Охотничий инстинкт

Дмитрий Константинов – последний охотник на нечисть

Разглядывая тающий в стакане лед, я чувствую, как перед глазами все плывет. Прошел год, а я так и не смог смириться. После Святовещенска жизнь проходит мимо меня. Пытался ли вернуться к обычной жизни? Да конечно пытался. Вот только вроде работаю, хожу со старыми друзьями в бары, играю в баскетбол летними вечерами, один миг – и, кроме работы и песен “Сплина”, не осталось ничего. Даже сам не заметил, как со мной перестали общаться даже друзья детства.

Иногда я погружаюсь в свои мысли и начинаю представлять, будто Иванна уехала со мной. Будто мы справляемся с этим вдвоем, потому что никто другой не поймет наш специфический опыт. Так, Иванна поселилась в моей голове. Я говорю с ней на кухне по утрам, когда завариваю кофе, вечером, бродя в темноте парка, днем в метро.

– Тебя тут нет, – бормочу, смыкая тяжелые веки. – Отпусти меня.

Она вздыхает, я слышу, как она встает с кровати и ходит по комнате, скрипя паркетом. Приоткрыв глаза, вижу, что Иванна пересела на подоконник и наблюдает за проезжающими машинами.

– Тебе стоит обратиться к психиатру, Дим, – говорит она. – А почему я, кстати? Даша была бы логичнее.

– Сам не знаю, – я потер глаза.

Она снится мне во снах. Это всегда один и тот же сон или видение. Пустая заснеженная дорога, ночь, а вокруг тьма леса. Ее лицо не отражает никаких эмоций. Иванна смотрит на меня, снежинки врезаются в ее бледное лицо и застревают в волосах, где их путь прекращается. Я пытаюсь дойти до нее, но каждый раз мои ноги утопают в снегу. Ветер свистит в ушах, а где-то далеко, словно из чащи леса, тянется медом женский голос, поющий колыбельную. Я пытаюсь брести к Иванне, но с каждым шагом она становится только дальше.

Рассчитавшись в баре, я бреду по улице в сторону метро. От выпитого меня качает, головная боль пульсирует в висках. Иванна вновь идет рядом.

– Надо было такси заказать, – говорит она, разглядывая брусчатку под ногами. Ее руки в карманах.

– Может, ты все же тут есть? – спрашиваю я. – Такое возможно? Возможно, чтобы ты была не только в моей голове?

– Сомневаюсь, – Ив останавливается у светофора и прислоняется к нему спиной. – Дим, ну сам подумай. Если бы я действительно была мной, думаешь, я жила бы просто год с тобой в таком виде?

Я поднимаю взгляд на светофор, мигающий красным.

– Надо было забрать тебя с собой, – загорелся зеленый. Мы пошли дальше.

– Только если насильно тащить за собой, – говорит она. – Ты же знаешь, я бы не поехала без него, а он вообще никуда бы не поехал. Тебе в Святовещенске делать нечего, поверь мне. Ну, то есть себе, получается.

Она останавливается и хмурится. Я оборачиваюсь на нее. Сердце пропускает один удар, а затем пускается в бег. В ушах звенит. Кажется, будто меня ударили по затылку, но вокруг никого нет. Ни людей, ни машин. Я осматриваюсь. Чувство такое знакомое и при этом почти забытое. Чутье. Последний раз, когда я чувствовал что-то, был в Святовещенске. За год оно значительно притупилось.

Ноги, управляемые внутренним почти животным инстинктом, ведут меня вперед ко входу во двор. Кровь пульсирует в висках, перед глазами плыло, я едва ли вижу куда иду. Все мышцы в теле напряглись. Чем ближе я подхожу, тем легче понять, кого именно я чувствую. Остановившись перед подъездом жилого дома, я смотрю на закрытую дверь перед собой. Чувства обострились. Не думая ни секунды, дергаю за ручку.

Залетая в подъезд, тут же обнаруживаю его. Упырь сжимает горло молодой девушки, обнажив клыки, чтобы ее сожрать. Почувствовав меня, он отпускает ее и резко оборачивается. Секунда. Упырь бросается на меня. Мое тело движется быстро, резко. Хватаю его за руку и заламываю ее, прижимая упыря к стене. Хватаю его за волосы и несколько раз бью головой о стену, пробивая небольшую дыру. Бью до тех пор, пока он не обмякает. И только тогда чутье покидает меня и возвращает ясность сознания. Тяжело дыша, я отступаю от упыря и смотрю на девушку, что уже успела прийти в себя. Протягиваю ей руку и помогаю подняться с пола.

– Дмитрий, – говорю я. Незнакомку бьет крупная дрожь, она тяжело дышит, держится одной рукой за горло. Большие карие глаза широко распахнуты, а взгляд прикован к упырю.

– К-катерина, – отвечает девушка.

– Здесь живете?

Она качает головой.

– Тогда нам лучше уйти отсюда, – говорю я и тяну за собой из подъезда. Катерина кивает.

Мы покидаем двор. Катерина прислоняется к стене здания, пока я вызываю такси. Чувствую ее внимательный взгляд на себе и оглядываюсь, чтобы узнать на какой адрес вызвать ей такси. Чутье продолжает неприятно свербеть где-то внутри. Свет уличного фонаря подсветил ее глаза. Оказывается, они были разного цвета: один светло-карий, второй болотно-зеленый. Катерина моргает и немного хмурится. Я тоже хмурюсь. Успокоившись, понимаю, что что-то не так.

– Тебе не кажется, что она как-то быстро успокоилась? – Иванна смотрит на новую знакомую через мое плечо. – Странно это. Она будто не в первый раз видит упыря?

– Вы в порядке? – спрашиваю я у Катерины. Она снова моргает и отводит взгляд. Кивает.

– Горло болит, я переживу.

– У вас каждый день такое? – нервный смешок вырывается против моей воли.

Она вздрагивает и снова смотрит на меня. Теперь с опаской. Поправив кудрявые темно-каштановые волосы, девушка делает шаг ко мне. Взгляд ее меняется, становится более хищным, кошачьим. Глядя прямо мне в глаза, Катерина поднимает руку и уверенно проговаривает:

– Сейчас приедет такси, ты сядешь в него и заб… – договорить девушка не успевает. Я хватаю ее за руку и крепко сжимаю запястье. Ее глаза расширяются в удивлении. Катерина дергается в попытке вырваться, но я лишь усиливаю хватку.

– Ведьма, – шепчу я, толкая ее к стене.

– Охотник! – шипит она. С неподдельным ужасом разглядывает меня. – Послушай, я еще могу тебе пригодиться, правда, – дрожащим голосом говорит ведьма и пытается улыбнуться. – Только не убивай меня.

Я хмурюсь. Неужели она думает, что я ее убью? Я ведь даже упыря не убил. С другой стороны, она выглядит такой напуганной. Я отпустил ее руку и отступил на шаг. Кто бы мог подумать, что она воспользуется этим и ударит меня по голове камнем, откуда-то взявшимся в ее руке. В глазах потемнело.

Прихожу в себя, когда таксист начинает трясти меня за плечо. Во рту сухо. Голова разрывается от боли. Ощупываю голову с той стороны, куда раннее прилетел камень, ожидая обнаружить кровь, но там ничего нет. Значит, залечила. Затем оглядываюсь. За окном автомобиля мой подъезд, освещаемый тусклым светом фонаря. На заднем сидении никого, чутье молчит.

– А женщина где? – хмурясь, спрашиваю я. Конечно, было бы странно, если бы она поехала со мной.

– Да-к, у метро попросила высадить, – водитель ухмыляется. – Поругались?

Качаю головой и откидываю рукой волосы. Стоило постричься.

– Впервые ее видел.

– Тогда проверь кошелек, – мужчина усмехается.

Попрощавшись с ним, вылезаю из машины. По дороге к двери ощупываю карманы в поисках ключей, но вместо них первым делом обнаруживаю бумажную салфетку. Прищурившись, читаю едва разборчивый почерк: “Будешь искать меня, убью не мешкаясь”. И след от помады.

Лестница – еще одно испытание этого вечера, поэтому я даю себе несколько минут посидеть на ступеньках и только после этого захожу в квартиру. Сбрасываю одежду по дороге в спальню и заваливаюсь на кровать, где сразу же засыпаю.

Так проходил почти каждый мой день за одним исключением в виде чутья и драки с ведьмами и упырями. Ночью – опять сон с Иванной. Днем после пробуждения работа, вечером алкоголь.

***

Чайки кричали, кружа над морем. Шумели волны, разбивались о камни на берегу. Ее худые бледные ноги утопали в песке. Она откинула голову назад, подставляя лицо солнцу, сверкающему в черных стеклах ее очков. Ветер треплет выбившиеся из небрежного пучка черные волосы. На плечах осел легкий загар. Я бросил на нее взгляд, запоминая каждую деталь, чтобы через секунду перевести ее на лист бумаги в скетчбуке.

– Ну, сколько можно, Дим? – с улыбкой спросила она, глядя на меня.

– Тебе не нравится? – я невольно улыбнулся в ответ.

– Лучше море нарисуй. Меня у тебя и так целый блокнот.

– Я и рисую море, – я усмехнулся. – Знаешь, сколько моря у тебя в глазах?

Даша закатила глаза, хоть я этого не увидел, но почувствовал. Она фыркнула и отвернулась. Я сел, взял ее за подбородок, поворачивая ее к себе, и поцеловал. Даша обхватила мое лицо ладонями, я потянул ее на себя, ложась на плед. Она отстранилась и хихикнула. В голове только одно: хочу проводить с ней каждый день, хочу стареть с ней бок о бок, хочу детей, похожих на нее, хочу совместный дом. Эти мысли со мной с нашей первой встречи.

***

Утро встречает меня шумящим за окном дождем и звоном телефона. Горло болит от сухости во рту, голова тяжелая. Беру телефон, чтобы посмотреть, кто тревожит меня в четырнадцать часов утра. Мама. Прочищаю горло и отвечаю.

– Митенька, пятый раз уже тебе звоню! Ну, ты чего? Спишь еще? – торопливо и привычно суетливо говорит она.

– Нет, работаю просто, – поднявшись на локте, щипаю себе за переносицы. – Телефон на беззвучном.

– Ой, врешь опять. Можешь приехать помочь? Отец спину потянул, а нам надо шкаф поднять в квартиру.

– Хорошо, сейчас приеду, – вздохнув, отвечаю я.

– Давай, мы ждем.

Быстро приняв душ и одевшись, выхожу из дома. Родители живут в области и ехать до них около часа, что, в общем-то, не очень долго. От дождя улицу подзатопило, поэтому иду, перепрыгивая через огромные лужи, но все равно умудряюсь промочить ноги. К головной боли добавляются мокрые ноги. Ведьма сглазила, не иначе. Сминаю в кармане салфетку с ее угрозой. Если сама ведьма, то что не поделила с упырем? Почему сама не смогла дать ему отпор? Была напугана, будто впервые с таким столкнулась. Может, не знала, что есть другая нечисть? Тогда как поняла, что я охотник? Откуда вообще узнала про охотников? Глеб, кажется, перебил всех, кроме моих предков. Сколько ей лет в таком случае? Если она здесь, значит ли это, что ее ковен тоже здесь? Сколько тогда нечисти в Москве?

Зайдя в вагон метро, вдруг снова чувствую что-то едва заметное. Оглядываюсь по сторонам, пытаясь усилить чутье, и внимательно осматриваю пассажиров. Взгляд останавливается на школьнице, прислонившейся к двери. Прямые темно-русые волосы на кончиках окрашены в красный, рюкзак она прижимает к груди. В ее ореховых глазах вижу знакомую пустоту. Мои глаза такие же пустые, как и ее. Вряд ли упырица или русалка. Тоже ведьма, наверное.

Краем глаза вижу Иванну. Она стоит рядом со мной, держится за поручень и смотрит на девушку. Молча. Только сейчас я замечаю удивительное сходство между ними. Не успеваю повиноваться порыву подойти к незнакомке, когда открываются двери вагона. Она выскальзывает в потоке людей и теряется. Чутье исчезает. Иванна быстро моргает, словно борется с подступившими слезами. Я хотел найти ее семью, но Гончаровых в Москве было предостаточно, а любое упоминание Иванны в интернете просто испарилось, будто она и не существовала никогда. Равно как и Даши.

К моменту выхода из метро дождь уже прекратился. Перешагивая лужи, спешу на электричку. Тут мне впервые за день везет: поезд новый.

За окном пролетают сначала высокие серые дома и смазанные пятна зелени деревьев. Прислоняюсь лбом к холодному стеклу. Музыка гремит в наушниках, а затем резко сменяется на какое-то хоровое пение. Нахмурившись, собираюсь переключить, но почему-то оставляю. Эта мелодия звучанием отдаленно напоминает колыбельную из моих снов. Леса сменяются полями, затем снова бегут леса и наконец строения моего родного поселка.

– Ой, Митенька, ну, спасибо! – лепетала мама, разглядывая новый шкаф-купе. Она смотрит на меня и широко улыбается, обнажая щербинку между зубов. Это и веснушки – наши семейные черты. – Ты ж, наверное, не позавтракал опять. Пойдем супчик тебе погрею.

Возразить не успеваю, да и не хочу. Желудок действительно начинает болеть. Мама хлопочет на кухне, накрывая на стол, отец расспрашивает меня о работе, о делах. Впрочем, все как обычно. У нас всегда были теплые отношения, но с тех пор, как я вернулся, они поддерживают меня всеми силами, чтобы я как можно быстрее вернулся к нормальной жизни. Хоть они и не знают правду о том, что случилось с Дашей, они все равно чувствуют, что время, проведенное в Святовещенске изменило меня.

К Даше они всегда относились как к родной дочери. После гибели ее родителей в автокатастрофе, они настояли на том, чтобы она жила у нас, пока ее бабушка не будет готова ее забрать. Вернувшись спустя полгода, я рассказал им правду, но лишь частично. По моей версии, она возвращалась поздно вечером домой, наткнулась на неизвестного и умерла от его рук. Найти мы ее смогли только в конце весны, когда снег полностью сошел, а все остальное время я занимался документацией. Я не хотел врать им, что мы расстались или поругались.

Вечером снова пошел дождь. Холодно. Фонари едва ли могли освещать улицу. В правом ухе музыка заглушает все звуки, однако левым я все еще слышу как под моими ногами шуршат мокрые камешки. Сердце забилось быстрее. Спиной я чувствую на себе чужой взгляд, но, обернувшись, никого не вижу. Достаю из уха наушник и оставляю его болтаться на тонком проводе торчащем из-под футболки, напрягаю слух, чтобы услышать шорох чьих-то шагов. Еще раз оборачиваюсь. Никого. Глаз цепляется за тьму кустов. Медленно и не сводя взгляда, наклоняюсь и подбираю камень побольше, затем швыряю его в то место.

Кошка взвизгивает и выскакивает, стремительно убегая куда-то в сторону гаражей. Цокнув, выдыхаю и продолжаю свой путь до станции.

– Опять кого-то убили, – бурчит под нос Иванна, вытягивая ноги на мое сидение. Она сидит напротив меня. Точнее, мне кажется, что она сидит напротив. На деле же никого там нет. Это лишь галлюцинация. Я отрываю взгляд от экрана телефона, где только что прочитал эту новость и смотрю на Иванну. Она скрестила руки на груди. – В соседнем районе между прочим. Неужели тебе это совершенно не интересно?

Пожимаю плечами. Не знаю. Ничего не чувствую по отношению к этим новостям, которые, кстати, в последнее время мелькают все чаще.

– Катерина, – тянет Иванна. – Катерина, Катерина, – она словно пробует каждую букву на вкус. – Может быть, ты спас ее от появления в подобном посте.

Снова пожимаю плечами и отвожу взгляд.

– Думаю, стоит все же поискать ее. Уверена, она знает больше.

– Зачем? – шепчу так, чтобы никто больше не услышал. Иванна открывает рот, чтобы ответить, но так и не находит слов, поэтому молчит.

Невольно вспоминаю Дашу, затем смотрю на Иванну. Ком застревает в горле.

Ночью мне снится странный сон. Мутный, прерывающийся. Я выхватываю одинокие образы, но не могу никак их сопоставить. Вижу резной меч в своих руках. Вспышкой мелькают двухцветные глаза. Слышу звон кольчуги, тонущий через секунду в треске бревен в костре. Руки, но не мои, а будто чьи-то чужие, неумело приделанные к моему телу толстыми грубыми нитками, от чего и создается отторжение. Темные кудри, опутывающие пальцы словно щупальца. Затем крики людей и сталкивающейся стали. Потом вновь тишина такая мощная и всепоглощающая, что голову будто зажимают в тисках.

Я просыпаюсь. Вокруг – ничего. Ни криков, ни огня, ни стали, ни чужих кудрей. Только моя комната и холодный свет фонаря или луны. Тело утопает в слишком мягком одеяле и подушках. Пытаюсь подняться, но тело не слушается. Тело лежит неподвижно. Я – бабочка, приколотая иглой и прижатая стеклом, на стене в комнате биолога. Черная, черная тень, поглощающая весь свет вокруг себя, плавно скользит от двери к моей кровати и опускается на край. Сердце колотится в груди. Тень слышит его. Тянет свою дымную руку к моему солнечному сплетению, медленно погружает ее, с хрустом ломает кости. Не могу ни пошевелиться, ни закричать. Рука тени с хлюпаньем копошится в моей груди. Она резким движением взмывает вверх, вырывая руку, и растворяется.

Я просыпаюсь. Иногда мне не снится ничего. Иногда я вижу кошмары. Чаще всего меня мучает бессонница.

Я просыпаюсь. Тело ломит. Футболка мокрая от пота. Растираю лицо руками, смахивая остатки сна, затем вытягиваю их и разглядываю забившуюся под ногти грязь. Откуда она там? Хотя когда я в последний раз проверял это? Отрываю себя от кровати и бреду в душ – рутина.

Вода падает на мои плечи, обнимает меня теплым одеялом. Закрываю глаза и возвращаюсь к образам из сна. Пальцы, утопающие в кудрях. Катерина – тянет Иванна, проговаривая каждый слог. Двухцветные глаза: карие и зеленые. Катерина – каждый слог имени перекатывается по языку. Кошка, что следила за мной в кустах. Катерина – имя составляет образ перед глазами. Прислоняюсь лбом к прохладной плитке, голова раскалывается.

Бессонница. Она вытягивает меня в прохладу ночи и заставляет в каком-то полубреду шататься по улице в поисках то ли образов из сна, то ли Катерины, то ли ее кошачьих глаз в черноте кустарников. Чем дальше отхожу от дома, тем сильнее начинает биться сердце. Она здесь.

– Выходи, – останавливаюсь и кричу куда-то, будто в пустоту.

Шорох. Резкая быстрая тень взмывает вверх по дереву, ступая на толстую ветвь возвращается к человеческому облику. Босые женские ноги ловко свешиваются вниз, разные глаза сверкают в темноте, разглядывая меня. Молчаливо. Она слегка покачивает ногой, ожидает.

– Зачем звал? – ее голос слышится в шорохе листвы. Глаза глядят на меня с прищуром.

– А ты зачем за мной следишь?

Она фыркает.

– Так ведь ты сам меня позвал. Зачем звал?

Хмурюсь. Звал? Как я мог ее позвать?

– Я тебя не звал.

– Еще как звал. Имя мое повторял. Вот сейчас искать пошел. И все зовешь, зовешь.

– Я мысленно! – возмущаюсь, пытаясь разглядеть ее лицо, но тьма словно специально сгущается рядом с ней, размывая черты. Все, что мне остается – свисающие ноги. Замечаю россыпь родинок на икре, напоминающую солнечную систему – множество мелких вокруг одной крупной. Моргаю и вновь поднимаю голову к ней. – Ты следила до этого.

Она отводит взгляд, хмыкает.

– Может быть. Что с того?

– Зачем?

Катерина наклоняется вперед, прищуривает глаза.

– Потому что захотелось.

Я молчу. В общем-то, наверное, на это ответить ничего и нельзя. Она молчит. Все сказала, а больше спросить и нечего. Мы молчим, Катерина внимательно смотрит на меня, щурит глаза. Изучает. Кажется, будто своими глазами она может также, как и руками, трогать меня, тыкать, словно пальцами, в мои шрамы, родинки и бледные веснушки, трепать волосы, дергать за них, лазить по карманам, выгребая из них мелочь и пересчитывая ее.

– Зачем ты залезла на дерево?

– Высоко сижу – далеко гляжу.

– Может слезешь?

– Зачем?

– Так говорить будет проще. Хотя бы лицо твое видеть буду.

– Не могу.

Хмурюсь.

– Почему?

Она опускает взгляд, а затем вновь смотрит на меня и склоняет голову вбок.

– Высоко. Помоги мне.

Я вскидываю брови. Помочь? Первое, что приходит в голову вытянуть руки вперед и приготовиться ловить ее. Ноги исчезают в тени наверху. Шорох, шорох. В следующую секунду Катерина падает прямо мне в руки. Сжимаю ее, крепко удерживая над землей. Мы стоим так несколько долгих секунд. На ней шелковая пижама состоящая из шорт и рубашки с коротким рукавом, словно я действительно выдернул ее из постели одними своими мыслями. Запах шампуня с ее волос ударяет мне в нос. Что-то цветочное или десертное.

– Спасибо, – говорит она, глядя мне в глаза. – Уже можно отпустить.

– Грязно. У тебя обуви нет?

– Нет. Я же ведьма.

Фыркаю и закатываю глаза. В памяти сразу всплывает Ирина, а затем и Иванна. Ноги у нее холодные, но по-человечески.

– Может чаю? – фраза вырывается из моего рта быстрее, чем я успеваю ее осознать.

Она вскидывает брови, ее глаза забавно расширяются в удивлении. Катерина отводит взгляд, а затем растягивает губы в улыбке и заправляет прядь моих волос за ухо.

– Почему бы и нет, – голос у нее мягкий, как мурчание.

***

Июньское солнце стремилось выжечь всех стоящих на главной площади. Молодая вожатая пыталась привести отряд к порядку, но получалось у нее это так себе. Наконец заиграла торжественная музыка, поглотившая шумы школьников. Я помню, как все начиналось.

– Сегодня мы собрались здесь, чтобы открыть первую смену в этом году! – сообщил директор лагеря, ответом ему стали наши аплодисменты.

Его речь не менялась из года в год, и я уже практически знал ее наизусть. Далее он рассказывал историю лагеря, но там не было абсолютно ничего интересного. Я скользил взглядом по другим отрядам в поисках новых лиц, когда вдруг зацепился за нее.

Длинные черные волосы блестели в лучах полуденного солнца, струились по плечам. Она была на голову выше сверстниц и других девушек в отряде, а ее бледная кожа будто отражала свет. Скучающим взглядом со сложенными на груди руками она наблюдала за директором лагеря. Вдруг, очевидно почувствовав, что я пялюсь, она посмотрела на меня. Я неловко махнул рукой, чуть улыбнувшись. Она вскинула одну бровь, а затем резко скривила губы и собрала глаза в кучу. Я скорчил рожу в ответ. Незнакомка усмехнулась и показала язык. Я высунул язык в ответ, она улыбнулась и показала средний палец. Фыркнув, показал ей сердечко. В следующую секунду мне прилетел подзатыльник от друга, на которого шикнула вожатая. Когда же я вновь повернулся к девушке, она уже вновь слушала директора. Видимо, ей тоже прилетело.

В следующий раз мы столкнулись в столовой. Стол ее отряда стоял рядом со столом моего, а мы сидели на стыке.

– Я Дима, кстати, – я протянул ей руку. Она подняла на меня взгляд ярких голубых глаз и улыбнулась.

– Даша, – несмотря на жару, пальцы у нее были холодные. Она наклонилась и понизила голос. – Ты куришь?

Я моргнул, осмысляя ее вопрос.

– Да, – ответ вылетел быстрее, чем я подумал. Это была неправда, но отчего-то я знал, что это единственно верный ответ. Она кивнула.

– Тогда встретимся после отбоя. Курить хочу страшно.

Весь оставшийся день я бегал и искал по всему лагерю сигареты, чтобы собрать для нее полную пачку сигарет разных марок и вкусов. Наверное, это было глупо, но мне ужасно хотелось ей помочь. Ночью после отбоя я уже сидел под окнами их домика и ждал. Она вышла, оглядываясь по сторонам. Я тихо позвал ее, и мы пошли за душевые, где обычно собирались курильщики.

Я протянул ей пачку, она улыбнулась, вытянула одну и зажала ее губами. Губы у нее тонкие и прямые, я щелкнул зажигалкой, осветив четкие черты ее лица. Затянувшись, она протянула сигарету мне, а я несколько секунд не понимал, что должен сделать. Просто продолжал смотреть на нее. Только когда Даша вскинула тонкие черные брови в удивлении, я забрал из рук у нее сигарету и сделал первую затяжку. И тут же закашлялся. Она рассмеялась и похлопала меня по спине.

– Бывает, – мягко сказала она.

***

Щелчок. Свет от зажигалки на секунду озарил лицо Катерины. Сидя на подоконнике, она разглядывает мою кухню, пока я завариваю чай. Она выдыхает дым от сигарет в открытое окно, туда же сбрасывает пепел.

– Дмитрий? – зовет она. Я бросаю на нее взгляд. – Давно ты живешь один?

– С чего ты взяла, что я живу один?

Она махнула на пустые бутылки, расставленные тут и там на кухне, и грязную посуду в раковине. Я прочищаю горло и веду плечом в сторону. Вдруг стало стыдно за весь свой беспорядок, про который я напрочь забыл.

– Давно.

– Что-то случилось? Или это секрет?

Выдыхаю, передаю ей чашку и прислоняюсь к кухонной тумбе.

– Ты слышала что-то про Святовещенск?

– Святовещенск?

– Да.

– Ну, допустим, – она сделала глоток.

– Близкие мне люди погибли там. В том числе моя невеста.

– Вот как, – Катерина затягивается, кивает и выдыхает дым. – Другие охотники?

Качаю головой.

– Ведьмы, в основном. Охотников других я не знаю. Мне говорили, что я единственный настоящий охотник, – фыркаю. – Хотя какой я охотник?

Катерина пристально смотрит на меня, затем отворачивается и тушит сигарету. Она спрыгивает с подоконника.

– Где здесь туалет?

– Направо по коридору.

Она исчезает в темноте, оставляя наедине с тишиной. В голове не пустота, а туман, через который не пробиваются никакие конкретные мысли. Холодильник гудит, пощелкивает. Не знаю, сколько просидел прежде чем понял, что тишина никак не прерывается шумом воды из ванной.

– Ты уверен, что ее стоило приводить к себе домой?

Иванна прислонилась поясницей к столешнице рядом со мной и сложила руки на груди. Я смотрю на нее и хмурюсь. Осознание щелкает, как зажигалка, в моей голове. Срываюсь с места и вылетаю в коридор. Одного взгляда хватает, чтобы понять, что Катерина сбежала, однако я все равно осматриваю все комнаты в квартире, чтобы еще раз в этом убедиться. Все, что мне удается найти, – ее одежда, брошенная на полу в моей комнате и распахнутое окно.

Кошка

Ветер сдувал волосы с лица, трепал их. Шелестела листва. Ручьем бежала под ногами высокая зеленая трава. Серые тучи тянулись по небу, предвещая дождь. В доме гремела посуда. Из открытого окна на улицу вываливался голос из радио. До носа долетал терпкий запах болота. Покосившийся деревянный домик смотрел желтыми глазами на темный лес вдали. Вздохнув, я оглянулась, чтобы попрощаться с великаном, раскинувшимся там, где сотни лет назад было лишь голое поле, и пошла к дому. Великан размеренно дышал в затылок, смотрел на меня тысячей любопытных глаз. Как старый отец или мудрый король. Я – маленькая даже для людей, что уж говорить о таком могучем живом организме, для которого я не больше, чем букашка на листке. Я – часть леса, его дитя, что он оберегает. Ноги слегка утопали в мягкой холодной земле. Спокойно, так спокойно.

Делаю последнюю затяжку, тушу сигарету о перила, выбрасываю ее и возвращаюсь в шум и духоту квартиры покойного Сержа. Ничего не изменилось. В общем-то всем было наплевать на Сержа, всем нужно было то, что он может дать. Его убили и место занял другой предприимчивый маг, готовый продавать наркоту уставшей от вечности нечисти. Если у Сержа и была родня, им давно было наплевать на него. Русалка со стеклянным взглядом толкает меня плечом и неуверенно бредет дальше. Поборов желание толкнуть ее в ответ, иду дальше. У меня на сегодня другие планы. Обнаженные ведьмы с заливистым смехом перебежали через коридор из одной комнаты в другую. Сомневаюсь, что они находились в адекватном состоянии.

Рывком открываю дверь и стремительно залетаю в комнату, желая поскорее покинуть “общее пространство”. Замок щелкает, прислоняюсь спиной к двери и наконец поднимаю взгляд на удивленную кикимору. Сердце колотится в висках. Руки трясутся. Лада вскидывает брови и откидывается в кресле.

– Ужасно выглядишь, – первое, что говорит она. Вероятно, это правда. – Хотя возможно я просто давно тебя не видела. Решила бросить?

Я кривлю губы, сейчас издевка слышится мне даже в обычном вопросе.

– Лада, – шиплю я, – не заставляй меня унижаться. Я не они.

– Да ну? – она открывает ящик стола, роется там, после чего выкидывает пакетик со слезами мавки на стол. – Я знала тебя как хорошую ведьму, Катя. Без этой дряни.

Я поджимаю губы и киваю, торопливо засовывая пакет в сумку. Шмыгаю носом, чувствуя ее взгляд на себе.

– Слушай, а ты можешь ещё кое-что для меня достать? – я снова смотрю ей в глаза. Она вскидывает брови. – Там по мелочи, – протягиваю ей конверт с деньгами и списком трав. Кикимора пересчитывает деньги, пробегается глазами по списку и кивает.

– Приходи через неделю.

– Почему так долго? – хмурюсь.

Лада улыбается.

– Ты у меня не одна, Подбогова.

Дергаю плечом и отвожу взгляд.

– Как скажешь.

Собираюсь спросить про работу, но тут в комнату влетает всполошенная русалка и начинает тараторить что-то несвязное. Лада хмурится, мы переглядываемся.

– Помедленнее, – властно приказывает Лада полностью меняясь перед русалкой. Девушка тут же замолкает, смотрит на меня растерянно.

– Фонарю плохо. Он дергается как-то странно. Пена черные изо рта. Глаза красные. Сам синий.

Лада резко поднимается из-за стола и вместе с русалкой выбегает из комнаты. Я следую за ними, краем глаза замечаю трясущегося на полу в припадке колдуна, вокруг которого столпилась нечисть, но “под шумок” решаю уйти из этого притона. Наверняка там просто парнишка, который перебрал со слезами мавки.

Летняя ночь встречает прохладой. Закурив, достаю телефон и заказываю такси. Слышу шорох за спиной, но никак не реагирую. Чужая грудь, недвижимая дыханием, прислоняется к моей спине, руки заключают меня в кольцо. От соприкосновения с холодной кожей хочу поморщиться, но сдерживаюсь. Он убирает волосы с моего плеча и касается его губами.

– Ты же знаешь, я ненавижу, когда ты куришь, – Никита предпринимает попытку забрать сигарету из моей руки, но я не позволяю ему.

– Как будто мне не плевать, – делаю очередную затяжку и, повернувшись к нему, выдыхаю дым в его лицо. Он морщится и отворачивается. – Можешь сгинуть, если тебя раздражает дым.

Он перемещает руку на мое горло и чуть сжимает его. Угрожает. Как будто мне не плевать. Никита симпатичный, но как же раздражает меня. Он думал, у нас отношения или что-то вроде того. На деле же я не любила мужчин. И женщин не любила. Зачастую они либо раздражают меня, либо я к ним абсолютно равнодушна. Я приворожила Никиту год назад, а потом он подсел на приворотный отвар и теперь становился неадекватным каждый раз, когда я не давала ему больше отвара. Не приворожу сейчас – убьет, не приворожила бы тогда – убил бы. Проще уже убить его самой. Возможно это то, как привороты работают на упырях. Или, возможно, он каждый раз возвращается к своей изначальной цели.

Такси останавливается у парадной. Я выпутываюсь из хватки Никиты и сажусь на задние сидение. Парень не дает мне закрыть дверь и залезает в машину вслед за мной.

– Заплатишь, – бурчу отвернувшись.

– Без проблем, – легко отвечает Никита, разваливаясь на заднем сидении. Достаю телефон и меняю способ оплаты на наличные, не глядя на парня. – Ты какая-то… Как обычно, в общем-то.

Его рука небрежно падает на мое колено. Смахиваю ее, как мерзкого паука, и ежусь от холода, оставшегося на моей коже.

– А какая должна быть?

– После Лады ты обычно гораздо веселее выходишь, – он ухмыляется и возвращает руку, сжимая мое колено почти до боли.

Мои губы невольно искривляются. Бросаю взгляд на водителя через зеркало заднего вида, вижу, что он осматривается на нас. Видимо размышляет, стоит ли встревать. Слегка качаю головой, прерывая его моральные метания. Он все еще напряжен. Порядочный человек. Другой бы, думаю, либо не заметил, либо не задумывался бы о том, чтобы помочь девушке, до которой домогаются.

В квартиру Никита заходит свободно и разваливается на диване, закинув ноги на журнальный столик. Метаю в его сторону взгляд и быстрым шагом захожу в ванную, где достаю из сумочки слезы мавки и бросаю пакетик в раковину. Закуриваю. Табачный дым уходит в вытяжку. Губы сжимают сигарету, пока я перемалываю таблетки в ступе. Грохот в квартире заставляет меня вздрогнуть и уронить ступу с порошком на пол. Успеваю вдохнуть мельчайшие частицы наркотика, развеявшиеся в воздухе, пока магией собираю его обратно в ступу. Теперь действовать нужно быстро, но без паники. Протыкаю палец иголкой и капаю кровь в порошок, перемешиваю и слегка разбавляю водой. Получившийся эликсир переливаю в заготовленный заранее бокал для вина и прокручиваю его, чтобы он на стенках остался. Тушу сигарету и бросаю в пепельницу.

Голова начинает кружиться, трясу ей, отмахиваясь от морока. Выхожу из ванной. Никита все еще сидит на диване.

– В чем дело? – спрашиваю, осматривая комнату, и подхожу к бару.

– Задел тумбочку, – парень показывает на маленький столик, на которой раньше стояла кружка. Разбил. Веду плечом, без разницы. Наливаю в бокал вино и протягиваю Никите. Упырь принимает его как должное и в секунду осушает.

Ноги ватные. Падаю на диван рядом с ним и откидываю голову назад. Она тонет в мягчайших подушках. С трудом поднимаю голову и вижу, черно-зеленую когтистую лапу Никиты на своем бедре. Пытаюсь встать, но сначала не удерживаю равновесие и падаю на диван. Вторая попытка выходит лучше, но спотыкаюсь об кофейный столик и переворачиваю его. Затем падаю сама. Смешно? Смешно. Смеюсь.

Что было дальше уже не помню. Все плывет. И я сама куда-то словно плыву.

Пламя свечи колыхалось от сквозняка. Сердце колотилось в груди. Из распахнутого окна доносилась звучная песня кузнечиков и лягушек. Я проверила содержимое мешка и завязала его покрепче. Сабля, стоявшая у стены, поблескивала от свечи. Я схватила, выглянула в последний раз в окно, прислушалась к звукам снаружи и только после этого покинула родной дом.

Верный конь уже ждал снаружи. Погладив его шею, я залезла в седло. Была поздняя ночь. Вся деревня уже спит. Только беспокойные собаки где-то надрываются в лае. Ветер трепал волосы. Копыта стучали по земле. Черный лес становился все ближе и ближе, пока наконец не поглотил меня. Ветки трещали. Достигнув места, я остановилась и спешилась. Маленькую полянку освещал лунный свет. Я опустилась на поваленное дерево, положила сумку рядом и принялась ждать. Невольно начала напевать колыбельную, которую когда-то моя мать исполняла для меня и братьев. Услышав треск веток, насторожилась и замолчала. Звон кольчуги донесся до моих ушей. Я вскочила с места и резким движением вынула саблю, направляя ее на воина. Свет луны отразился в блестящем лезвии. Несколько секунд мы смотрели друг на друга, после чего я наконец опустила оружие. С глухим стуком сабля упала на землю. Мои руки обвились вокруг шеи воина, а его обхватили меня, подхватывая вверх и прижимая к груди. Чуть отстранившись, попыталась разглядеть его лицо, но не смогла выделить ничего, кроме золотых кудрей. Оно расплывалось передо мной.

Сон или видение прервалось также резко, как и возникло. Холодный свет разливается по комнате, за окном по стеклу стучит дождь. Ветер раздувает тонкие занавески. Тело болит, голова разваливается. Пересохшее горло болит. С трудом отрываю себя от кровати и поднимаюсь. На негнущихся ногах дохожу до стола, накидываю халат, проверяю время и уведомления. В этот раз я выпала всего на одну ночь. Бывали дни, когда случайное столкновение со слезами мавки выбрасывало меня из жизни на недели. Как-то дохожу до кухни, где на столе стоит еще теплый кофе и лежит записка.

Привожу себя в порядок, одеваюсь и еду в университет. Переехав в Москву, я думала о том, чтобы пойти по стопам матери, но быстро поняла, что к медицине душа не лежит. Она всю свою недолгую жизнь проработала в госпитале. Размышляя о ней, я часто вспоминаю жалобы бессмертных на скуку вечной жизни. У них буквально бесконечное количество времени, чтобы изучать вечно меняющийся мир, но они выбирают упарываться наркотой, оргии и жизнь в притонах. Моя мать умерла в тысяча девятьсот девяностом году, когда мне было около пяти лет, и уже тогда я поняла, что никогда не буду жить, как мои предки. Мой род закончится на мне, но хотя бы меня не убьет старость, болезни или чужая кровь.

Огромный мужик, приносящий с собой мерзкий запах пота и чего-то едкого, толкает меня в метро, чтобы успеть приземлить свою задницу на полтора сидения. Завидую ли я бессмертным, успевшим накопить состояние? Конечно. Следующая остановка и поток выносит меня на станцию. Косяк людей движется вверх по эскалаторам. Никита присылает сообщение, которое я игнорирую, вновь отключая уведомления от него.

Университет отпускает меня только к вечеру, но с закрытой сессией. Беру кофе и сажусь на скамейку в ближайшем сквере. Домой ехать не хочется, хоть уже и начинает холодать. Появляется время подумать про свое видение, но, если честно, я не представляю, что оно могло значить. Возможно, это одно из моих воплощений в прошлой жизни, но я не верила в это, в отличие от всех. Моя мать верила. Говорила, что вернется ко мне и я обязательно ее узнаю. Мелкий дождик начинает неприятно накрапывать. Перерождение и вера в него – самая наивная глупость, какую я только могла услышать от нее. Постепенно пиджак промокает, поэтому я встаю с места, выбрасываю пустой стаканчик в урну и направляюсь в сторону метро. Звон оповещения заставляет обратить внимание на десяток сообщений от Лады.

Еще одна неприятная поездка в шумном душном вагоне. Из-за влажности волосы распушились, теперь моя голова напоминает одуванчик. Собираю их в небрежный пучок.

Выхожу из метро и тут же попадаю под ливень. Более мерзкой погоды для лета и не придумать. Хочется курить, но сигареты в пачке незаметно для меня закончились еще в обед. Если бы существовал карманный домовой, я бы обвинила его в краже, но такого нет, поэтому приходится смириться и искать ближайшую табачку. Пока курю, телефон разрывается от звонков Никиты, которые я продолжаю игнорировать. Если захочет, все равно найдет. Он, конечно, захочет и, конечно, найдет, а до тех пор у меня нет ни малейшего желания разговаривать с ним.

Подъезд дома Лады встречает неприятной влажностью и запахом сырости. Что непривычно, так это отсутствие шумов из ее квартиры. Я захожу в квартиру и первое, что вижу, неизвестного мне упыря, сидящего в углу. Он обнимает колени и смотрит куда-то в пустоту. Женский крик доносится из одной из спален, незамедлительно направляюсь туда. Она, русалка, корчится от боли лежа на кровати, ее сестры столпились вокруг нее. Я знаю только ее имя и то, что она вынашивала отродье от упыря. Такое случается, но крайне редко. Раньше за этим следили Высшие Кикиморы, но сейчас во всей иерархии такой хаос, что за каждой русалкой, особенно если она к тому же еще и прячется, просто не уследить. Я здесь, чтобы избавиться от плода, хотя вряд ли оно проживет дольше минуты. Увидев меня, русалки отодвинулись от сестры, давая пройти, однако из комнаты не ушли.

Первым делом я делаю отвар из коры белой ивы, календулы и листьев мяты и заливаю еще горячую часть его в глотку русалки. Это должно было обезболить процесс. Остатками я протираю ее раздувшийся живот, который был готов вот-вот разорваться, чтобы выпустить наружу гибридное отродье. Сбросив еще влажный пиджак на кресло, я завязываю влагозащитный фартук, натягиваю перчатки и вооружаюсь медицинским скальпелем. Русалка дергается.

– Держите ее, – рявкаю на других русалок, чтобы те держали сестру.

Когда она наконец крепко зафиксирована, прикладываю лезвие и небольшого нажатия хватает, чтобы пузырь лопнул и холодная кровь брызнула на меня. Русалка обмякает и падает, возвращаясь в свою естественную форму. На шее, руках и ногах ее появляются уродливые шрамы. Плод, как я и предсказывала, погиб тут же, стоило мне лопнуть пузырь, в котором он находился. Достаю его высохшее мумифицированное тельце из дыры, зияющей в животе русалки, и бросаю в деревянный ящик, заготовленный Ладой специально для этого. Пока русалки заматывают свою сестру в простыни, чтобы похоронить по своим правилам, заколачиваю крышку ящика и выцарапываю скальпелем защитные руны.

– Что теперь? – спрашивает одна из русалок, глядя на ящик.

– Закопайте его в лесу, духи разберутся, – отвечаю, сбрасывая перчатки на пол. Фартук бросаю там же и направляюсь в ванную, чтобы умыться.

Холодная вода выхватывает меня из того сосредоточенного транса, в котором я находилась все это время. Сердце колотится в груди. Руки трясутся. Ничего не могу с собой поделать. Тошнота подкатывает к горлу, но я проглатываю ее. Дрожащими руками достаю сигарету из пачки, сжимаю губами и щелкаю зажигалкой. Не работает. Только не сейчас. Только не сегодня. Стук в дверь кажется оглушительным. Я вздрагиваю, оглядываюсь на нее. Первое, что приходит в голову, – дать себе пощечину. Что я и делаю. Это немного отрезвляет и помогает унять дрожь. Распахиваю дверь, судя по растерянному лицу русалки, слишком резко, смотрю на нее.

– Лада вас зовет к себе, – говорит она тихим голосом. Киваю. Она продолжает стоять.

– Что-то еще? – я вскидываю брови. Русалка качает головой, разворачивается и уходит.

Дав себе еще несколько секунд, иду к Ладе. Она сидит за столом, пересчитывает деньги, которые ей до этого, видимо, принесла одна из русалок за оказанную мной услугу. Я падаю в кресло перед ней.

– Ты бледная, – кикимора косится на меня.

– Не понимаю в чем дело, – с трудом проговариваю я.

– Я понимаю. Подсыпая эту дрянь Никите, ты отравила себя, – она отсчитывает купюры и кидает мне. – Твоя доля.

Забираю их и прячу в карман.

– Тебе надо заканчивать это, – Лада складывает руки в замок и смотрит на меня. – Либо ты его, либо он тебя. Тут уж ничего не поделать. Привороты не вечны, рано или поздно он выработает к нему полный иммунитет.

Кусаю щеку. Она права. Действие приворота уже сокращается до одного дня. Я это чувствую.

– Кстати, он сегодня приходил сюда. Искал тебя. Сказала ему, что ты к тетке во Владивосток уехала. Но он, оказывается, по делу приходил. Ты следишь за новостями?

– Не особо.

– Ведьмочек повально убивают, мои источники говорят, что в Москве появился охотник.

Фыркаю.

– Что за бред? Какой охотник? Их же перебили всех лет двести назад.

– В любом случае, будь осторожна.

– А Никита тут причем?

– Он занимается этим делом, искал тебя, чтобы ты ему помогла.

– Пусть просит Верховную. Я-то тут причем?

Она пожимает плечами.

– Да и вообще, передай ему, что это он тут мент, а не я. Пусть менты и занимаются этими убийствами, – собираюсь встать с места, но в ту же секунду две руки, холод от которых я чувствую даже через одежду, прижимают меня к стулу. Закатываю глаза, выдыхаю и поднимаю на него взгляд.

– Знаешь, он очень настоял именно на твоей помощи, – Лада подпирает щеку ладонью, глядя на нас. – Да и на Верховную охотник не пойдет. Если он не дурак, конечно.

– Я приманкой не буду! – шиплю на нее, пытаюсь встать, но Никита удерживает меня на месте. – У вас столько дур, берите любую. Я-то тут при чем?

– А тебе никто и не предлагает быть приманкой, – холодный голос Никиты доносится сверху.

– Ага, предлагать не предлагают, так просто… Немного принуждают к этому.

Лада выдыхает и щипает переносицу. Никита отпускает одно мое плечо, запускает руку в волосы и путает пальцы в моих кудрях. Его лицо наклоняется к моему, чувствую холод его кожи и невольно ежусь. Мурашки пробегают по коже. Он сжимает мои волосы в кулаке и тянет назад.

– Ты думаешь, я не знаю, что ты подмешиваешь мне? – сердце колотится так быстро, и я знаю, что он слышит каждый удар. Но лицо все равно стараюсь сохранять. Ловлю острый взгляд, который в него мечет Лада. – Мне плевать. Найди способ, как подмешать это ему.

Он отпускает мою голову, чуть толкая ее вперед, и отстраняется. Поправляю волосы дрожащими руками и поворачиваюсь к нему. Никита стоит так, будто ничего и не было. Вновь поворачиваюсь к Ладе. Она отводит взгляд, будто ей стыдно, что она выдала меня. Прошипев проклятия в их сторону, подрываюсь с места и быстрым шагом вылетаю за дверь. На выходе толкаю кого-то, на кого совершенно не обращаю достаточно внимания, чтобы запомнить даже силуэт.

Все время, что я спускаюсь по темной лестнице парадной, чувствую чужое присутствие позади. Однако уже у двери Никита перехватывает меня и прижимает к грязной исписанной граффити стене. Его ледяная рука сжимает мое горло, а в глазах ни капли человеческого. Только дикий животный голод. Его лицо искажается, рот разрывается, обнажая ряды острых клыков. Вот и все. Мозг мой уже смирился, однако тело продолжает сопротивляться, выцарапывая себе свободу из его хватки. Он держит меня так сильно, что я даже не могу обратиться. Это длится бесконечно долго. Перегрызть мою шею – тридцать секунд. Оторвать голову – минута. Просто сломать шею – секунд 10. Тело постепенно перестает сопротивляться. Мозг отдает приказ закрыть глаза.

Однако вместо ожидаемой смерти приходит освобождение. Никита отпускает меня. Ватные ноги не в силах удержать меня складываются и позволяют упасть на пол. Жадно глотая воздух, растираю горло. Поднимаю взгляд и вижу, как неизвестный бьет Никиту головой об стену так, будто он не упырь, а соломенная кукла. Когда же он перестает двигаться, незнакомец отпускает его и отступает. Несколько секунд он наблюдает за неподвижным Никитой, а затем протягивает руку мне. Только сейчас я понимаю, как сильно колотится сердце в груди. Во рту пересохло. Принимаю его помощь и поднимаюсь. “Охотник в городе,” – звучит в моей голове голос Лады, когда внимательный взгляд незнакомца изучает мое лицо.

Я смотрю на Никиту, которого он с легкостью избил. Ком подкатывает к горлу. Вряд ли ему понадобится больше усилий, чтобы убить меня. Я хотела жить вечно, но моя жизнь закончится этой ночью. От озверевшего Никиты или от воскресшего охотника. Мне конец. Глаза щиплет от слез. Его горячая рука продолжает удерживать мою, и я понимаю, что бежать некуда. Наверху – нежить, которую он перебьет с легкостью, а дверь из парадной заблокирована.

– Дмитрий, – его голос заставляет меня вздрогнуть. Я перевожу взгляд на него, с трудом сглатываю.

– К-катерина, – отвечаю не раздумывая. Лицо у него, как у сказочного богатыря или принца. Уставшего такого принца с абсолютно потухшими глазами.

Дмитрий спрашивает, живу ли я здесь, и на мой ответ предлагает покинуть парадную, а затем вытягивает за собой. На негнущихся ногах следую за ним. Он не понял. Не понял, кого спас. Или же это такой план? Может быть, он со всеми своими жертвами играет героя. В любом случае он выводит меня из дворов, где свет уличного фонаря освещает его лицо лучше. Мы стоим несколько секунд, глядя друг на друга. Он хмурится.

– У вас все в порядке?

Сердце вновь начинает колотиться быстрее. Я пытаюсь пошевелить хвостом, чтобы понять, видно ли его. Не видно. Значит, его смутило что-то другое?

– Горло болит, я переживу.

– У вас каждый день такое? – он усмехается, а осознание заставляет меня невольно вздрогнуть. Люди боятся упырей. Он думает, что я человек. Я должна испытывать ужас, впадать в безумие и рвать на голове волосы в панике – это то, как ведут себя люди после столкновения с нечистью.

Прерывисто вздохнув, поправляю волосы и делаю шаг к нему. Поднимаю руку, собирая в ней всю концентрацию. Сейчас приедет такси, ты сядешь в него и забудешь все, что было этой ночью. Это приснилось тебе в пьяном угаре. Однако сказать заговор полностью я не смогла. Он резко хватает меня за руку и толкает к стене.

– Ведьма, – шепчет он, глядя прямо мне в глаза.

– Охотник! – шиплю сквозь зубы. Теперь он точно меня убьет. – Послушай, я еще могу тебе пригодиться, правда… Только не убивай меня. – Голос предательски дрожит, губы дергаются в каком-то нервном порыве. Он хмурится, слушая меня. Это не работает. Ничего не работает.

Дурак. Оставил мне одну руку свободной. Краем глаза замечаю камень на асфальте. Небольшой, но этого хватит, чтобы ударить. Осторожно призываю его к себе. Неожиданно охотник отпускает меня и отступает, но мой мозг уже отдал телу приказ, поэтому я бью его камнем по голове. Дмитрий обмякает и падает на землю.

Запах крови ударяет в нос, и я вижу, как она просачивается, пачкая его золотистые волосы. Несколько секунд парень лежит неподвижно. Мозг говорит бежать, тело не позволяет переступить через него. Оглядываюсь на дворы, где в парадной Никита, который обязательно убьет его. Не могу оторвать глаз от его уставшего лица. Принц или богатырь. Кровь пачкает золото волос сильнее. Закрываю глаза, вдыхаю и выдыхаю проклятия, после чего опускаюсь на колени рядом с ним и начинаю заживлять рану. Сделав это, поднимаю его мобильник, который он выронил, когда я ударила его, и вызываю такси.

В глазах приехавшего таксиста вижу вопросы, и в качестве ответа на них глупо улыбаюсь и буднично сообщаю: “перебрал”. Мужчина кивает и помогает усадить моего попутчика в машину.

Возвращаясь в свою квартиру, наконец ощущаю как этот день заканчивается. Прислоняюсь к двери и съезжаю на пол, выдыхая, кажется, весь воздух из легких. Надо бросить курить. Почему-то это первая мысль, которая приходит в голову. Днем Никита будет себя сдерживать, а ночью? Я пустила врага в свой дом, а это значит, что моя крепость разрушена до основания, как соломенный домик. Даю себе еще несколько секунд, чтобы отдохнуть, а затем снова поднимаюсь на ноги и принимаюсь снова выстраивать себе защиту.

К утру я заканчиваю выписывать последний символ на подоконнике и наконец без сил падаю на кровать. В сон проваливаюсь сразу. Слишком долгий и тяжелый день.

Охота на ведьм

Свеча дрожала от порывов сквозняка, но не потухала. За окном, во тьме, завывала вьюга, я смотрел на свое отражение в стекле. Шрамы, оставленные ею, рассекали мой глаз. Я провел по ним пальцами, освежая в памяти ту ночь, когда ведьма в обличии рыси с грозным рыком и намерением убить бросилась на меня. Годы утекли, она исчезла навсегда, возможно, сгинула в снегах, но я продолжаю слышать в вое бури ее песни. Едва слышная колыбельная или плач терзала мои уши, как скрежет когтями по стеклу.

Я перевел взгляд на пламя свечи, но увидел только ее отплясывающий силуэт, объятый огнем. Судорога прошлась по моему лицу, я потушил огонь и крепко зажмурился, но тогда ее голос стал только громче в моих ушах. Казалось, будто ее губы практически касались моего уха.

– Яви себя, нечистая! – прорычал я, поднимая веки и оглядываясь по сторонам. Ее присутствие ощущала каждая клеточка моего тела, пусть глаза и не могли этого увидеть. Девичий смех, оглушающий и рокочущий, громом прозвучал за моей спиной.

Дверь распахнулась, запустив в избу буйствующую зиму, а вместе с ней и ведьму в черной медвежьей шубе. Я выхватил меч и выставил перед собой, приготовившись к бою. Последнему бою с ней. Она переступила порог, и я с грозным рыком бросился на нее…

Утро будит меня ярким солнечным лучом, упавшим на мои глаза. Я приподнимаюсь на локте и бросаю взгляд на часы. Восемь утра. Стон срывается с моих губ, падаю обратно на подушки. Сновидение ускальзывает сквозь пальцы, остается расплывчатыми образами без хронологии. Вещи Катерины висят на компьютерном кресле, напоминая о том, что вчерашняя ночь была реальной. Но что вообще это было? Я призвал ее, а потом? Только больше загадок и вопросов. Бред. Надо взять за правило не произносить ее имя даже в мыслях. Пусть будет “К”, что значит Кошка. В детстве мы давали друг другу клички, пусть и сейчас так будет.

Утро – рутина. Умыться, побриться, вставить контактные линзы, приготовить завтрак, съесть его, сделать пару отжиманий и забросить это снова. Потом работа, проекты, заказчики. Неожиданно в теле появилась какая-то энергия, которой не было последний год. Я не знаю, куда ее деть, поэтому отжимаюсь еще несколько раз, а затем еще подтягиваюсь на домашнем турнике, успевшем покрыться пылью.

– Рада видеть тебя таким, – говорит Иванна, прислонившись к дверному косяку. Я усмехаюсь и отряхиваю руки. – Ох уж эта женщина, таинственная “К”.

– Она тут не при чем.

– Думаешь?

Я смотрю на нее и вскидываю брови.

– Это может быть какая-то магия?

– Угу-м, красивая женщина построила тебе глазки, а ты и поплыл, как школьник.

Закатываю глаза, решая игнорировать ее. В конце концов, откуда моя галлюцинация может знать хоть что-то?

Заканчиваю с делами и приступаю к уборке, которой не занимался последние месяцы. Возможно, что-то такое чувствует безнадежно умирающий, когда его состояние резко улучшается в последний раз.

Лихорадочную уборку прерывает стук в дверь, я выглядываю в глазок с одной мыслью в голове: “Вернулась?” Но это не она, не К. Открываю дверь и вижу своего друга с широкой улыбкой, загорелой кожей и баскетбольным мячом, который он крутит на пальце. Видимо, некоторое разочарование промелькнуло на моем лице, потому что Валя хохочет и бесцеремонно вваливается в мою квартиру.

Валя, он же Казах, был моим другом с тех самых пор, как его семья переехала в наш дом. Свое прозвище он получил самым очевидным способом – из-за азиатских корней и корейской фамилии, которую авторитетный старшеклассник принял за казахскую. Мы перестали часто общаться, когда он переехал в Грузию по работе, но до этого летом каждый вечер выходили на баскетбольную площадку.

– И так ты меня встречаешь? – хохочет друг. – Да уж, на звонки не отвечаешь, не пишешь и встречаешь с кислой миной.

Я фыркаю, он кидает мне мяч.

– Занят был.

Он смотрит на меня и раскидывает руки в стороны, я делаю шаг вперед и крепко обнимаю его.

– Я слышал про Дашу… – тихо шепчет Валя без капли веселья, его руки сжимают меня крепче. Внутри меня разливается холод, который возвращает меня в реальность. – Мне жаль. – До боли закусываю губу, чтобы привести себя в чувства, задержаться где-то между ярким солнечным утром и тяжелой реальностью, в которой я живу последние годы.

– Все в порядке, – я отстраняюсь и дежурно улыбаюсь.

***

– Дим, я мертва, – она сказала это ровным тоном, словно ничего такого и не произошло.

Я нервно усмехнулся, закутал ее поплотнее в тяжелое зимнее одеяло и провел пальцами по ледяной щеке. Она была дома почти сутки, но кожа продолжала оставаться холодной.

– Что ты такое говоришь? Ты же здесь, со мной, – мой голос дрожал. Она не могла быть мертва. Мертвые не ходят и не говорят.

Я видел своего деда мертвым. Из крепкого большого мужчины с небольшим животом и грохочущим смехом он меньше, чем за месяц, стал стариком с впалыми щеками и седой щетиной. Помогая выносить его гроб, я вспоминал, как он с легкостью подхватывал меня, десятилетнего, на руки и таскал по квартире. Его хоронили в служебном кителе, с медалями. Я вспоминал, как он рассказывал армейские истории со смехом, но потом, оставаясь в одиночестве, он плакал, вспоминая погибших товарищей.

– Дим…

– Даша, хватит. Ты не мертва. Врачи же сказали, это переохлаждение.

Она сбросила одеяло и грубо схватила мою руку с несвойственной ей силой, а затем приложила мою ладонь себе на шею. Там, где должно биться сердце, было тихо. Я сам прижал пальцы, чтобы почувствовать хотя бы едва заметное биение.

– Посмотри правде в глаза, – прошептала она.

Слезы против моей воли покатились по щекам горячим градом. Я вспомнил свою мать, с которой ходил на могилу ее погибшего в двадцать лет брата. Было так странно видеть лицо, удивительно похожее на мое, на чугунном кресте, увешанном венками. Смерть всегда была вокруг меня, это неизбежно, но она не могла затронуть девушку, с которой мы планировали ребенка, обустраивали квартиру и хотели состариться вместе.

Она притянула мою голову к своей груди, поцеловала меня в макушку ледяными губами. От этого мурашки побежали по коже. Я продолжал тихо плакать, сжимая ее в своих руках. Ее ладони, которыми она гладила меня по голове и спине, и тело были будто из снега.

***

Вале я пересказывал “официальную” версию событий, которую он и так слышал о наших друзей. Но даже после такого рассказа повисает тяжелая тишина. Он крутит в руках полупустую бутылку пива, задумчиво глядя куда-то в пустоту.

– У меня в Москве есть хорошая знакомая, – наконец говорит он, – она психолог просто от бога. Ты помнишь Ручку?

Ручка, он же Рома, был нашим одноклассником, с которым мы перестали общаться из-за его зависимости от наркотиков. Хотя одно время Казах предпринимал попытки помочь ему, но это казалось невозможным. Как спасти того, кто не хочет быть спасенным?

– Она его вытащила, представляешь? – Валя смотрит на меня. – Он сейчас женится, уже два года как чист и даже работу нормальную нашел.

Я хмыкаю.

– Разве психологи таким занимаются?

– Ну, не только она, конечно. Но и ты, надеюсь, не торч.

– Можешь не беспокоиться, – я фыркаю. – Мне не нужна помощь.

Краем глаза я вижу Иванну, которая, сложив руки на груди, скептично вскидывает одну бровь.

– Запиши ее номер. То, что ты рассказал, это… Ну, любому человеку даст по психике.

Он берет мой телефон в руки и записывает в контакты номер, который подписывает коротко и понятно “Света Романова Психолог ПОЗВОНИТЬ”. Только после этого он возвращает мне телефон.

– Пошли уже играть, – я поднимаюсь с места и направляюсь к спортивной площадке.

К нам, как и когда-то давно, присоединяются местные мальчишки в возрасте от двенадцати до семнадцати лет. Отсутствие физической активности в моей жизни последние полгода сказывается на моей способности вести мяч и прыгать по площадке. В одно время баскетбол помогал нам поддерживать связь после школы. Вчерашние школьники, потом студенты, а потом уже взрослые мужчины, мы собирались на площадках, включали музыку на колонке и отдавались игре. Это прочищает голову.

Апельсиновые лучи заката заливают серые кирпичные стены многоэтажек. Небо даже слишком чистое для этого, будто тучи стерли ластиком, как случайные пятна от карандаша. Посреди игры я чувствую, как мое сердце резко ускоряет бег. Справа. Бросаю туда взгляд, но вижу только густую крону дерева. Ну, конечно, она будет сидеть там, в тени листвы, где ей все видно хорошо, а она сама скрыта от посторонних глаз. “Катерина, Катерина, Катерина,” – стучит сердце. Я махнул головой и отогнал эти мысли, а затем закинул мяч в кольцо.

Мы доигрываем и собираемся домой, я вру Казаху, что у меня разболелась голова. Она идет за нами. Просто следит, чтобы я не наделал глупостей, или что-то хочет? Валя уходит в свою квартиру, и только тогда Катерина возвращается в человеческий облик. “Что ты хочешь?” – очень сильно хочу узнать я, но она прерывает меня. Мы заходим в мою квартиру, откуда раннее она сбежала.

– Знаешь, я совершенно не могу тебя понять, – на выдохе признаюсь, но не смотрю на нее. – То ты бьешь меня, то сажаешь в такси до дома. То пишешь записки с угрозами, чтобы я тебя не искал, то сама начинаешь следить за мной, а потом снова исчезаешь. И вот теперь ты снова приходишь ко мне, хотя я тебя не звал. Что происходит? – Я оборачиваюсь только когда отошел на “безопасное” расстояние.

Она тяжко вздыхает, будто я достал ее своими расспросами. Но вообще-то это от ее действий у меня появляется все меньше причин доверять ей. И почему я вообще пустил ее в свой дом? Катерина смотрит в сторону кухни, а затем с чеширской ухмылкой отвечает:

– А я за сигаретами пришла.

Ну, конечно.

– Ты серьезно? – фыркаю. – Нет, я, правда, не понимаю, чего ты хочешь, – я ухожу в ванную, чтобы смыть пот с лица и привести себя в порядок. – Я не собираюсь убивать или кого-то из твоих! Ну, это так, к слову, – наверное, мне стоило это добавить.

Я слышу ее тихий смешок и шаги, направляющиеся в мою спальню. Первое, что я вижу, когда захожу туда – ведьму, по-хозяйски сидящую на моей кровати. Ее ноги в пыли, обувь она почему-то не носит.

– Ну! Куда с грязными ногами на кровать?! – понимаю, что это, наверное, глупо об этом переживать. – Ладно, не важно. Говори уже.

– Дело есть, – она, подобно настоящей кошке, растягивается поперек кровати. Я сажусь рядом и в собственной квартире чувствую себя гостем. – Упырь, которого ты благородно избил, чтобы спасти девушку, идет по твою душу.

– Супер, – невольно фыркаю. – Еще приятные новости есть?

– Да, за мной тоже идет охота, поэтому мы, в каком-то смысле, в одной лодке. – Ее хвост выдает ее беспокойство. Я ложусь рядом с ней, чтобы выглядеть увереннее. Посмотри, я тебя не боюсь и упыря твоего тоже. Однако она упыря боится, почему? – Ты охотник, я ведьма. Мне кажется, что один упырь не причинит нам большого вреда, если будем держаться вместе, – Катерина продолжает, переворачивается на бок, чтобы смотреть мне в глаза. Прядь кудрей цвета темного шоколада падает ей на лицо, но девушка ее не убирает. – Ты же знаешь, как убивать упырей?

– Да… В общих чертах.

– В общих чертах? – она удивленно вскидывает брови.

– Ты сама-то знаешь, как это делать?

– Конечно.

– И чего не сделаешь?

Она резко бьет хвостом по матрасу.

– В церковь зайти не смогу.

Я хмыкаю. Для убийства упыря нужен огонь, святая вода и кол. Она, как настоящая, рожденная, ведьма, в церковь не зайдет. Пусть какого-то физического вреда она не получит, но силы ее покинут и вернуть их будет сложно, да и времени займет много. Но почему бы не попросить кого-то купить ей святую воду? Да и вообще, какие конфликты могут быть у ведьмы и упыря.

– Что?

– Вы же, типа, один народ, община или что там у вас. Что вы не поделили?

– Долгая история.

– Ты куда-то торопишься? – Я невольно усмехаюсь, ведь, очевидно, она никуда не собиралась уходить.

– Может и тороплюсь, – она закатывает разноцветные глаза.

Однако спустя несколько секунд наших переглядок она начинает рассказывать о своей жизни. Никаких деталей она не дает, кроме имен. Лада – местная кикимора, Никита – наш упырь. Видно, все еще недостаточно мне доверяет, и я могу ее понять. Я и сам едва ли мог ей доверять, ведь, исходя из ее рассказа, она была на короткой ноге с этим упырем. А потом что? Неужели просто решила отказаться от этого?

– Хорошо, – киваю. – У тебя есть план?

Катерина отводит взгляд. Ее план был на удивление прост: после приготовления оружия она перенесла меня внутрь своей квартиры и приказала тихо засесть где-то.

***

Лампочка мерзко мигала с раздражающим звуком. Желудок болел от голода и выл китом. Я не знал, сколько времени уже прошло и сколько еще пройдет. Кожа горела, но тело бил озноб. Голова раскалывалась, как яичная скорлупа. Иногда сюда заходили мужчины в балаклавах и избивали меня, кто-то из них сломал мне нос. Они молчали: ни угроз, ни требований, ни оскорблений. Кроме лампочки звуков не было. Может быть я умер?

Последнее воспоминание было о том, что я сел в пустой автобус, чтобы доехать до родителей. Затем я очнулся здесь – в бетонной коробке. Душный влажный воздух с привкусом плесени горечью осел в моих легких. Если бы я умер, я бы, как минимум, не чувствовал боли. Что чувствовала Даша, когда ее убивали?

Дверь резко распахнулась. В комнату вошли двое: рыжий мужчина в черно-красном костюме с тростью и высокая широкоплечая женщина с короткими волосами. В отличие от громил, эти своих лиц не скрывали.

– Добрый вечер, Дмитрий, – мужчина улыбнулся и издевательски протянул руку для рукопожатия. – Меня зовут Анатолий.

– Пожал бы вам руку, но в данный момент не получится, – я поерзал, но веревки, сковавшие меня, даже немного не ослабились.

– Да, невежливо, конечно. Агнес, освободи нашего друга, пожалуйста.

Женщина метнула взгляд в своего компаньона, но все равно небрежно махнула рукой, и веревки в секунду высохли в пыль. Я поднялся с железного стула, к которому был привязан все это время, и, чуть размяв плечи, замахнулся и ударил рыжего. Он ловко увернулся и рассмеялся с моей нелепой попытки противостояния. “Агнес”, напротив, напряженно наблюдала за нами. Никто из них не собирался удерживать меня, поэтому я сорвался с места и побежал.

Ноги скользили по плитке, несколько суток без сна сыграли свою роль. Бежать было тяжело. Но от кого? За мной никто не гнался. Спустя несколько секунд я вернулся туда же, откуда прибежал.

– Размялся? – поинтересовалась женщина. – Теперь слушай.

***

Я слышу, как они заходят в квартиру Катерины. Упырь ищет меня, но даже не подозревает, что я сижу в метре от него, в старом шкафу. Мужчина втаскивает в зал Катерину и толкает ее в стену. Пора!

Тихо вылезаю из шкафа, перехватываю кол, а затем встречаюсь с расширенными в ужасе глазами девушки. Никита оборачивается. Со всей силы ударяю его. Он отшатнулся. В следующую секунду его рот нечеловечески расширяется, обнажая острые зубы. Я ударяю его еще раз, кидаю Катерине бутылку со святой водой. Упырь кидается на меня, валит на пол. Его руки сжимаются на моем горле. Мне нужно попасть ровно в сердце, но в такой позиции это невозможно. Звон стекла раздается в ушах. Хватка Никиты на моей шее ослабевает, позволяя мне уложить его на спину и нанести удар. Его крик похож на скрежет ногтей по стеклу. Уши начинают болеть, но я не могу их зажать. Бледная кожа пузырится, будто в бутылке была не вода, а кислота. Я замахиваюсь.

– Стой! – нечеловечески кричит Никита, выставляя руки перед собой. Глядя на него, я вдруг вспоминаю Дашу, когда ее пытал Влад.

– Дмитрий, убей его! – кричит Катерина, видя мое замешательство. Через секунду она направляет на меня пистолет дрожащими руками. Я мог бы выхватить его. – Либо ты убиваешь его, либо я тебя застрелю.

Горечь подкатывает к горлу мерзким комом, отравляя все хорошее, что было в сегодняшнем дне. Да что вообще происходит?! Я собирался вернуться к обычной жизни. Похоже ли это на обычную жизнь? Нет. Ведьма смотрит на меня диким взглядом, приказывает убить упыря. Если я это сейчас сделаю, я вновь вернусь во все это магическое дерьмо. Не хочу, не хочу этого. Снова кто-то умрет. Я снова кого-то потеряю. Я не хочу этого. Не хочу этого опять. В качестве точки в своих размышлениях я втыкаю кол в плечо упыря так, чтобы прибить его к полу. Пусть сама разбирается.

– Да пошла ты, – срывается с моих губ, когда я ухожу. В след мне летит безумный смех упыря, а затем грохот выстрела.

Я слышу, как Катерина выбегает за мной.

– У нас был договор, нет? – раздраженно кричит она.

– Договор? – смотрю на нее. Наверное, я выгляжу не менее дерганным, чем она.

– Да, договор.

– И о чем же мы с тобой договорились? – она не отвечает, просто складывает руки на груди, чтобы защититься, не смотрит на меня. – Что бы я получил от этого “договора”?

– Безопасность. Ты что? Неужели ты не понимаешь? – она усмехается. – Он не оставит тебя. Он придет за твоей семьей, за милой мамочкой, за добрым папочкой, – она подбирается ближе с каждым словом тыкает указательным пальцем мне в грудь, – за братцами и за сестренками. Он найдет всю твою родню, это ты понимаешь? А знаешь, что будет потом? Потом он найдет тебя, Дима. – Этот тычок был самым болезненным.

Ее двухцветные глаза сверлят меня изучающим взглядом, она снова убирает руки и складывает их на груди. Ее волосы выбились из хвоста и упали на лоб. Неприятно было признавать, что она права. То, что было сегодня, Никита мне точно не простит. Нужно быть реалистом. О какой спокойной жизни может идти речь? Она права, я должен убить упыря. В конце концов, это мое предназначение.

Я возвращаюсь в комнату, снова сажусь на упыря, вытаскиваю кол и вновь заношу его над грудью Никиты. Один удар.

– А теперь успокаиваемся, мальчики, девочки! – этот голос, самодовольный и бархатный, заставляет меня тут же посмотреть в сторону прохода. – Дмитрий, положи кол.

Рыжий бес стоит с ухмылкой, опирается на свою чертову трость с набалдашником в виде черепа, в щегольском костюме черно-красного цвета. Один его вид заставляет меня загореться и забыть про упыря.

– Ты! – я бросаюсь на этого урода с четким желанием выбить из него кулаками эту вечную усмешку. Катерина хватает меня за руку, перенося часть моей злости на себя. – Ты его знаешь?! – я близок к тому, чтобы кричать на нее. Может, даже ударить ее.

– Знаю. И что с того? – я сжимаю руку в кулак, но выдыхаю и решаю, что лучше просто уйти. Теперь точно пусть разбираются сами. С меня хватит.

– Ну, вот пусть он тебе и помогает.

Я ухожу, но Анатолий удерживает меня. Тут я не выдерживаю, что есть силы бью его в нос. Слышу хруст кости, чувствую злое удовлетворение. От моего удара бес падает на дверной косяк. Я собираюсь уходить, но слышу сначала его смешок, а потом щелчок. Тут же все мое тело парализовало.

– Теперь все садимся на диван, – по-хозяйски распоряжается Анатолий. Он снова пренебрежительно щелкает пальцами, чтобы показать, что моя сила против него – ничто.

Катерина без вопросов слушается его, устраивается вместе с бесом на диване. Я провожаю ее взглядом. Чувствую себя тупым бараном. Иванна была права. Она вскружила мне голову, обманула меня. Анатолий укладывает ее ноги на свои колени, разваливается как барин. Конечно, он с бесом. Она ведь ведьма.

– Присаживайся, Дмитрий. Нам еще в районе часа ждать.

Даже стоять в одной комнате с ними мне мерзко.

– Ждать чего?

– Пока наш господин полицейский очнется.

– Зачем? – Катерина озадачено нахмурилась. Как будто она не знает, зачем.

– Так ведь у него новости есть, а вы его даже не выслушали.

– Какие? – Я подхожу ближе. Пустой взгляд упыря и дыра от пули в его голове напоминают мне Глеба, когда я выстрелил в него. По приказу Анатолия. – Что он собирается меня убить? Это я и так понял.

Анатолий ухмыляется. Я опускаюсь на край подлокотника. Уйти мне все равно, видимо, никто не даст. Мы ждем в тишине. Тут Никита начинает подниматься, я на всякий случай сжимаю кол в руках. Одно неверное движение – я воткну этот кол ему прямо между глаз. Катерина, как настоящая кошка, мягко касается моей руки, после того, как расцарапала ее до крови. От этого становится мерзко.

– Никита Андреевич, начинайте, – Анатолий приказывает непринужденно.

Упырь протянул Катерине голубую пластиковую папку, я поднимаюсь с места и обхожу девушку со спины, чтобы рассмотреть содержимое папки. В глаза тут же бросается фотография трупа женщины. Мое сердце пропускает удар, задерживаю дыхание, будто тело лежит прямо здесь, посреди зала. Перед глазами промелькнула Иванна из моих кошмаров. Уши пощекотала колыбельная. Я качаю головой, прогоняя морок. Катерина долго смотрит на каждую фотографию, Анатолий и Никита молчат: один с интересом в глазах, будто смотрит детективный сериал и ждет развязки, а второй со скукой. Тут девушка бросает папку и убегает, зажимая рот рукой. Анатолий хватает меня за рукав, останавливая мой порыв последовать за ней. Я вырываю свою руку.

– Стоять, – Никита бросает на меня тяжелый взгляд, думая, что может пригвоздить меня им.

– Пошел ты.

– Пойду, но сначала послушай. – Упырь убирает папку обратно во внутренний карман куртки. – Расклад такой: либо ты способствуешь следствию, либо я вешаю убийства на тебя. Понятно?

– С чего вдруг? – я нервно усмехаюсь. – У тебя ведь ничего на меня нет.

– А ты в этом так уверен? – Никита подходит ко мне. – Иванна Федоровна Гончарова, девяносто шестого года рождения. Пропала год назад. А ведь ты ее знал. Дарья Леоновна Шишкина, девяносто пятого года рождения. Пропала два года назад, тоже после твоего появления в Святовещенске.

Я сжимаю челюсть, кулаки.

– Это вполне могли быть совпадения, что женщины, которых ты знал, обе пропали без вести. Одна из них умерла, тело второй так и не нашли. Так вот, Дмитрий, – он отчеканивает мое имя, – зимой двадцатого года ты приехал в Святовещенск к своей невесте, убил ее, тело спрятал в лесу. Леса там, ты знаешь, непроходимые, звери дикие ходят. Никто искать не будет. Потом туда приезжает Гончарова, которая расследует исчезновение Шишкиной. Ты знал, что она выйдет на тебя, поэтому затесался к ней в доверие. Подсадил на наркотики, из-за которых ей чудилось всякое, потом убил ее и вернулся в Москву. Здесь ты начал убивать других девушек. Почему ты совершил все это? Из-за своей зависимости.

– Это бред, – еще один смешок вылетает из моего рта. – Ты не сможешь все это доказать, потому что этого не было?

– Твоя невеста не умирала? Скажи мне, если я ошибся. А Гончарова? Она вернулась к своим родителям?

– Это все еще не доказательства.

– Нет, но я могу сделать так, чтобы нужные доказательства и свидетели появились. Подумай, Дмитрий. Ведь сын уголовник может подпортить биографию доброй учительницы и доблестного пожарного.

Опускаю голову, зажмуриваюсь.

– Что я должен делать?

– Катерина, – Анатолий подает голос. – Она будет приманкой, ты будешь защищать нашу приманку. Если с ней что-то случится… Ну, ты знаешь. Никита весьма доходчиво объяснил. Теперь иди.

Я бросаю кол на пол и иду за Катериной. Она, ожидаемо, сидит в ванной, обхватив колени руками. Ее взгляд направлен в пустоту, тело бьет крупная дрожь, будто она в морозилке. Жалость к ней кольнула что-то внутри меня. Анатолий и Никита воспринимают ее не как живого человека, а как приманку, которая должна прожить определенный срок. Когда-то на ее месте была Иванна. Ее я не спас, не смог уберечь. Опускаюсь на колени перед девушкой и начинаю трясти ее за плечи.

– Катя, – эта форма имени сама вырывается из моих мыслей. Будто мы друзья, будто я не вынужден защищать ее.

Она смотрит на меня так, словно впервые видит, начинает хватать воздух ртом, как рыба, выброшенная на берег. Катерина показывает на горло, ей кажется, будто она задыхается. Я осторожно веду от ее плеч к ее кистям, беру ее холодные, по-человечески холодные, руки в свои. В голове нет мыслей, тело само делает что-то. Прислоняю ее правую ладонь к своей груди, а левую к ее, делаю глубокий вдох.

– Я понял, дыши вместе со мной. Ты чувствуешь? – медленно выдыхаю, потом снова делаю вдох и пару секунд задерживаю дыхание. Она пытается повторить, делает судорожный вдох.

Она пытается попросить сигареты, но я без понятия где они. Да и они не нужны ей.

– Дыши. Тебе нужно дышать.

Я продолжаю прижимать ее руку к своей груди, словно это может поменять наши легкие местами и позволить мне дышать за нее. Ее щеки блестят в холодном свете от слез, растрепанные волосы приклеились к ним. Хочу убрать их, открыть ее лицо, но не могу отпустить ее руки. Я дышу, и она вдыхает вслед за мной. Ее уже не так сильно трясет. Она вздыхает и утыкается лбом в мое плечо, сжимаю ее руки, чтобы согреть их. Запах ее волос ударяет мне в нос, а там и в голову. Катя трется лбом о мое плечо, я глажу большим пальцем ее маленькие руки. Настоящая кошка. Она царапала мои руки, прокусывала кожу, но стоит ей проявить немного нежности, уязвимости, я принимаю ее. Почему?

– Ты как? – спрашиваю осторожно, чтобы не спугнуть ее.

– Порядок, – стойко отвечает Катя, но не отстраняется.

Хочу встать первым, отстраниться, но не делаю этого. Мне будто снова семнадцать. На секунду мне кажется, что я сижу в пыльной подсобке, прижимаю к себе бьющуюся в истерике Дашу. Ее слезы мочат мою футболку, но мне плевать. Мне плевать на все, кроме ее горя. Я остался для нее единственной опорой. Ее родители погибли. Катя шмыгает носом, возвращает меня в реальность. Мне двадцать семь, Даша мертва, а я не с ней. Я с другой, другая утыкается в мою футболку, чужие руки я держу в своих.

– Смотрят люди в окошки автобусов, видят люди как мимо время проносится. Люди не любят работу, синкопу, мелкие буквы, резкие звуки…

Глупо. Глупо. Глупо. Глупо. Глупая песня, глупая попытка отвлечься. Она поднимает голову и удивленно смотрит на меня. Ее разные глаза опять широко распахнуты.

– Курара. Не слышала? – она усмехается, качает головой. Ее кудри качаются, вновь одаряя меня сладковатым запахом. – Надо больше хорошего. “Что-то хорошее рядом, надо больше хорошего”.

– Нет, не слышала, – она отстраняется, утирает слезы рукой – К чему это вообще?

Пожимаю плечами. Я действительно не знаю.

– Весь день в голове. Заело.

Она снова тихо смеется. Ее руки выскальзывают из моих. Катя шатается, когда поднимается на ноги.

– Пойдем.

Паранойя

Оглушительный грохот будит меня в половине шестого. Подскакиваю с кровати с бешено бьющимся сердцем и, споткнувшись по пути, выбегаю в коридор. Снова кто-то громко стучит в дверь. Не подходя к ней, бегу на кухню, хватаю нож и только потом смотрю в глазок. Прислонившись к перилам лестницы, Лада курит и ждет, когда я соизволю открыть ей. Выдыхаю.

– Ты одна? – мне становится чуть спокойнее, но хватку на ноже я не ослабляю. Она выдыхает дым, тушит сигарету о перила и подходит к двери.

– Да, открывай, свои.

Я выжидаю несколько секунд, прислонившись ухом к двери, и выслушиваю каждый шорох. Ничего. Открываю дверь медленно, продолжаю вслушиваться. Тихо, но недостаточно, чтобы было подозрительно. Выдыхаю и открываю дверь. Она смотрит на меня с удивленно вскинутыми бровями.

– Катя, ты в порядке? – спрашивает она, разглядывая меня. Я откидываю волосы назад и немного резко киваю. – Я войду?

Отхожу в сторону, пропуская ее в квартиру, однако, сделав шаг, она наталкивается на защиту.

– Это ты правильно, конечно, – она указывает пальцем на дверной косяк.

– Ты можешь пройти, – и теперь Лада проходит в квартиру.

Она ставит маленькую сумку на комод и прислоняется к нему бедрами, глядя на меня. Лада смотрит на меня, а я разглядываю восточный орнамент на ее длинной юбке.

– Слушай, прости меня, ладно? Я знаю, что вчера произошло. Стоило догадаться, что Никита себя не сдержит… – она отводит взгляд. – Он уверял меня, что все в прошлом, но, видимо, нет.

***

При жизни Никита был продажным милиционером. За пару тысяч долларов он легко мог закрыть глаза даже на убийства – этим он и был любим криминальными элементами. Он был из тех, кто идет в подобные профессии ради насилия и власти. Никаких принципов тут, конечно, не было. Если тех денег было недостаточно, он выполнял такие мелкие поручения как убийства, рэкет и угон автомобилей. В общем, брал от жизни в лихие девяностые все, что она ему давала.

И, конечно, подобный образ жизни не мог привести к чему-то хорошему. За годы своей деятельности Никита нажил не только некоторое состояние, которое просаживал в казино, но и врагов. Главный враг оказался тем, кого Никита считал другом и товарищем.

Это произошло утром одного понедельника. Дверь гостиничного номера поддалась легко, пистолет заряжен, пол тихонько поскрипывал под ногами, из спальни – стоны. Толкнув приоткрытую дверь, друг и товарищ вскинул ствол и нажал на курок, отправляя пулю ровно в затылок Никиты. Девушка, заляпанная кровью любовника, в ужасе открыла рот, чтобы завизжать, но в следующую секунду вторая пуля убивает и ее.

Вечером вторника Никита вернулся к жизни в морге. Он знал, что мертв. В голове была только жажда мести и плоти. Обернувшись покрывалом, он встал со стола, оглядел тело девушки на соседнем столе, но никаких эмоций ее смерть в нем не вызвала. Он едва ли мог вспомнить ее имя. Уходя из морга, он не обращал внимания ни на что, даже на испуганную медсестру.

Вернувшись в опечатанный гостиничный номер, Никита педантично собрался, вооружился пожарным топором и двинулся в сторону дома предателя. Там, под бодрую попсу, игравшую по радио, он зарубил сначала виновника, а затем и всю его семью. В газетах это назвали одним из самых кровавых и жестоких убийств.

Он стал бесконтрольно убивать людей, пока по его душу не пришла кикимора Василиса.

***

– В любом случае он привлек к нам охотника, – прочистив горло, сообщаю Ладе. Она удивленно вскидывает брови. – А чему ты удивляешься? Как бы иначе я от него сбежала?

Лада хмурится, отводит взгляд.

– То есть, ты пережила встречу и с охотником, и с Никитой?

– Я пережила встречу с Никитой только благодаря охотнику, как бы это ни было неприятно признавать, – я складываю руки на груди, глядя на нее. На ее лице всегда написано то, о чем она думает. – Не там мы врагов ищем, подруга.

– Ладно, – она задумчиво кивает, – с Никитой я разберусь, охотник на тебе.

– Да почему опять я?

– Ты единственная его видела. Узнай все, что возможно, но постарайся не сталкиваться с ним лицом к лицу.

Я цокаю языком.

– Катя, мне не на кого больше положиться, – она кладет руку на мое плечо и чуть сжимает его. Я выдыхаю и качаю головой. Сдаюсь.

– Он осведомлен о существовании нечисти и знает о своей сущности. Судя по всему, безобиден. Был пьян, когда мы встретились. Дмитрий.

– Неплохо, – ее уголки губ дрогнули в слабой улыбке. Лада оттолкнулась от комода и выпрямилась. – Хорошо, я напишу тебе по поводу Никиты. – Она наклоняется ко мне, чтобы поцеловать в щеку на прощание. Резковатый цитрусово-древесный запах ее духов ударяет в нос.

Она прощается и уходит, я запираюсь на все замки. По пути в ванную собираю волосы и стягиваю уличную одежду, в которой уснула. Горячая вода с шумом обрушивается на меня, и словно проходит сквозь тело, вымывая стресс последних дней. Закрываю глаза и откидываю голову назад.

Ноги подкосились, и я упала назад, но не в ванную, а на мягкую и холодную землю. Кроны деревьев переплетались надо мной, шум листвы – перешептывания лесных гигантов. Я приподнялась на локтях и осмотрелась. Златоволосый юноша лежал рядом со мной, погруженный в глубокий блаженный сон. Где-то недалеко от нас журчал ручей, щебетали птицы. Я села и толкнула рукой парня. Он нахмурился, но не проснулся, лишь протянул руку, чтобы сгрести меня в охапку. Мой хвост беспокойно заметался.

– Проснись, – я вновь толкнула юношу, но на этот раз сильнее, он недовольно закряхтел. Ресницы его трепыхнулись, но глаза не открылись.

Вырвавшись из его объятия, я поднялась с земли, подошла к ручью и опустилась на колени, разглядывая свое размывающееся отражение. Разобрать получилось только темные кудри, обрамлявшие бледное лицо. Что-то было не так. Что есть силы я ущипнула себя за запястье.

И тут же прихожу в себя в реальности. Что это было? Дмитрий. Это был он! Но все еще было непонятно, что делать с этими видениями. Цепляюсь руками, поднимаюсь на ватные ноги и прислоняюсь спиной к мокрой плитке. Провожу руками по лицу в попытке смазать это видение, а затем отвешиваю себе пощечину, чтобы окончательно прийти в себя. Почему я вижу его?

Выходя из ванной, мажу руки кремом и размышляю об охотниках. Из-за их массового истребления, почти вся информация исчезла и нынешняя нечисть практически не знала о них ничего. Охотники превратились в легенду и потерялась в истории. Дед рассказывал мне, что когда-то охотники были реальной угрозой нечистым, но потом по приказу Василисы один колдун уничтожил их всех, а также их семьи. Так, Хозяин леса избавился от давления императора и получил карт-бланш на неограниченную охоту. Как, в таком случае, появился Дмитрий? Пожалуй, только один человек мог знать больше.

Отражение в зеркале вырывает меня из размышлений, заставляя замереть перед ним. В зеркале мое лицо почти на двадцать лет старше. На лбу начали прорезаться морщины. Это то, как должно выглядеть мое тело к тридцати семи прожитым мной годам. Покачав головой, я взмахиваю рукой, чтобы отражение искажалось, и ухожу дальше.

Когда сумерки опускаются на город, наконец выхожу из дома на встречу. Он ждет меня в баре недалеко от парка усадьбы Трубецких, и не заметить его трудно. Рыжие волосы огнем горели в желтоватом свете редких ламп. Замечая меня, он встает из-за стола и растягивает губы в ухмылке. Я подхожу, бес целует меня трижды в щеки, невольно улыбаюсь в ответ. Мы садимся.

– Давно не виделись, Катерина. Я даже успел соскучиться, – с ехидной улыбкой говорит он. Я закатываю глаза и отмахиваюсь. – Заказал тебе как обычно.

– Благодарю, но я все же по делу.

Анатолий откидывается на спинку мягкого бархатного кресла и устало вздыхает.

– Ох, Катенька, и ты туда же. Дела-дела, такие все деловые стали.

Я фыркаю.

– Время такое, – наклоняюсь вперед и кладу подбородок на сложенные в замок руки. – Как у тебя дела обязательно спрошу позже, дорогой, но сейчас надо обсудить кое-что.

– И что же? – он изгибает рыжую бровь.

– Что ты знаешь об охотниках?

– Настоящих почти нет. Большая часть – подражатели.

– Почти?

– Айтуганов сын перебил всех, кроме одной семьи. С чего вдруг такой интерес?

Миловидная официантка принесла заказ, Анатолий подмигнул ей, заставив смутиться и быстро удалиться.

– Я столкнулась с одним.

– Ах, Дмитрий?

Хмурюсь и смотрю на него.

– Ты его знаешь. Почему он появился только сейчас?

– Он был пешкой в одном плане, – разрезая стейк ножом, сообщает бес. – Его пробудили, а теперь он не нужен.

– Святовещенск?

– Именно.

– Он опасен?

– Сомневаюсь, – Анатолий качнул головой. – Ты ведь его видела, кошка, неужели не почувствовала?

Я сделала глоток вина.

– Честно говоря, я тогда думала, что он убьет меня.

Он смеется. Я прокручиваю в голове вчерашнюю встречу и тоже фыркаю. Дмитрий действительно выглядит как щенок. Чего только я испугалась? Он ведь даже на Никиту напал, чтобы меня спасти.

– Это все, что ты хотела знать?

– Как именно работают охотники?

– Император хотел создать отряд воинов или сказочных богатырей, если угодно, чтобы защищать людей от распоясавшейся нечисти. Разумеется, просто так никто никого не убивал, нужно было выделиться своей кровожадностью среди других. Тогда по твою сгнившую душу, если таковая была, выходили охотники, а сбежать от них было невозможно. Они сильнее обычного человека и чары на них не действуют.

– Но должна же быть какая-то ахиллесова пята у этих богатырей?

– Конечно. В конце концов, это все еще люди. Если захочешь убить его и не замарать руки, попробуй заморить голодом.

Я фыркаю.

– Я вообще-то серьезно, – будто вопреки своим словам, Анатолий ухмыльнулся. – Они, как и все люди, смертны, но обратить его вряд ли получится. Слишком уж святы.

– Героизм в каждой клетке тела, – буркнула я больше для себя, чем в качестве ответа.

Чуть позже я уже сижу на козырьке у его парадной. Где-то в соседнем дворе гремит сигнализация, а совсем рядом в высокой некошеной траве стрекочут кузнечики. Мокрые лапы начинали немного подмерзать, я распушилась и сжалась покрепче. Люди то входили, то выходили, но это все был не он. Глаза слипаются, хочется спать. Зеваю и отряхиваюсь. Еще мне хочется курить, но пока держусь. К тому же, курящая кошка – слишком странно. Наконец жажда курения вынуждает меня обратиться в человека и дойти до ближайшего табачного магазина. Ливень снова стеной обрушился на город. Вздыхаю и выхожу на крыльцо магазина, где достаю сигарету из пачки и закуриваю. Босым ногам холодно стоять на мокрой земле.

Когда-то я могла целый день бегать босиком по мокрой траве и грязи, бродить по карельским лесам, прыгая по влажным мшистым стволам упавших деревьев. Была бродячим котенком, который к темноте обязательно возвращался к тому дому, где его кормят. Грязная, со спутанными в гнездо волосами и вся в царапинах. Бабушка смотрела строго всегда, а дед усмехался и щелкал меня по носу. Потом следовало долгое оттирание меня в тазике с горячей водой под бабушкины бурчания. Щетка с жестким ворсом словно выскребала из меня все плохое, оставляя только свет и невинность. Бабулины сухие пухлые руки с ногтями, под которыми была несмываемая грязь из-за работы в огороде, бережно вытаскивали из моих волос ветки и листья и массировали кожу головы. Потом она поливала меня теплой водой из чайника, крепко укутывала в старый мамин халат и передавала деду, а тот, в свою очередь, заваривал свой травяной чай и обязательно рассказывал какую-нибудь историю про древних кикимор, чьи длинные волосы опутывают скрюченные ветви деревьев, про русалок и их подводные хороводы, про могучего лешего с короной из огромных тяжелых рогов и про его помощников, бесов и духов. Тогда это было чем-то удивительным и сказочным, даже несмотря на то, что я принадлежала этому миру с рождения.

Тушу сигарету о ржавую крышку мусорки и бреду к дому Дмитрия, скрываясь в тени деревьев, где легко могу перевоплотиться в кошку. Наконец Дмитрий появляется у парадной, где я уже ждала его. Юркнув за ним в теплое помещение, тихо крадусь за ним до нужного этажа и дожидаюсь, пока он зайдет в квартиру, после чего вновь возвращаюсь в человеческий облик. Отращиваю длинный острый ноготь на указательном пальце, встаю на цыпочки и выцарапываю шпионский знак над его дверью. Получается немного криво, но он работает, и я, удовлетворенная выполненной задачей, ухожу восвояси. Метка сделает все за меня.

Ночью мне снова ко мне снова приходит видение.

Мои ноги в лимонных кукольных туфлях утопают в ярком апельсиновом ковре с длинным ворсом. Я выставляю руки вперед, чтобы рассмотреть аккуратный маникюр и кольца с крупными камнями на безымянном пальце. Пластинка с треском крутится в проигрывателе. Смотрю в зеркало и вижу себя, но выряженную по моде американских шестидесятых. Точь-в-точь идеальная домохозяйка с пропагандистских плакатов: платье с воздушной юбкой под цвет туфлям, жемчужное ожерелье и укладка, обильно залитая лаком. Я щипаю себя за руку, но боли не чувствую. Это явно не видение, но и сны мне такие никогда не снились.

Слышу шаги из коридора и вижу тень, промелькнувшую под дверью, поэтому спешу туда же. Тень ведет меня на первый этаж дома, где из гостиной доносится голос диктора новостей. Сердце почему-то быстро колотится.

– Катерина! – мужчина зовет меня, но его голос будто доносится ото всюду. В голове мысль только о том, что я должна поторопиться, поэтому я ускоряю шаг и практически выбегаю на кухню. Дверь в сад распахнута и свежий вечерний летний воздух щекочет мои ноздри. – Катерина… – он вновь меня зовет, и я выбегаю в сад.

В ту же секунду я просыпаюсь в своей постели. Время на часах около трех, а в голове эхом отдается голос, зовущий меня по имени. Кажется, будто он повсюду, но оглядываюсь и никого не вижу. Что-то тяжелое и клубящееся в моей груди тянет вперед и заставляет подняться с кровати. Я знаю, куда должна пойти и перемещаюсь туда.

Улица встречает меня неприветливой прохладой и последождевой влажностью. Тут же меняю свой облик и прячусь в кустах. До носа доходит его запах, смешанный с едким ментолом. Его голос в моей голове становится громче и четче. Крадусь за ним, прячусь в тени и наблюдаю. Почему и как он призвал меня? Почему я явилась на этот зов? Он останавливается и кричит:

– Выходи!

Пусть так. Выйду, но на безопасном расстоянии. Взбираюсь на дерево и возвращаюсь в человеческий облик. Он наблюдает за тем, как я усаживаюсь на ветке, а внимательно слежу за каждым его движением.

– Зачем звал?

– А ты зачем за мной следишь? – он распрямляется, словно пытается казаться еще больше. Это смешно.

– Так ведь ты сам меня позвал. Зачем звал?

Он хмурит светлые брови и между ними возникает небольшая морщинка.

– Я тебя не звал.

– Еще как звал. Имя мое повторял. Вот сейчас искать пошел. И все зовешь, зовешь.

– Я мысленно! – забавно возмущается Дмитрий. Очевидно, он и сам искренне не понимает, что призывал меня одними своими мыслями. Тихо усмехаюсь, наблюдая за его замешательством. Он скользит по мне взглядом и задерживает его на моих ногах – единственной части моего тела, доступной ему для изучения. – Ты следила до этого.

Моя бровь невольно дергается. Как он узнал? Неужели тоже почувствовал? Или же знак нашел? Я хмыкаю, думала он глупее.

– Может быть. Что с того?

– Зачем?

Наклоняюсь к Дмитрию и с улыбкой произношу:

– Потому что захотелось.

Его потерянность забавляет меня. Он молчит, продолжая рассматривать меня. Его влажные после душа волосы собраны в небрежный хвост, из которого выбивается пару кудрявых прядей. Дмитрий отводит взгляд. Его руки спрятаны в карманах черной толстовки, из ворота которой торчат неоново-желтые проводные наушники. Бледный шрам на лице соединяет пару пигментных пятен на лице. Охотник. Кто бы мог подумать, что охотники на нечисть ходят в бордовых кедах и с зажившим проколом в ухе. Из рассказов моего деда я представляла их могучими викингами под три метра ростом, горой мышц. Дмитрий же, несмотря на достаточно высокий рост, выглядел достаточно хрупко, почти феминно, в сравнении с моими фантазиями.

– Зачем ты залезла на дерево? – вдруг вопрошает он.

– Высоко сижу – далеко гляжу, – ответ мой следует незамедлительно, я даже не раздумываю над ним.

– Может слезешь?

– Зачем?

– Так говорить будет проще. Хотя бы лицо твое видеть буду.

– Не могу.

Он хмурится в непонимании.

– Почему?

Думаю, он и не догадывается, что причина простая и весьма прозаичная. Я боюсь упасть и сломать себе что-нибудь. Это глупо, но я ничего не могу поделать с этим внутренним страхом.

– Высоко. Помоги мне.

Дмитрий удивленно вскидывает брови в ответ на мою просьбу, но все равно вытягивает руки, чтобы поймать меня. Тот, кто должен быть моим врагом, без лишних вопросов и размышлений уже во второй раз хочет мне помочь. Конечно, это его природа, ведь, во-первых, он по сути своей доблестный защитник всех слабых, а во-вторых, он мужчина, который, как и прочие, не может мне возразить. Вопрос лишь в том, почему я разрешаю ему поймать себя.

– Спасибо, – Дмитрий ловит меня и удерживает на руках дольше положенного, однако и лишнего себе не позволяет. – Уже можно отпустить.

– Грязно. У тебя обуви нет? – его забота меня умиляет и заставляет улыбнуться.

– Нет. Я же ведьма. – Он усмехается. Хоть ходьба босиком не слишком принята среди городских ведьм, это все еще частичка моего прошлого. Связь с землей и Матерью Природой и все такое.

– Может чаю? – неожиданно спрашивает парень. И тут уже удивляюсь я. Это настолько спонтанное предложение, что я невольно улыбаюсь. Проникнуть в его дом будет кстати, поэтому я продолжаю кокетство и заправляю выбившуюся прядь его светлых волос за ухо, чтобы захватить нить мыслей из его головы. Отсутствие какого-то темного мотива удивляет меня еще сильнее, чем само предложение. Не могу сказать, о чем именно думает, но точно не о моей смерти.

– Почему бы и нет?

– Почему бы и нет, – смущенно повторяет он, кончики его ушей немного розовеют. Я усмехаюсь и отвожу взгляд.

Большую часть пути мы идем молча, я украдкой поглядываю на него и совершенно не понимаю, что происходит. Почему он не пытается меня убить? У него даже никаких плохих мыслей на мой счет нет. Либо он хороший человек и действительно герой до мозга костей, что мало вероятно, ведь таких людей не существует, либо он умело скрывает что-то. В любом случае, я позволяю ему донести меня до квартиры.

От его дома буквально несет тотальным одиночеством, где очевидно должен быть кто-то еще: большая часть мебели была ощутимо выбрана женщиной, однако никаких намеков на ее присутствие нет. На кухне Дмитрий, как и обещал, ставит чайник, а я усаживаюсь на широкий и пустой подоконник. У стены расставлены пустые бутылки от алкоголя.

– Могу закурить? – Я вытягиваю из нагрудного кармана рубашки пачку, глядя на него. Дмитрий странно вздрагивает.

– Ага, только окно открой.

Я так и поступаю. Замечаю, что в шкафу у него всего две чашки и две тарелки, но квартира не выглядит так, словно в нее недавно заехали. Несчастная любовь, понятно.

– Дмитрий? – я окликаю его, чтобы подтвердить свою догадку. – Давно ты живешь один?

– С чего ты взяла, что я живу один? – он удивленно хлопает глазами. Я небрежно указала рукой на царивший беспорядок, а парень оглядел его так, будто впервые видит. Дмитрий тут же смущается и опускает взгляд.

– Давно, – его голос пропитан горечью.

– Что-то случилось? Или это секрет?

Парень тяжело вздыхает и протягивает мне чашку с горячим чаем.

– Ты слышала что-то про Святовещенск?

– Святовещенск?

– Да.

– Ну, допустим, – делаю глоток, пристально глядя на него. Я и не думала, что так замерзла.

– Близкие мне люди погибли там. В том числе моя невеста.

– Вот как, – я делаю затяжку, не зная, что на это можно ответить. – Другие охотники?

Он качает головой. Странно.

– Ведьмы, в основном. Охотников других я не знаю. Мне говорили, что я единственный настоящий охотник, – он болезненно фыркает. – Хотя какой я охотник?

Сейчас, когда он погрузился в рефлексию, самое время оставить его и пойти изучить квартиру. Тушу сигарету, слезаю с подоконника и ухожу под предлогом поиска туалета.

Как только я понимаю, что он не будет искать меня, тут же сворачиваю в его спальню и тихо подбегаю к зеркалу. Касаюсь пальцем своего отражения и рисую знак теневого клонирования. Теперь мое отражение живет своей жизнью в своем зеркальном мире.

– Ищем любую подозрительную вещь, – шепчу ей, она кивает и уходит шариться в шкафу.

Я же, в свою очередь, бегу к рабочему столу и тихо осматриваю ящики и книжные полки. Ничего подозрительного или хотя бы отдаленно похожего на магические артефакты. Ничего. Абсолютно. В шкафу и под кроватью тоже ничего. Ни окровавленной одежды, ни орудий убийства. Анатолий был прав, Дмитрий не у дел и не имеет никакого отношения к убийствам. В коридоре скрипнули полы, поэтому я рванула к окну и распахнула его, после чего обратилась лесной завирушкой и улетела.

– Он не причастен к убийствам ведьм. – Я сижу перед Ладой и Никитой, докладываю им обо всем, чтобы они отстали от меня. – Все? Дело раскрыто?

Упырь и кикимора переглядываются.

– Ты уверена? – уточняет Лада. Я наклоняюсь к ней.

– Да. На сто процентов. Он безобиден, как новорожденный.

Никита усмехается.

– Напиши мне его адрес, – требует он. Я знаю этот тон. Никита собирается его убить за то, что Дмитрий его унизил. Победил голыми руками. Я показываю ему средний палец.

– Сам выясняй.

В два шага упырь оказывается рядом со мной, резко хватает меня за плечи и встряхивает. Сердце начинает колотиться быстрее. Я прикладываю руку к груди, чтобы его заглушить.

– Я сказал, ты напишешь мне его адрес, – шипит Никита.

– А я сказала, пошел ты на хер, – я шиплю на него в ответ. Он толкает меня так сильно, что я падаю на пол. Лада поднимается с кресла и впивается взглядом в Никиту. Упырь оскаливается, показывая свое истинное обличие, но больше ничего не делает.

Он разворачивается и уходит. Я наконец выдыхаю, в глазах немного темнеет. Лада подходит ко мне и протягивает руку, помогая подняться. В ее глазах – непонимание. Все мы знали, что Никита убьет Дмитрия. И помогать ему я не собираюсь.