняющее. Злой, клокочущий жар, который требовал выхода.
Он ещё не до конца знал, как управлять этой силой. Но чувствовал – скоро поймёт. И тогда – никто не сможет ему приказывать. Никто.
Через несколько дней после того рокового сеанса, утром, он шёл в школу, обдумывая, чем сегодня себя занять. Энергия колотилась под рёбрами, рвалась наружу, искажая реальность лёгкой, едва заметной рябью.
Возле магазина его поджидала Алина. Она стояла у витрины, закутанная в свой обычный чёрный плащ, с привычной маской отстранённости на лице. Но сейчас в её позе читалась скованность, а на губах играла не уверенная ухмылка, а что-то нервное, вымученное. Увидев его, она еле заметно вздрогнула. На секунду в её глазах мелькнула тень настоящего страха – и это его позабавило, согрело изнутри.
– Привет, – сказал он, подходя так близко, что она инстинктивно отпрянула.
– Привет… – она сделала шаг назад. – Я хотела поговорить. После сеанса с тобой что-то… не так.
– Со мной всё нормально, – он усмехнулся одним уголком рта.
– Нет, – она покачала головой, – я чувствую. Мне снятся кошмары. Там… ты. И ещё кто-то. Я думаю, мы открыли не ту дверь. Надо закрыть.
– Закрыть? Ты серьёзно? – Он шагнул вперёд, сокращая дистанцию до нуля, и взглянул ей прямо в глаза.
– Виталя… Мне страшно.
– А мне – нет, – сказал он тихо. – И знаешь, что самое смешное? Раньше ты сама хотела, чтобы было страшно.
– Я… не знала… – Ей стало трудно дышать. В его глазах не было зрачков – только бездонная тьма, в которой отражалось её собственное лицо.
– Не знала, – повторил он. – А теперь знаешь.
Она сглотнула.
– Виталик, остановись…
Он улыбнулся – медленно, без тени радости, обнажив ровные зубы.
– Остановиться? Да я ещё ничего не начинал.
Алина попыталась сделать шаг назад, но ноги словно вросли в асфальт. В её широко раскрытых глазах отразилось то, чего она боялась, пожалуй, больше самой смерти – полное, парализующее бессилие.
Парень склонил голову набок, с любопытством хищника, наблюдающего за предсмертной дрожью добычи.
– Скажи спасибо, что мне сейчас не до тебя.
Он наклонился чуть ближе, почти к самому уху:
– Иди. Я сам скажу, когда ты понадобишься.
Она сорвалась с места и побежала, не оглядываясь, спотыкаясь о собственные ноги. Его смех – тихий, низкий, будто доносящийся со дна глубокого колодца – настиг её уже за поворотом.
Когда она скрылась, Виталик медленно поднял взгляд на низкое, свинцовое небо. Внутри бушевал жар – спокойный, уверенный. Сила слушалась его. Теперь он был не просто человек. Он был нечто большее.
***
Вечером того же дня они втроём сидели на ржавых качелях в заброшенном парке, попивая тёплое пиво из банок. Виталик откинулся на спинку, его лицо терялось в сгущающихся сумерках.
Он рассказал приятелям всё, что произошло с ним после сеанса.
– Теперь всё изменится, – говорил он, качнувшись на скрипучих цепях. – Я уже многое могу. Почти всё.
– Что, например? – осторожно спросил Рыжий.
– Например, могу взглядом заставить человека заткнуться, – он в упор уставился на Рыжего.
Тот заметно поёжился.
– Со временем всё поймёте. Мне надо только немного окрепнуть. Я чувствую, мы сможем всё здесь прибрать к рукам. Начну со своего дома. Потом – район, потом весь город, а дальше посмотрим.
Глаза у него горели странным болотным светом.
Рыжий с Паклей сидели молча, боясь поднять на него глаза. Они опасались его и в то же время чувствовали в нём зарождающуюся силу.
– Если будете мне помогать, будете в шоколаде. Надо только делать, что говорят.
– Да мы согласны, – закивал Рыжий. – Только чё делать-то?
– Для начала надо присмотреть за этой Готкой. Мне не нравится её настрой. Только без фанатизма. Чтобы в глаза не бросалось.
– Конечно, Веля, – пробормотал Рыжий. – Приглядим. Только… На что конкретно смотреть?
– С кем ходит. О чём треплется. Если появится кто новый – сразу мне говорите.
Он сделал паузу, давая словам впитаться.
– И ещё, – произнёс он с ледяной чёткостью. – Я вам больше не Веля. Зовите меня Босс.
Пакля нервно хмыкнул.
– Да, Ве… Да, Босс, – прохрипел он. – Я… наверное, пойду. Меня там…
– Сиди. Пойдёшь, когда я скажу.
Рыжий молчал. Этот новый Виталя-Босс – пугал его до мурашек. Но сквозь страх пробивалось и другое чувство – рабское восхищение. Он чуял за этим парнем силу, опасную силу. И часть его, подлая и подхалимская, уже готова была прильнуть к ней, как к единственному источнику тепла в надвигающемся холоде.
Глава 6
С каждым днём в доме Поздняковых становилось тяжелее. Воздух густел, свет тускнел даже в солнечное утро. У малышей начались странные простуды, Мила возвращалась из школы с головной болью, а сама хозяйка уставала так, будто разгружала вагоны.
Щур видел всё яснее: от Виталика тянулась тонкая, едва заметная нить тьмы, оплетая комнаты, она вилась вокруг дверных косяков, ступеней, оконных рам. Дом покрывался чёрной сетью, и чем сильнее становился мальчишка, тем слабее становился сам домовой.
Особенно отчётливо это проявлялось в системах умного дома. То колонка вдруг, без команды, заводила старинный романс. То пожарная сигнализация внезапно взвывала среди ночи, выгоняя перепуганных домочадцев в халатах на улицу.
– Виктор, когда ты уже вызовешь ремонтников? Сколько можно на улицу бегать по ночам! – Каждый раз кричала Марина.
– Да приезжали они, смотрели, говорят, всё работает, – огрызался тот.
Робот-пылесос носился по комнатам, пугая кота, словно преследовал невидимую цель. Телевизор и чайник включались ни с того ни с сего, раздражая хозяев. Техника жила своей жизнью, отражая сбои в самой душе дома.
Виктор Николаевич списывал это на старую проводку, обещая жене всё починить. А домовой пытался бороться: шептал заговоры у порога, насыпал соль в щели, навевал сон покоя. Хотя и сам понимал – это лишь отсрочка, как латка на гнилом рубище. Иногда это помогало на одну ночь, но утром всё возвращалось. Навь был сильнее. Его питала родная кровь – та самая, что текла в жилах у Виталика.
Щур понимал: если парень окончательно поддастся, Навь обретёт тело и силу. Тогда дом станет его крепостью.
Отчаявшись, старик решился на крайний шаг – обратиться к самому сильному духу, которого знал – к Лешему. Только он мог перевесить чашу весов. Но перетянуть его на свою сторону было делом почти невозможным.
Поздним вечером, когда дом стих, Щур скользнул через сени во двор и направился к лесной кромке. Там воздух был иным: густым, влажным, полным шорохов и неясных голосов.
Леший сам вышел навстречу – высокий, сутулый, собранный из коры и корней. Волосы его походили на мох, а глаза светились тускло-зелёным. Он двигался медленно и беззвучно, и казалось, что каждое дерево вокруг шевелится в такт его шагам.
– Чего пришёл, Щур? – голос его был глухим, как эхо в пещере.
– Беда в дом лезет, – прямо сказал домовой. – Навь дорогу нашёл через мальчишку. Если он окрепнет, тьма разрастётся. И лес твой в стороне не останется.
Леший усмехнулся, скрипнув, словно дуб на ветру:
– Дом – твоя забота. Лес – моя. Пока костров не жгут и деревья не валят, до людской беды мне дела нет.
– Но Навь не остановится, – настаивал Щур. – Сначала дом, потом улица, а там и до леса доберётся. Я один не выдержу.
– Много лет живёшь тут, – наклонил голову лесной хозяин. – Каждый раз со своей бедой ко мне бежишь. Хранишь дом – храни и дальше. Мне людская жизнь чужда.
Щур сжал кулаки. Холодная ярость подкатила к горлу.
– А лесной пожар тебе тоже чужой? Или забыл, откуда у Игната такая лютая злоба к моему дому и ко всему, что его окружает? Он ведь горел в том огне, когда тебя хотел уничтожить!
Воздух вокруг Лешего застыл. Шелест листьев стих.
– Помню, – прогремел он глухо.
Он стоял недвижимо. В его потухших глазах будто пробежали отсветы того старого пожара. Молчание затянулось.
– Я не знаю, Щур, как тебе помочь. Не хочу я старое ворошить. Вы сами затеяли всё это, сами и разгребайте.
– Хотя бы забери свою Шишу! Она только хуже делает. Кузьма её выгнать не может, а значит и помочь мне как следует не в силах.
– Так он сам её позвал, дурачок, – фыркнул Леший. – На что рассчитывал? Как звал, так пусть и выгоняет. Она уже не моя, я ей не указ.
Щур выдохнул тяжело, не решаясь на резкость.
– Запомни мои слова. Когда Навь укоренится, поздно будет.
Лесной хозяин отвернулся и растворился в тени стволов.
– Каждый своё хранит, – донёсся из чащи глухой безразличный голос.
И вновь стало тихо, словно ничего и не было. Щур остался один на опушке, с пустотой внутри. Лес закрылся перед ним, чужой и равнодушный. Домовой чувствовал: теперь у него могли отнять дом. А вместе с ним исчезнет и он сам.
Глава 7
Виктор Николаевич сидел в своём кабинете, уставившись в стену, где висел портрет прадеда. Смотрел и не видел – взгляд скользил мимо сурового лица, застревая где-то в трещинах штукатурки. Уже несколько дней его не отпускало чувство, которое он про себя называл депрессией, хотя больше всего оно походило на жизнь в доме, медленно расходящемся по швам.
«Когда всё пошло не так?» – спросил он себя.
Ведь снаружи всё выглядело правильно. Большой, надёжный дом. Стабильно работающая компания – «Поздняков и К», доставшаяся ему от отца, как фамилия или форма носа. Дело, которое он должен был держать. Но что-то внутри давно перекосилось, и теперь это чувствовалось почти физически.
Он снова перевёл взгляд на портрет. Прадед смотрел строго, даже неприязненно: окладистая борода, тяжёлые брови, жёсткий, всезнающий взгляд. Виктор вдруг ясно понял, как тот сумел построить своё хозяйство в те далёкие времена. У него, должно быть, всегда всё было под контролем. Без сомнений, без колебаний.
Отец – Николай Поздняков – был таким же. Всегда знал, как надо. Виктор в своё время пытался сопротивляться, как положено подростку: футбол, тренировки, мечты о другой жизни. Он и правда любил футбол. Но отец сказал коротко и безапелляционно: «Нет. Будешь продолжать наше дело».
И он продолжил.
Бизнес ему никогда не нравился. Клиенты, подрядчики, бесконечные переговоры, найм людей – всё это казалось чужим, как плохо сидящий костюм. Даже теперь, сидя в отцовском кабинете, за тем же массивным столом, обитым зелёным сукном, он не чувствовал себя хозяином. Единственное, что он позволил себе изменить, – это поставить самый мощный и дорогой компьютер. Но и он не спасал: экран светился, цифры менялись, а ощущение пустоты только усиливалось.
Компания рушилась не с грохотом – с тихим, почти вежливым скрипом. Формально у него было всё, чем стоило гордиться: своё дело, солидный штат, история. Но он не чувствовал, что это его. После внезапной смерти отца всё ещё какое-то время катилось по инерции. Постоянные клиенты, старые сотрудники – система держалась сама. А потом что-то сдвинулось. Медленно, почти незаметно. Он понимал, что нужно всё менять, но не знал – что именно и с какой стороны подступиться.
Теперь из когда-то шумного офиса доносились лишь редкие звонки – требовательные, настойчивые, с напоминанием о долгах.
Клиенты, с которыми он работал годами, вдруг стали чужими. Вежливо улыбались, кивали, а потом исчезали. Виктор поймал себя на том, что в приёмной больше не пахнет свежим кофе – только пылью и неудачей. Тем самым запахом, о котором в семье говорили шёпотом, мол, именно так пахнут дома перед разорением.
Впрочем, он не позволял себе выглядеть сломленным. На встречах говорил уверенно, строил планы. А возвращаясь в кабинет, тяжело опускался в кожаное кресло, доставшееся от отца. Оно было ему велико – не по размеру, а по сути. Иногда, в тишине, ему чудилось, что в складках кожи ещё держится терпкий запах отцовского одеколона и сигарет – немой упрёк и напоминание о том, как надо сидеть, говорить, приказывать.
Утреннее совещание добило его окончательно.
Молчаливый бухгалтер Семён Ильич – человек-архив фирмы – молча положил перед ним отчёт. Его жилистый палец постучал по графе «кредиторская задолженность».
– Виктор Николаевич. Пора либо продавать склад на Уральской, либо искать инвестора. Иначе к Новому году будем свет отключать. Как прикажете?
Эти слова – «как прикажете» – прозвучали издевательски. Эхом из прошлого. Отец бы знал. Отец бы нахмурился, перебрал бы чётки, и решение возникло бы само собой.
Виктор же почувствовал, как под взглядом старика сжимается желудок. Он отодвинул бумаги.
– Разберёмся. Давайте сначала с долгами Артёма решим.
– С Артёмом, – Семён Ильич медленно поднял на него глаза, – мы уже год «решаем». Он теперь у «Стройкомплекса» берёт. У них скидки.
– У них качество хромает! – резко бросил Виктор и сам услышал в своём голосе фальшь.
– Хромало, – спокойно поправил бухгалтер. – Уже исправились. Пока мы тут разбирались.
Виктор собрался и, ни с кем не попрощавшись, поехал домой. Он нарочно громко хлопнул дверью, выходя из машины, но звук лишь подчеркнул пустоту.
В прихожей пахло влажным деревом и тушёной капустой – запах детства, запах застоя. Он повесил пальто на вешалку, которую прадед вырезал в виде медведя, и рука на миг задержалась на потёртой лапе. Из кухни донёсся голос Марины:
– Виктор, ты?
– Я.
– Зайди, пожалуйста.
Она стояла у раковины, спиной к нему. На столе лежала раскрытая тетрадь Милы с нотами. Виктор мельком увидел размашистый почерк учительницы: «Старайся! У тебя потенциал!».
– Посмотри на это. – Марина не обернулась, лишь кивнула в сторону угла у печки.
Там от стены отстал широкий, безобразный пузырь обоев. Но страшнее были не они, а то, что открылось под ними. Сырая штукатурка была не просто серой – её испещряли чёрные точки плесени и желтоватые разводы, похожие на бледную, изъязвлённую кожу, на сплетение больных вен. Дом не просто старел. Он болел – и болезнь выходила наружу.
– Опять, – буркнул Виктор, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота.
– Да «опять». Это плесень, Виктор. Дети по ночам кашляют. Надо срывать всё до балок…
– Знаю я, что надо! – перебил он, резко щёлкая замком портфеля. Замок в последнее время тоже заедал. – Ты думаешь, я слепой? Сейчас не до…
Он открыл рот. В горле стояли слова: «Я не справляюсь. Я банкрот». Но в этот миг взгляд скользнул по стене, мимо трещины, к старой фотографии в раме – отец и дед у входа в дом, строгие, незыблемые. Слова застряли, ссохлись, рассыпались прахом. Вместо них из груди вырвалось привычное и беспомощное:
– …Не до ремонта. Разберёмся.
Марина наконец повернулась. И он увидел, что в раковине, среди воды, лежала старая разбухшая папка. Она молча достала мокрый, полупрозрачный лист. Сквозь него проступали знакомые заголовки: «Романс», «Этюд № 3». Её юный, воздушный почерк стал расплывшимся призраком.
– Сегодня доставала с антресолей, – тихо сказала она. Голос был плоским, будто она констатировала погоду. – Хотела Миле показать. А они все… промокли. Пропали.
– Купим новые, – автоматически выдавил Виктор.
– Не в нотах дело. – Она бросила мокрый комок в мусорное ведро. Звук был тихим и окончательным. – А в том, что здесь всё медленно гниёт. И музыка, и обои… И, кажется, мы сами.
Он хотел крикнуть, схватиться за что-нибудь, удержать, но мог лишь смотреть, как её пальцы – когда-то быстрые и ловкие на клавишах – теперь медленно, почти ритуально, вытирают стол.
Её сцена съёжилась до размеров кухни. Его империя – до кабинета с портретом прадеда, перед которым он вечно чувствовал себя не наследником, а несостоятельным двойником, запертым в роли, которая ему велика.
И где-то в стенах, в самой сердцевине этого болеющего дома, чёрная, липкая пустота Нави зевнула от сытости, готовясь к последнему поглощению.
С детьми было ещё труднее. Младшие болели без конца, и Виктор чувствовал себя беспомощным. Виталик же вовсе превратился в чужого монстра.
Накануне Виктор зашёл к нему в комнату.
– Сын, нам надо поговорить. Учёбу ты забросил, дома почти не появляешься…
Виталик, не отрываясь от экрана компьютера, бросил через плечо:
– А тебе какое дело? Своими делами займись. Или там уже всё окончательно развалилось, и ты решил ко мне пристать?
Виктор вспылил:
– Ты как с отцом разговариваешь? – он ударил кулаком по столу. – Я здесь хозяин!
Виталик поднял глаза. В этот миг они стали абсолютно чёрными, и слова прозвучали уже чужим голосом:
– Ошибаешься. Ты здесь уже не хозяин. Это уже не твой дом… и не мой.
Воздух в комнате стал душным, и Виктор почувствовал, что не может дышать. Он попятился и выскочил из комнаты сына в коридор.
Щур, следивший за ними из-за дверного косяка, видел, как от Виталика протянулась чёрная нить, вьющаяся к зеркалу, где отражение мальчика улыбнулось криво, хотя лицо оставалось каменным. Домовой попытался перерезать нить шепотом: «Уйди, Навь, не тронь ребёнка», но нить лишь задрожала, а Щур почувствовал укол в груди, словно тьма коснулась его самого. «Он уже здесь, в крови», – подумал Щур, отступая в тень.