Задержи дыхание

Playlist:

Nervous – John Legend

Canadian – Billy Raffoul

Dead End – Anna Clendening

Without Fear – Dermot Kennedy

Unholy – Santino Le Saint

Side Effect – Syamali

Wish You The Best – Lewis Capaldi

Power Trip (feat. Miguel) – J. Cole, Miguel

Nothing Burns Like The Cold – Snoh Aalegra, Vince Staples

All I Ever Wanted – Gaudion

Just Us (Strings Version) – James Arthur

Last Man Standing – Livingston

Skin and Bones – David Kushner

Iris – Dean Lewis

Gorgeous – Taylor Swift

Hero – David Kushner

What Are We Waiting For (feat. Elli) – VAX, Ellise

Глава 1

Саммер

Осень пахнет мокрым асфальтом и обещаниями чего-то нового. Но стоит приглядеться, и сразу понятно – здесь ничего не изменилось. Это всё тот же двойной мир, играющий на контрасте эпох. Исторические здания окутаны аурой старых традиций, с величественными кирпичными стенами и тихими дворами, где витает дух интеллектуальной элиты. Новые корпуса отражают небо через свои стеклянные фасады, излучая современную атмосферу и энергию динамичного мегаполиса – живой симбиоз природы и технологий. Как будто прошлое и будущее находятся в диалоге.

Я медленно иду среди огромной толпы студентов, сныряющих туда-сюда, мой взгляд задерживается на вещах, которые ещё три месяца назад меня радовали: плющ, обвивший старинную арку, стенды с новостями, на которых кто-то оставляет странные и смешные комментарии, привычные звуки – смех, приглушённые голоса, музыка из наушников кого-то, кто идёт рядом.

Листья шуршат под ногами, я останавливаюсь около деревянной скамейки у массивных дверей главного здания, от которого так и исходит энергия старых денег, а мой взгляд блуждает: от обнимающейся пары к девушке, уверенно шагающей с ноутбуком, и к парню, оживлённо что-то рассказывающему друзьям. Внутри – пустота. Или хуже – нечто смутное, неоформленное, будто важная часть меня осталась где-то в прошлом. Я забыла, зачем я здесь и кем хотела стать, вернувшись обратно.

Я не останавливаюсь до тех пор, пока не вижу, как в мою сторону уверенно направляются Эйвери и Себастьян, словно только что вышли из какого-то молодежного журнала. Эйв миниатюрна и утонченна, в воздушном платье цвета слоновой кости. Тёмные волосы мягкими волнами ложатся на плечи, а в глубоких зелёных глазах играет солнечный свет. Она шагает с той решительностью, которой я всегда восхищалась, словно каждый день готовится покорить мир.

Рядом с ней лениво шагает Себастьян, руки в карманах, на губах его вечная ироничная улыбка, а прищуренный взгляд словно оценивает окружающих – будто жизнь всего лишь затянувшаяся вечеринка, на которую его почему-то пустили. Высокий, в простой белой футболке с чуть подвернутыми рукавами, открывающими несколько татуировок. Темные волосы небрежно взъерошены, будто он потратил ровно минуту, чтобы выглядеть идеально небрежно. Взгляд дерзкий и слегка сонный – будто он только что проснулся, но уже готов бросить вызов всему миру.

Эти двое – единственное, что остаётся неизменным в моём мире, полном вопросов.

Себастьян продолжает прокладывать путь сквозь гудящую студенческую толпу, как ледокол, и я сразу чувствую, как внутри становится спокойнее. Эйвери идет за ним. Когда они оказываются рядом, Эйвери без слов сжимает меня в объятиях. Теплых. Настоящих. Будто почувствовала, что я держусь из последних сил.

– Ты загорела! – улыбается она, обнимая меня, запах её духов тут же окутывает меня чем-то родным, почти домашним.

– А ты снова забыла, как отдыхать, да? – фыркаю я, глядя ей в глаза.

– О, наконец-то она с нами. Звезда! – язвит Себастьян, протягивая дымящийся стакан. – Мы думали, тебя похитили модные бренды.

– Очень смешно, Себ, – выгибаю бровь, принимая ароматный кофе. – Если ты так сильно скучал по мне, мог бы вытащить свою саркастичную задницу в Нью-Йорк и присоединиться к Эйв. Хотя бы для вида, – парирую я, делая глоток.

Я задыхалась в Бостоне после окончания прошлого семестра. Меня всегда притягивал Нью-Йорк и разве не это была самая лучшая возможность, которую мне могла подкинуть Вселенная?

Когда у меня была возможность улететь исследовать новый город и при этом иметь возможность удаленно вникать в дела бизнеса семьи – я ей воспользовалась.

Нью-Йорк был побегом. И был возможностью.

Разве не этого я всегда хотела? Новый город, новое дыхание. Помощь родителям удаленно – галочка. Прогулки по шумным улицам – галочка. Но дышать легче так и не стало. Чувствовала ли я себя лучше, чем перед моими так называемыми спонтанными трехмесячными каникулами? Абсолютное нет. Даже не близко.

– Я уже выслушал всевозможные истории о «Нью-Йоркской неделе», – Себастьян показывает кавычки в воздухе и закатывает глаза. – Спасибо за подробности, но может мы уже перестанем вспоминать о том, как ты чуть не вышла замуж за уличного музыканта из Бруклина после одного коктейля?

– Не. Смей. – я тычу пальцем ему в грудь, – Вспоминать. Эту. Историю.

– Ой, – он ухмыляется, – нам лучше стоит вспомнить, как Эйвери после двух бокалов просекко решила, что идеально говорит по-французски и три часа объясняла официанту в китайском ресторане, что «круассан – это святое»?

– Вы оба, – вмешивается Эйвери, – замолчите!

– Да, – соглашаюсь я, – я бы лучше послушала, почему ты не был с Эйвери на рейсе, Себ. Мы всё ещё ждём, между прочим, – я складываю руки на груди и выжидающе впиваюсь в Сабастьяна взглядом.

Он тихо выругивается себе под нос, но я не могу разобрать что именно он говорит.

– Я бы, конечно, полетел с вами, но кто-то же должен был остаться здесь и следить, чтобы Бостон не рухнул от скуки, пока вы вдвоем штурмуете Нью-Йорк.

Мы с Эйв встречаемся взглядами. Неважно, что он говорит. Мы знаем. Его не было в Бостоне. Он лжёт. Просто не готов говорить – пока что.

– Я готова спустить тебе это на тормозах, но, – я делаю шаг ближе, – сегодня я промолчу. Но в следующий раз – выложишь всё. С мельчайшими подробностями. Без фильтров.

– Воу-воу, – он поднимает руки в знак капитуляции, – как скажешь, модница, – смеется он.

– Если вы оба закончили, – снова вклинивается Эйвери, – я бы с удовольствием послушала как прошло ваше лето? – спрашивает она, приподнимая бровь и глядя на нас с тем самым взглядом, будто сейчас начнется допрос с пристрастием. – Кто влюбился, кто сбежал в горы, кто снова забыл, что такое режим дня?

– Скажи, ты сама-то вообще выходила из дома? – усмехаюсь я.

Она пожимает плечами.

– Немного. Читала. Разбиралась, чего хочу.

– И к какому выводу пришла? – вмешивается баритон Себастьяна.

Он всегда эмоционален и легок, но я знаю – это его способ быть рядом. Он старается не казаться серьезным большую часть времени, но он такой, когда это действительно нужно.

– Нашла стажировку в одной адвокатской конторе, – с энтузиазмом говорит Эйвери, глаза у неё сверкают. – Буду помогать с точки зрения бизнеса, так что наконец-то соединю свои скучные финансы с их юридическими баталиями. А ты как, Саммер? Что у тебя нового?

Я улыбаюсь, и даже не знаю – потому что рада за неё или потому что хочу так же гореть чем-то. Хоть чем-то.

– Пока ничего, – честно признаюсь я. – Все будто уже знают, куда идут, чего хотят. А я… словно всё ещё стою на стартовой линии. И даже не знаю, где финиш.

Тишина. Они переглядываются, но молчат. И я благодарна – мне не нужны утешения. Не сейчас. Не от них.

– А у тебя, Себ? – спрашиваю, упрямо цепляясь за лёгкий тон. – Родители всё ещё надеются, что после окончания университета, ты вернёшься на ранчо и станешь ковбоем года?

– Заткнись, – смеётся он. – Кстати, слышали? У нас новый профессор.

Я поднимаю бровь.

– Жутко умный. Свой бизнес в Нью-Йорке. Сделки закрывает за минуты. Но при этом – как айсберг. Холодный, точный, без чувства юмора.

Я невольно сглатываю. Значит, это он.

Новый курс. Новый профессор. Новый холод.

А я всё та же – не готовая ни к одному из них.

Отлично. Просто идеально.

Какого чёрта я вообще думала, когда записывалась на этот курс?

Или… именно на него я и надеялась?

Мы с Себастьяном и Эйвери заходим в старое здание главного корпуса, где гул голосов ещё громче, чем на улице. С каждой новой парой шагов кампус оживает. Возвращение. Воздух – плотный, почти осязаемый: ожидания, новые студенты, запах кофе и свежей бумаги.

Странно… почему ощущение, будто я захожу сюда впервые? Хотя это уже четвертый год.

Наши шаги гулко отдаются в стенах, словно ещё одно напоминание: последний год и нужно выбирать своё будущее.

– Держу пари, он носит костюмы даже в спортзал, – бросает Себастьян через плечо.

– И пахнет холодными амбициями и дорогими часами, – добавляет Эйвери, закатывая глаза.

– Зачем, чёрт возьми, мы вообще решили записаться на этот углубленный курс? – бормочу я, не глядя на них.

– Чтобы страдать? – насмешливо отвечает Себастьян.

– Это вопрос? – я с улыбкой выгибаю бровь.

– По твоему описанию нашего нового профессора, ты должен быть уверен, что мы будем страдать, – замечает Эйвери.

– Он надеется занять место любимчика профессора, чтобы сбегать на тренировки по бейсболу и свидания.

– Саммер права? – нажимает на него Эйв.

– Вы же знаете, – стонет Себастьян, – Я человек простой. Всё, что мне нужно – мяч, битa и отсутствие лекций.

Себастьян – один из самых красивых парней в универе. Плюс бейсбол. И, как по сценарию: девушки оборачиваются, улыбаются, некоторые мысленно уже выбрали дату свадьбы и цвет салфеток.

Как только он появился в нашем университете я попыталась привлечь его внимание. Но мой план рухнул в тот момент, когда на все мои попытки я получила ровно ничего – ни взгляда, ни намёка. Просто пустоту. И я довольно быстро пополнила список его фанаток, как называет их Эйвери.

В какой-то момент она стала буфером между нами с Себастьяном, потому что я не могла отпустить эту ситуацию. Но спустя время мы действительно сдружились и воспринимать Себа как потенциального парня стало для меня невозможным. И вот так я и Себастьян, благодаря Эйвери, тоже стали лучшими друзьями. Но на любой вечеринке, где мы появляемся вдвоём, я не упускаю возможность подыскать ему подружку. За два года стало очевидно, что кроме как на безразличие Себастьяна наткнуться больше не на что, так что это просто превратилось в моё маленькое хобби. Эйв и Себ неразлучны с первого дня обучения в этом университете, и хоть у каждого из них достаточно секретов в багаже, это ни на что не влияет.

– Охотно верим, – закатываю глаза.

Толпа студентов медленно тянется вглубь коридора, зевает, шуршит листами, переговаривается. Первый день ощущается как будто ты посреди лабиринта, в который сам же и вписался.

– Наш лекционный зал, – останавливается Эйвери, глядя на экран телефона.

Дверь уже приоткрыта. Я замираю. Себ уже смотрит на меня – он наклоняет голову чуть вбок – в его взгляде узнаю немой вопрос: всё нормально?

В порядке ли я?

Я киваю – неуверенно, как будто пытаюсь убедить не его, а себя. Сердце отбивает ритм чуть быстрее, чем хотелось бы.

Я тянусь к ручке двери с осторожностью, как будто за дверью – либо глоток свободы, либо игра на выживание.

Мы входим. Большая лекционная. Бежевые стены, ступенчатые ряды столов. Пахнет бумагой, деревом и чем-то едва уловимо тревожным.

– Давайте сядем назад, – предлагаю я. – Подальше от внимания.

– Ах, как стратегично, – усмехается Себ, но следует за мной, не споря.

Я замечаю свободные места у окна. Мы проходим мимо уже занятых столов: шум, перешептывания, кто-то уронил ручку, кто-то листает прошлогодние заметки. Всё как обычно.

И всё же – нет. В воздухе будто витает электричество.

Мы садимся – я посередине, Себ справа, Эйв слева. Я кладу руки на стол. Ладони влажные. Странно… я же не должна нервничать. Правда?

– Это просто курс, – шепчет Эйвери с полуулыбкой.

Я тоже улыбаюсь. Или делаю вид.

– Вам не кажется, что здесь как-то… слишком тихо для первого дня в семестре?

Эйвери и Себастьян кивают, выглядя такими же подозрительными, как и я. Что-то назревает.

Вдруг те немногочисленные тихие разговоры, которые всё-таки были смолкают. Почти одновременно.

Скрип двери звучит как сигнал к чему-то большему. Неведомому. И, возможно, неизбежному.

Он входит. Высокий, статный. Чёрная рубашка, идеально сидящие брюки. Ни одной лишней детали. Движение – просчитанные. Взгляд – хищный. Выражение лица – оценивает каждую секунду, кто здесь достоин остаться.

Мир будто замирает в его присутствии.

– Доброе утро, – голос низкий, ровный, словно натянутый канат.

Он сразу же проходит вперёд, оставляя портфель на кафедре. Так старомодно и одновременно привлекательно. Он не представляется. Оно ему и не нужно. Жесткость в нём – не поза, а состояние. Она вошла раньше него. Словно мы – потенциальные игроки, а он пришел заключать сделку. Он здесь главный. Мы все играем по его правилам.

Он оборачивается, опираясь на стол и складывая руки на груди.

– Кто здесь ради диплома – вы можете выйти сразу, – говорит он. – Мои лекции не для галочки. В жизни у вас не будет «второго шанса» и «дополнительных баллов». Если хотите быть наравне – соответствуйте.

Пауза. Тишина.

Его взгляд сканирует зал, словно хищник на охоте, ищущий себе жертву, на которую можно наброситься. Я чувствую себя одновременно неуютно и в то же время что-то внутри дергается. Его глаза встречаются с моими. На долю секунды. Я не отвожу взгляд.

У него такой взгляд… как у тех, кто знает, что может сломать тебя – и даже не извиниться.

Не знаю, что держит меня – страх или желание доказать что-то самой себе.

– Вы, – он продолжает смотреть на меня, – ваше имя?

Определенно игра на выживание.

– Саммер Карсен, – отзываюсь я.

– Раз уж вы с нами, расскажите, – продолжает он, и в его голосе нет ни нотки дружелюбия, только контроль, – что, по-вашему, отличает масштабируемую бизнес-модель от просто хорошей идеи?

Он делает паузу.

– Только без общих фраз. Конкретика. Желательно в цифрах.

Я чувствую, что на мне сосредоточивается внимание всех в аудитории. И его в том числе. Чувствую, как сильно учащается мой пульс.

– Если упрощённо: хорошая идея может вдохновить. Масштабируемая – может расти. Без боли и постоянного ручного управления. Например, модель подписки – когда при росте числа пользователей переменные издержки почти не меняются.

Я делаю короткий вдох, чтобы не было видно.

– Если говорить в цифрах: при Customer Acquisition Cost в 30 долларов и среднем Lifetime Value клиента в 90 – мы не просто уходим в плюс – мы создаём фундамент под рост. Без боли. Без паники. А если модель ещё и повторяемая – без жёсткой зависимости от одного региона, одного партнёра или человека – тогда у неё есть шанс на выживание. Даже в кризис.

Пауза.

Я не отвожу взгляд.

Стараюсь. Хотя всё внутри меня кричит: ты недостаточно знаешь. ты слишком поверхностна. он это видит.

Но снаружи – ни дрожи. Только взгляд, чуть шире обычного.

– Всё? – спрашивает он после молчания.

– Пока да, – говорю я.

Спокойно. Почти.

Он смотрит ещё секунду. Дольше, чем нужно.

Потом отводит взгляд, словно бросает монету: жить.

– Сносно, – бросает он. – Вы хотите что-то сказать – говорите четко. Если нет – молчите уверенно.

Он отворачивается, чтобы начать лекцию.

А я… всё ещё сижу, не двигаясь. Внутри все вспыхивает от унижения, но сквозь него пробивается странное, необъяснимое возбуждение. Меня заметили. Мне бросили вызов. И мне это… понравилось?

Добро пожаловать в свой последний год, Саммер. Ты только что столкнулась лицом к лицу с человеком, который умеет разрушать, не повышая голоса. И которой только что бросил тебе что… вызов?

– Эй, – дергает меня за руку Себастьян, – ты хорошо справилась.

Хорошо ли я справилась?

Ведь профессор прав, второго шанса не бывает. Я злюсь. На него. На себя. Но почему это ощущается как первое настоящее чувство за долгое время?

Толпа студентов выносит нас из аудитории, как гудящий, слишком живой поток. Кто-то смеётся, кто-то жалуется на объем курса, кто-то обсуждает, где поесть. Всё это налетело на меня, едва я вышла из аудитории.

Их голоса будто проходят сквозь меня, не задевая. Я не улыбаюсь, не отвечаю. Всё, что слышу – это не смех и не слова, а глухой звон внутри. Как будто я на другой частоте.

А я – как будто в пузыре. Шум глохнет. Пространство вокруг размазывается.

Потому что всё, что гудит во мне – это он.

Его голос. Его вопрос. Его холод. Его вызов.

Никто вокруг меня не подозревает, что внутри меня что-то надломилось. Или может это наоборот, что-то треснуло в правильном месте?

И это странное, неуместное желание – чтобы он снова заговорил со мной. Чтобы снова сосредоточил холодное свое внимание на мне.

Он мог выбрать кого угодно. Может, это был случай. Но то, как его взгляд резал воздух – не похоже на импровизацию. Но то, как его серые глаза впивались в меня, я не уверена, что он вообще планировал задавать вопросы, едва войдя в лекционный зал.

Я была на грани взрыва. Мой пульс зашкаливал, в ушах всё гудело. Но я решила не доставлять ему удовольствие, показывая свою реакцию на столь неожиданный вызов. Я могла бы уронить глаза. Отвести взгляд. Сделать вид, что не поняла. Любая реакция была бы понятной. Но я выбрала не отступать. Может, просто не захотела дать ему победу. А может – впервые захотела проверить, сколько во мне силы. Я предпочла принять вызов с высоко поднятой головой и сыграть по его правилам.

– Ну? – Эйвери протягивает мне бутылку воды. – Что это было?

– Что именно ты имеешь в виду? – пытаюсь увильнуть от ответа.

– Ты не будешь проворачивать этот трюк со мной, когда Себ уже это сделал, – упрекает она меня.

Себ идёт рядом, но молчит.

– Что конкретно ты хочешь обсудить? – мой уголок губ дергается. – Нашего нового горячего профессора, который остановил свой выбор для унижения на мне? Или тот пристальный взгляд, который пробивал до костей? Может мою реакцию? Или нервный комок в животе, как перед прыжком в ледяную воду? – я нервно смеюсь, перечисляя варианты.

– Он монстр, – выдыхает Эйвери. – Отточенный, как нож, ни капли эмоций. Но черт… Посмотри на себя. Ты справилась.

Я молча киваю. В горле всё ещё сухо. Не от жажды – от того, что я говорила, пока сама себе не верила.

Себ тоже продолжает молчать. Он всегда молчит, когда чувствует, что я на грани. Не той, что плачет, а той, что превращается в кого-то другого. Ту, что опаснее. Ту, что уже не вернётся прежней.

Новый профессор оказался из другой вселенной. В бизнесе мягкие не выживают.

И всё же, в его взгляде не было злобы. Только ожидание. Словно он не осуждал – просто проверял. Как будто внутри него есть шкала, и ты либо подходишь, либо нет.

Он смотрел на меня, будто видел каждую трещину в моей уверенности. И именно это почему-то заставило меня почувствовать, что я всё-таки смогу найти своё место.

– Что скажете, если после всех лекций мы поедем в «Le secret»? – спрашиваю я, желая вернуться в свое прежнее состояние.

– Я скажу, что буду чертовски голоден, и ресторан твоих родителей будет моим спасением.

– Эйв?

– Конечно я за. Даже не могу представить сколько часов отдыха нам понадобится, чтобы прийти в себя после всего дня, если после одной лекции я готова не выползать ещё неделю из дома.

– Как всегда права, – я улыбаюсь.

Или пытаюсь.

Внутри – я чувствую всё. Будто кто-то щёлкнул выключателем в комнате, где я давно жила в полумраке. И этот кто-то – Исаак Стрейли. Мой профессор. Вызов. Испытание. Взрыв. И, возможно, единственный, кто разбудил меня.

Глава 2

Исаак

Звук дождя по стеклу будит меня, хотя за окном кромешная тьма. Осень в Бостоне кусается. В Нью-Йорке она просто царапала. Теперь ещё и дождь – ранним утром.

Идиот, ты же сам сюда переехал.

Я не планировал спать сегодня дольше, чем обычно, но и вставать когда за окном…

Я тянусь к телефону, лежащему на прикроватной тумбе и переворачиваю его. Сколько? Четыре двенадцать утра?

Обычно я встаю без будильника в пять сорок, чтобы выйти на пробежку или, если плохая погода – сходить в зал. Сегодня план меняется.

Кроме дождя, вокруг тишина. Ни скрипа, ни звука.

Моя квартира здесь ничем ни отличается от квартиры в нью-йорке – минимализм, стерильность, эффективность. Отражение всего, чем стала моя жизнь.

Высокие потолки, бетон и стекло. Идеально выровненные серые стены.

Ни одной фотографии, ни одного случайного предмета. Каждая вещь – как часть формулы: чёткая, нужная, молчащая.

Кухня – почти хирургическая: гладкие поверхности, встроенные механизмы, скрытая техника.

Гостиная – пространство, где никто не сидит. Книги, расставленные по высоте.

Кровать, которую я не заправляю не из бунта, а потому что нет причин – ни для беспорядка, ни для задержки.

Тишина, которая не зовёт, а приглушает.

Успех – это когда тебе не о чем сожалеть. Или хотя бы некогда.

Я встаю, прохожу по холодному бетонному полу. Теплого пола нет, а ковры создают лишь ненужный и отвлекающий шум. И пыль.

На кухне включаю кофемашину – одно касание.

Кофе начинает литься в черную керамическую чашку. Я не смотрю.

Включаю ноутбук и открываю видео-звонок.

Вызов длится минуту прежде чем я слышу голос Фреда.

– Ты улетел на остров и никому не сказал?

Вместо видео – серый аватар.

Через секунду появляется изображение с телефона. Камера дрожит, на экране – потолок и что-то вроде лофтовой балки.

– Что ты несешь?

– Если это было нет, то тогда какого черта ты звонишь в четыре утра? – бормочет Фред.

– Если ты хочешь сохранить свою работу, будь готов вставать в любое время. Бизнес не спросит тебя во сколько ты сегодня свободен.

– Убийца сна, – слышится хрипловатый голос. – Дай две минуты. Переключусь с телефона.

Пауза. Тишина. Я жду. Не люблю, когда жду.

Через мгновение – он появляется.

На экране – Фред Монро.

В чёрной футболке и с неизменной золотой цепочкой на шее. Волосы – чуть растрепанные, как будто он всегда просыпается с легкой небрежностью, которая выглядит как маркетинговая стратегия.

Позади – панорамное окно, за которым Нью-Йорк ещё спит. Но, в отличие от Бостона, делает это с видом. На кофейном столике – бокал недопитого виски и пачка документов в кожаной обложке.

Мы познакомились, когда оба были на пике. Я – в сделке. Он – в подъёме. Мы не были похожи, но каким-то образом сработались.

Он – импульсивный, харизматичный, у него талант подкупать людей без усилий. А у меня – расчёт, тишина, стратегия. Мы не дружили в классическом смысле. Мы выживали рядом. Сначала в офисе. Потом в бизнесе.

Я всегда думал, что Фред – единственный, кто по-настоящему понял, как я думаю. Может, потому что сам не доверяет никому.

Может, потому что ему тоже нужно, чтобы кто-то видел его гниль – и всё равно оставался.

Он говорит, что я холодный. Я говорю, что он слишком мягкий под всей своей бравадой.

Я оставил на него бизнес – потому что знаю: если кто-то и умеет выживать в Нью-Йорке так же яростно, как я, – это он.

И потому что, если он облажается – я узнаю это первым.

И вот он садится в кадр, проводит рукой по лицу и ухмыляется:

– Вот теперь можно говорить. Привет, Исаак.

– Слишком долго, – я откидываюсь на спинку стула.

– Скажи это моей жене.

Кстати, о его жене.

Эрика появляется в белом шелковом халате позади Фреда. Волосы всегда уложены так, будто она сошла с глянцевой обложки, хотя, скорее всего, ещё не чистила зубы.

Она появляется за его плечом, как привидение из рекламной съёмки. Слишком идеальна. Слишком утрирована. Даже через экран пахнет подделкой.

– Привет, Исаак, – тянет она голосом, в котором слишком много меда и слишком мало смысла.

Я не отвечаю. Просто слегка киваю. Она уходит так же быстро, как появилась, оставляя за собой лёгкий фальши даже через экран.

– Ты выглядишь, как будто уже ненавидишь новый день, – усмехается Фред. – Всё ещё не жалеешь, что сбежал в свой университетский эксперимент?

Я не отвечаю на провокацию. Он это знает.

– Рассказывай, – говорю я. – Как прошло собрание с инвесторами?

Он тянется к чашке кофе, поднимает бровь.

– Не так бодро, как у тебя утро, судя по лицу. Они хотят новый формат. Больше гибкости, меньше контроля. И да, хотят видеть тебя на следующей встрече.

– Ты же знаешь, что я не могу прилететь посреди недели.

Я ответственно подхожу к любому делу. Я не разбрасываюсь днями.

– Я им так и сказал, – Фред делает глоток из чашки.

– Тогда чего они хотят на самом деле, Фред?

– На самом деле они хотят, чтобы кто-то лизал им задницу. Иначе говоря: улыбок, поклона и чуть-чуть лести. Всё, как всегда. Поэтому на встречу придет Эрика, представится твоим личным помощником, – он машет рукой, рассуждая, – передаст им все документы и… Бум! Они у нас в кармане.

– Проницательный хитрый ублюдок, – мой уголок губ дергается.

– Для этого я тут, – пожимает плечами он. – Только нужно устаканить один вопрос.

– И ты не можешь разобраться с ним сам? – вздыхаю я.

– Только если я захочу сесть за подделку документов в тюрьму.

– Что ты предлагаешь?

– Эрика прилетит к тебе в конце недели, чтобы ты смог подписать документы, – информирует меня он.

– Почему не электронная подпись?

– Чувак, они из старой школы, – начинает разглагольствовать Фред. – Даже их помощницы ходят с блокнотами, а не с Ipad.

– Хорошо, я назначу встречу и заодно познакомлюсь с Карсенами в живую.

– Так ты был серьезен, когда говорил, что хочешь открыть в нашем центральном отеле филиал французского ресторана из Бостона?

– Я когда-нибудь был не серьезен с тобой?

– Хорошо-хорошо, – отступает Фред. – Лучше вернемся к разговору о твоих новых подопечных, – начинает он.

– Они не мои подопечные.

– Тогда кто? Ты что, решил переучить следующее поколение? А как же Нью-Йорк? Сделки?

– Университет – способ держать себя в узде. Там нет времени на слабости.

– То есть очередная форма побега. Узнаю тебя, – с улыбкой говорит мой друг.

Он не понимает. Вряд ли вообще найдется хоть один человек, которому знакомо это чувство.

Я уехал из Нью-Йорка, оставив все свои дела на партнера, потому что мне начало становиться не безразлично то, что я делаю и с кем работаю.

Это утомляет.

Преподавание – это не миссия. Это морфин. Способ сказать себе, что ты жив, не чувствуя.

Не попрощавшись – ни с делом, ни с Фредом, захлопываю ноутбук. В руке – чашка. Остыла. Как и всё, что меня окружает.

Я ставлю её на стол. Не пью. Сажусь.

Не включаю свет. Пусть темнота скажет всё сама.

Всё вокруг замолкает. В квартире снова воцаряется стерильная тишина. Та, что не утешает – приглушает. Тишина не лечит – она душит. Чистая, ровная, как хирургический разрез.

Успех – это когда тебе не о чем сожалеть. Или хотя бы некогда.

Я вытягиваюсь в полный рост, откидываю голову назад.

И, сам того не замечая, открываю ноутбук снова.

Список студентов.

Ничего лишнего. Просто таблица.

Я пролистываю бегло. Один взгляд – одно имя.

«Саммер Карсен».

Зачем ты это делаешь?

Заткнись, – велю я внутреннему голосу.

Я хватаю телефон, намереваясь зайти в её профиль.

Приложение не установлено. И не должно быть. Устанавливаю – через себя. И даже это раздражает.

Импульс? Возможно.

Глупость? Точно.

Она?

Слишком уверенная. Слишком эмоциональная. Слишком многое сразу.

Словно хаос, принявший форму человека.

Словно кто-то, кто не боится, что его сломают.

Тот, кто не боится стоять передо мной с открытым лицом, вызывает… не интерес.

Настороженность.

Или хуже – желание проверить, насколько он прочен на самом деле.

Я нахожу ее профиль. Листаю. Много фото. На тех фотографиях, что сделаны раньше улыбка – настоящая. Взгляд – прямой. Никакого желания понравиться. И этим – опасна.

Таких, как она, не напугаешь. И не удержишь.

На последних фото – другое выражение. Как будто улыбка осталась прежней, а за глазами – пустота. Или поиск. Что-то… незакрытое.

Как давно ты стал таким проницательным, Исаак?

Перед глазами вспыхивает её лицо, когда она говорила.

Я давил. Я проверял.

А она… не дрогнула.

Да, голос чуть дрожал – но глаза нет. Ни одной извиняющейся ноты. Ни «извините, если я не права». Чистая аргументация. Без прикрас. Без страха.

Это не слабость. Это – та самая точка, где женщина знает себе цену. И это… пугает.

Она не казалась мне потерянной, когда отбивала мяч на мою половину поля. Так почему же её глаза на фото говорят об обратном?

Я бросаю телефон обратно на стол и закрываю ноутбук. Медленно. Как будто сам не верю, что смотрел.

Нельзя позволить себе чувствовать. Потому что, когда я чувствую – я теряю. Контроль. Логику. Себя.

А я не для этого пришёл в этот университет.

Я здесь, чтобы не чувствовать. Чтобы остаться функциональным.

Ты не смотришь. Ты считываешь.

Как хищник на чужой территории – не охотишься, просто наблюдаешь, запоминаешь. И исчезаешь, раньше, чем кто-то понял, что он был.

6:42. Не позже, не раньше.

Часы не просто показывают время. Они фиксируют его. Секунда – шаг. Минута – решение. Моя жизнь – линейное уравнение без переменных.

В ванной всё занимает ровно десять минут: душ – две с половиной, бритьё – две, одежда – четыре, проверка внешнего вида – одна с копейками.

Я не завтракаю. Ещё одна чашка кофе? Да. Несколько глотков у окна. С телефоном в руке, но экран погашен. Просто держу. Как якорь.

Костюм на мне – тёмно-серый. Черная рубашка. Без галстука. Ненавижу их. Часы скользят под манжет – они всегда там. Даже если никто не видит.

Всё как обычно на своих местах: пальто – серое, без изъяна, кожаный портфель – тяжёлый от документов и больше – ни от чего, руки – в кожаных перчатках, не из-за холода, а из принципа.

Я выезжаю в 7:03. Ровно. Всегда вовремя.

На подземной парковке даже звуки эхом отлетают от стен, как будто боятся заговорить. Завожу двигатель и вывожу машину на улицу и вливаюсь в поток – как всегда. Навигатор выключен. Я и так знаю путь. Разумеется.

На панели навигация, прогноз погоды, расписание на день. Ни музыки. Ни новостей.

Любой звук мешает думать.

А я думаю о ней.

Я пытаюсь прогнать её образ. У меня были сотни студентов. Тысячи взглядов, голосов, фамилий. Но это имя – не уходит из моей головы.

Саммер.

Громкая. Слишком яркая. Слишком живая. Слишком… свободная.

Её взгляд снова всплывает перед глазами, будто не отпустил с прошлой встречи. Он не был наивным. Не умоляющим. Он был – зеркальным. Смотрел на меня, как будто видит дальше, чем я сам разрешаю.

Я проверял её. И она – прошла. Слишком хорошо.

Значит, надо забыть. Вычесть. Убрать. Но чем больше я повторяю это, тем четче вижу, как она ставила точку в своём ответе. Не вопрос. Не сомнение. А точку.

Это раздражает. Больше, чем привычный трафик, больше, чем водитель сзади, который мигалкой требует ползти быстрее.

Я построил жизнь, в которой нет места случайностям. В которой каждый день – это алгоритм. Контроль – не роскошь. Это броня. В ней можно дышать. Иногда.

А она – случайность.

Где в моей формуле сбой?

Светофор. Красный. Я притормаживаю. Передо мной толпа студентов переходит дорогу, они смеются. Беззаботно.

Я ловлю себя на мысли: когда я в последний раз смеялся не по сценарию?

Всё, что у меня сейчас есть – результат. Всё, что у меня было – контроль.

Контроль – это не про власть. Это про выживание.

Когда тебе двадцать пять – ты начинаешь строить империю.

Когда тридцать – ты держишь её в узде.

Когда тридцать пять – ты понимаешь, что любая трещина – это не просто дефект. Это точка входа.

Я выстраивал жизнь, в которой нет места случайностям. Случайности ломают ритм. Случайности подбираются ближе, чем ты разрешаешь и разрушают.

Так почему её голос всё ещё продолжает звучать в голове? Почему я продолжаю вспоминать её слова на лекции «повторяемая модель выживает даже в кризис», с тем тоном, в котором было больше зрелости, чем у многих инвесторов?

Почему я, чёрт возьми, ранним утром смотрел её фотографии?

Поворот направо. Кампус уже виден. Площадка перед входом почти пуста. Студенты только начинают тянуться внутрь, в головах – расписания, в наушниках – плейлисты, в руках – кофе. У них жизнь впереди. У меня – список дел. И она – в этом списке не значится.

Но, чёрт побери, как будто она вписалась туда без спроса.

Я останавливаюсь. На минуту. Прежде чем выйти из машины. Закрываю глаза. Вдох. Выдох. Без чувств. Не сейчас.

7:28.

Я всегда приезжаю на две минуты раньше.

Выхожу. Папка в руке. Взгляд собран. Мир видит того, кого должен видеть. Профессора. Профессионала. Привычного к тишине и строгости.

Но внутри… Внутри слишком тихо. А она – оставила шум.

Я иду через двор. Каменные плиты, ровные шаги, четкий маршрут.

Но впервые за долгое время я понимаю: какая-то часть меня свернула – не туда.

Список дел пополнен. Выбросить из головы принявшую мой вызов блондинку. И будь я проклят, если я знаю, как собираюсь сделать это.

Я поворачиваю за угол – и останавливаюсь. Не резко. Не в панике. Просто… чуть медленнее, чем обычно.

Она выходит из здания. Не видит меня сразу. Или делает вид, что не видит.

В руках – книга, ключи от машины, на плече – сумка. Движения быстрые. Но в одном шаге – заминка. Почти незаметная. Будто её кожа почувствовала взгляд раньше, чем глаза. Его тяжесть.

Саммер.

Она поднимает глаза. Мы встречаемся взглядами.

Полсекунды.

Её взгляд – всё такой же прямой. Не вызывающий. Просто – присутствующий.

И в этой секунде я чувствую, как что-то внутри меня откликается.

Никаких звуков. Только импульс.

Она не отводит взгляд. Я тоже. Мы просто… смотрим друг на друга.

И этого – достаточно.

Она первая отворачивается и проходит мимо. Я – тоже.

Два человека, идущие в разные стороны. Только один из них всё ещё держит взгляд. Даже если голова отвернулась. Она знает, что я смотрел.

А я – знаю, что мне этого не хватило.

Я захожу в здание факультета, внутри – всё по графику: коллеги кивают, студенты снуют между этажами, кто-то пробегает мимо, кто-то замирает, заметив меня. Никто не говорит вслух, но их внимание ощущается – как лёгкий вес на плечах.

Мой кабинет на втором этаже. Он такой же, как мое рабочее место в Нью-Йорке: упорядоченный, без излишеств. Книга о системном мышлении на столе, стеклянная бутылка воды, планшет, клавиатура без проводов. Пустота не давит. Она позволяет думать.

Если бы Фред увидел мой кабинет, он бы смеялся до посинения, потому что это так банально и предсказуемо для Исаака Стрейли. Для него мой порядок всегда был слабостью – признаком боязни выйти за рамки. Я называл это здравым смыслом.

Я вешаю пальто, ставлю портфель на край стола, достаю ноутбук. В расписании первая лекция стоит через сорок минут. Я не проверяю темы. Я их знаю наизусть. Как и то, кто будет на первой парте.

Пока загружается внутренняя платформа университета, я открываю свою таблицу. Список студентов. Возвращаюсь туда же, где был вчера.

Саммер. Третья строка снизу. Такая заметная.

Я копирую заготовку письма из заметок. Первое задание. Для всех.

От: Исаак Стрейли: <istraily@boston.edu>

Дата: вторник, 10 сентября, 8:23

Кому: список рассылки: <Студенты дисциплины: «Предпринимательская стратегия и инвестиционный анализ»>

Тема: Анализ устойчивости бизнес-модели в нестабильной экономике.

1000 слов.

Пример минимум один (желательно из последнего десятилетия).

Без презентаций. Только текст.

Дедлайн – через шесть дней.

Исаак Стрейли.

Я пишу это для всех, но думаю только об одной.

Потому что, когда я представляю, как они читают это письмо, я вижу, как поджимаются её губы. Как она снова выпрямляется в кресле. Как открывает документ и начинает печатать, не для галочки, а чтобы выиграть.

Я не должен этого представлять.

Я закрываю таблицу и нажимаю «отправить всем».

Письма разлетелись. Успокоение не наступило.

Я захожу в университетскую базу и просматриваю сданные эссе прошлых лет. Никакой нужды в этом нет. Но мне нужно движение – пусть даже иллюзия контроля. Хотя бы на поверхности.

Что ты надеешься найти, Исаак? Доказательство, что ты не сломаешься первым? Подтверждение того, что ты всё ещё контролируешь ситуацию? Будто её присутствие уже не нарушило все твои планы.

Я закрываю базу, открываю свою презентацию. Не потому что нужно. Потому что проще читать с экрана, чем снова и снова воспроизводить в голове взгляд человека, который впервые не отступил.

Тридцать восемь минут до лекции. За окном непрекращающейся потом студентов. Кто-то пьет кофе, кто-то общается, кто-то слушает музыку. У всех – начало.

У меня – попытка продолжать делать вид, что контроль всё ещё на моей стороне.

Я поправляю манжет, как будто от этого что-то станет легче. И продолжаю пытаться отвлечься в борьбе за контроль. Не в первый раз – но теперь с внутренним весом, который не знаю, как отложить обратно на полку.

Внутри – движение. Слишком много для человека, который всю жизнь оттачивал тишину.

– Доброе утро, профессор Стрейли, – раздается голос с порога. Это Рейчел Лэнг, заведующая кафедрой. Всегда с улыбкой, всегда будто немного знает больше, чем говорит.

– Доброе, – киваю я, не вставая.

– Ты, как всегда, точен, – усмехается она, обводя взглядом кабинет. – Здесь у тебя ещё чище, чем в химической лаборатории мистера Алонсо.

– Я предпочитаю порядок, – сухо, но без раздражения.

– Это я уже поняла. Хотя твои студенты вчера выглядели так, будто ты им задал переосмысление всей жизни, а не вводную лекцию по предпринимательству, – говорит она, садясь на край моего стола без приглашения.

– Им не повредит.

– Ты точно уверен, что это работает? Такая жёсткость на старте?

– Я не даю им жёсткость. Я даю им зеркало. Большинство впервые в жизни его видят.

Рейчел хмыкает.

– Ты никогда не меняешься, да? Всё тот же рациональный диктатор. Без намека на эмпатию.

С Рейчел мы познакомились на выставке в Нью-Йорке, где были представлены её работы, а моя компания выступала спонсором этой выставки. Она высококлассный фотограф, уехавшая жить и преподавать в университете Бостона, потому что ей наскучила светская лицемерная жизнь. Именно Рейчел, как моя давняя знакомая помогла заполучить так быстро место профессора здесь. Она была моим триумфом в попытке сбежать из большого яблока.

– Эмпатия – переоценена. Особенно в бизнесе.

– А в людях?

Я не отвечаю. Она чуть склоняет голову, приглядываясь ко мне внимательнее.

– Ты изменился. Стал… ещё более молчаливым. Сдержанным. Тебя что-то беспокоит?

– Ничего, что мешало бы работать.

– Почему ты приехал сюда, Исаак? – спрашивает она, словно она может видеть правду.

Я делаю вдох, чуть задерживаю его, словно это может остановить поток мыслей.

– Почему ты приехала сюда, Рейчел?

Она замолкает. Пауза затянута дольше, чем комфортно.

– Если что – ты знаешь, что можешь прийти ко мне, – вдруг говорит она тише, почти без иронии. – Не как к коллеге. Как к человеку. Всё это, – она кивает на ноутбук, – может подождать, если внутри что-то не так.

– Благодарю. Пока всё под контролем.

Она поднимается, возвращает себе привычную лёгкость в лице и жестах.

– Ну что ж, тогда удачи на лекции. Только не забудь, что ты работаешь не с брокерами, а с живыми людьми, которые только узнают тонкости взрослой жизни.

– Иногда это одно и то же, – бросаю я.

Рейчел смеётся и уходит, оставляя после себя запах цитрусов и ощущение, что её слова задели больше, чем я готов признать. Намек на беспокойство. Я снова остаюсь один. Или почти.

На экране появляется уведомление: новое письмо.

От: Саммер Карсен: <skarsen@boston.edu>

Дата: вторник, 10 сентября, 8:46

Кому: Исаак Стрейли: <istraily@boston.edu>

Тема: Re: Анализ устойчивости бизнес-модели в нестабильной экономике

Добрый день, профессор Стрейли. Спасибо за чёткие инструкции. Один вопрос: обязательна ли фокусировка на западных рынках или допустим пример из Юго-Восточной Азии?

P.S. Нет, я не ставлю себе задачу быть первой.

Саммер.

Я читаю дважды. Тон – вежливый. Но там, между строк… всё тот же взгляд. Прямой. С чуть слышной нотой вызова. Мои пальцы невольно сжимаются, а дыхание сбивается на секунду, словно я только что прошел испытание на прочность.

От: Исаак Стрейли: <istraily@boston.edu>

Дата: вторник, 10 сентября, 8:54

Кому: Саммер Карсен: <skarsen@boston.edu>

Тема: Re: Re: Анализ устойчивости бизнес-модели в нестабильной экономике

Допустимо. Главное – аналитическая точность.

P.S. Тогда не притворяйтесь, будто это не важно. Вы играете – чтобы выигрывать.

Исаак.

Пауза. Несколько секунд – и она отвечает.

От: Саммер Карсен: <skarsen@boston.edu>

Дата: вторник, 10 сентября, 9:01

Кому: Исаак Стрейли: <istraily@boston.edu>

Тема: Re: Re: Re: Анализ устойчивости бизнес-модели в нестабильной экономике

Значит, я не одна здесь с привычкой проверять границы. Интересно.

И да, я играю, чтобы выигрывать. Просто никто не говорил, что поле будет с таким рельефом.

Спасибо за оперативность. Ваш курс обещает быть… живым.

Саммер.

Мой палец замирает над клавишами. Я не должен продолжать. Не должен даже думать об этом. Остановись прямо сейчас, Исаак. Но это сильнее меня. Слишком поздно. Но вместо точки я уже набираю новое письмо.

От: Исаак Стрейли: <istraily@boston.edu>

Дата: вторник, 10 сентября, 8:54

Кому: Саммер Карсен: <skarsen@boston.edu>

Тема: Re: Re: Re: Re: Анализ устойчивости бизнес-модели в нестабильной экономике

Живым он станет только если вы позволите себе забыть, что это игра.

Увидимся на лекции.

Исаак.

Я нажимаю «отправить». И на секунду замираю. Экран гаснет. Пустота кабинета кажется тяжелее, чем была минуту назад. Я снова в тишине.

Но внутри – шторм.

Глава 3

Саммер

Я сижу в своей комнате, погруженная в вечерний мрак, листая ноутбук на кровати, а на фоне играет какой-то расслабляющий плейлист из Spotify, но почему-то даже он звучит слишком громко сегодня. Я даже не включила свет, когда пришла после университета домой. Да и зачем?

Первая неделя последнего года в университете пролетела, оставив за собой шлейф кофеина, сотен новых имён и того нервного ожидания, которое обычно сопровождает начало чего-то важного. Обычно всё происходит спокойнее, поэтапно, но вероятно ни в этом семестре. Особенно на курсе Исаака Стрейли.

После того как он прислал домашнее задание, я не раздумывая, написала вопрос.

Было ли это необходимо? Сомневаюсь. Но наш диалог растянулся на больше, чем одно перебрасывание репликами. И в конце он был даже… вежливым?

Хотя какого черта я думаю о том, как его холодный взгляд задержался на мне чуть дольше необходимого, когда все студенты уже во всю готовятся отрываться на вечеринках в Дельта Ти Пи и в АФА.

В прошлом семестре я каждую пятницу вытаскивала Эйвери из дома на вечеринки. Будь то вечеринки на кампусе или же в местном популярном клубе «CloseUp» неподалеку.

В Нью-Йорке я тоже придерживалась этой традиции, хотя ходить одной не очень весело до того момента, пока не выпьешь парочку коктейлей и не начнешь заводить новые знакомства. Это никогда не было моей проблемой.

Сейчас?

Мысль о новых людях в моей жизни вызывает отторжение внутри. Как я могу входить в чью-то жизнь, пусть даже на один вечер, не понимаю кто я и что из себя представляю? Возможно, я драматизирую, и я всё та же, что и была прежде – легкая, готовая отрываться и веселиться, поддерживая всех вокруг. Может я просто устала, а не запуталась?

Как я могу врываться в чужие жизни, когда даже собственная кажется мне чужой? В Нью-Йорке я убеждала себя, что это просто усталость, но, возможно, я просто пытаюсь не признавать очевидное: я потерялась.

Мой телефон пищит рядом, сигнализируя о новом сообщении и, не давая провалиться мне глубже в мысли.

Я поднимаю телефон – сообщение от Эйвери.

Эйвери: Ресторан твоих родителей. Я, Себастьян, ты. 20:00. Платье – не офисное. Если придёшь в пиджаке – мы уйдем. Через сколько выезжаешь?

Я улыбаюсь и ощущаю лёгкость впервые за день. Да, я не знаю, кто я сейчас, но рядом с ними это никогда не имело значения.

Хочу ли я? Должна ли я пойти?

Ответ всплывает сам собой, когда понимаю, что я три месяца провела обмениваясь лишь сообщениями с ними, и мне так не хватало их рядом. Поэтому я быстро набираю новое сообщение.

Саммер: Буду через сорок минут.

С пятницей у меня давние счёты. Она всегда обещает лёгкость, а приносит дилеммы – особенно когда дело касается образа на вечер пятницы в «Le Secret» и тебе нужно выбрать: выглядеть будто тебе всё равно… или будто ты всё ещё жива. И ты такая: ага, просто ужин с лучшими друзьями. И вдруг понимаешь, что хочешь выглядеть так, будто тебе ничего не надо. Но на самом деле – всё надо.

Я стою у перед зеркалом, зарывшись в серое, как сентябрьское небо, трио: широкие штаны, топ и длинный кардиган, больше похожий на халат для утренней медитации. Всё в этом образе шепчет: «Останься дома», как если бы обнял плед и сказал: «Здесь тебя никто не тронет». На шее – жемчуг. Не потому что утонченность, а потому что хоть что-то должно спасать ситуацию.

Всё кричит: «Мне комфортно». И, возможно, это и есть моя проблема. Комфортно – это когда ты не хочешь выходить из зоны, где никто не задаёт вопросов. Ни про будущее. Ни про чувства. Ни про то, почему тебе стало так тяжело смеяться, как раньше. Вопросы, на которые ты не знаешь как ответить.

Но я знаю Эйв. Она придёт в платье, в котором выглядит как фраза из дорогого романа. Я боролась за то, чтобы Эйвери выбирала себя. А теперь я стою здесь, в сером, как замирание. И понимаю – если сегодня я не выберу себя, никто этого не сделает. И я… я не хочу быть сегодня унылой тенью самой себя. Я не хочу, чтобы этот вечер прошёл мимо, как все другие, после моего возвращения. Чтобы я снова сказала: «Да мне всё равно». Когда на самом деле – не всё равно.

Я смотрю на себя в отражении огромного зеркала передо мной и понимаю: этот наряд – не про вечер. Он – про усталость. Про желание спрятаться.

А сегодня – я не хочу прятаться.

Сегодня я хочу, чтобы все увидели, что я не тень из прошлого. Не комфорт. А я. Возвращение Саммер Карсен.

Та, в которой ещё осталась искра. Та, которую невозможно не заметить.

Я хватаюсь за ручки шкафа, который тянется по всей стене, распахиваю его, представляя своему взору множество вешалок c платьями именитых брендов и не только.

Вечер сентября уже не прощает забытых шарфов и открытых плеч.

Я стою перед шкафом, облокотившись о дверцу, и чувствую, как во мне борются две Саммер: одна – усталая, в мягком облакеи с неразобранными мыслями, вторая – та, что ещё умеет выбирать себя. Не для кого-то. Для себя.

Я выбираю второе.

Вешалки гремят чуть громче обычного – может, потому что я злюсь. Или потому что снова не знаю, кем хочу быть этим вечером. Мимо пролетают лёгкие платья, в которых я когда-то смеялась. Платья, в которых пряталась. Платья, в которых хотелось быть заметной. Но ни одно из них не отзывается.

И тут моя рука задерживается на идеальном варианте на сегодняшний вечер с друзьями. Я останавливаюсь на нём.

Чёрное. Сдержанное.

Но с вырезом на спине, как крик. Или признание. Или слабость, превращенная в силу.

Я достаю его, провожу пальцами по ткани – прохладной, как воздух снаружи. Оно тяжёлое ровно настолько, чтобы напомнить: ты не девочка. И не жертва. Оно – как точка. Или как начало новой фразы. Той, где я больше не сомневаюсь, стоит ли себя показывать. Вновь.

– Вот и ты, – шепчу я платью, – всё ещё умеешь говорить за меня.

Идеальное чёрное платье. Минималистичное, но с тем самым вырезом на спине, который делает шаги чуть медленнее, осанку – чуть выше. Оно сидит по фигуре идеально. Как будто создано не дизайнером, а какой-то версией меня, которая точно знает, чего хочет. Длинные рукава, с мягкими сборками, как напоминание: даже сила может быть женственной.

Полупрозрачные колготки. Почти невидимые, но создают ту самую границу между холодом улицы и теплом уверенности. Они держат тепло – не тела, а намерения. Чтобы не дрожать ни в одном из своих выборов.

Сапоги – высокие, чёрные, с мягким блеском кожи, те самые, что делают звук шагов громче мыслей. Они как броня. Не громоздкая, но ощутимая. Я не бегу в них – я иду. С каждым шагом будто оставляю позади всё ненужное.

Я возвращаюсь в игру, в своем пространстве, на своих условиях. Но впервые за долгое время – не в роли дочери, не в роли ученицы, не в роли чьей-то версии меня.

Я смотрю на себя в зеркало. Не улыбаюсь. Но не отвожу взгляд. Сегодня я – женщина, которая решила не прятаться.

Если в этот вечер кто-то и встретит настоящую меня – то только на моих условиях. Чувство чего-то давно забытого возвращается, как старое напоминание, потому что оно больше не может быть ничем, кроме как – собой.

Такси плавно тормозит у ресторана моих родителей. Сентябрьский воздух – как поцелуй кого-то, кого давно не видел. Лёгкий озноб, но ты не отстраняешься. Ты ждёшь продолжения. Я выхожу из машины и понимаю: сегодня я не просто иду на ужин. не просто на ужин. Я возвращаю себе пятничные вечера. И – себя.

По пятницам тут как обычно так много народу, но в прошлом году моя семья приняла Эйвери и Себастьяна как своих новоиспеченных потерянных детей, поэтому я не сомневаюсь, что кто-то из них выбил нам столик у моей мамы.

– Сам, – меня окликает голос позади.

Обернувшись, я смотрю, как Эйв машет мне рукой через дорогу от меня. Искренняя улыбка расцветает на моем лице. Я даже не осознавала как сильно мне не хватало моих друзей рядом. Эйвери ждет, когда поток машин остановится и направляется прямиком ко мне. Я обнимаю её так, будто она якорь в этом странном мире, где всё сдвинулось. Как будто без этого объятия я бы начала тонуть.

– Ещё чуть-чуть, и мне придется вызвать скорую. У тебя объятия как у медведя после марафона, – усмехается она.

– Скорая? Ты серьёзно? Когда в Нью-Йорке ты доехала на метро с четырьмя пересадками, глядя на карту вверх ногами и думая, что в Гарлеме просто чуть темнее, ты не жаловалась. Мои объятья – детский аттракцион.

Мы разражаемся смехом, заставляя оглядываться на нас мимо проходящих людей, но нам все равно.

Я делаю вдох, чтобы прийти в себя.

– А я наивно думала, что вы теперь синхронизированы по геолокации, – фыркаю я. – Он всё ещё периодически пропадает в последний момент?

Иногда мне кажется, что Себ хранит не просто секреты. А что-то, что он сам не может назвать. А это – куда страшнее.

– Я тоже была уверена, что мы поедем вместе, вот только в последний момент у него появилось неотложное дело. Но он обещал, что будет во воремя.

– Охотно верю. Как думаешь, он когда-нибудь расскажет нам?

Я задавалась этим вопросом весь прошлый год, а Эйвери ещё больше. Себастьян самый открытый и добрый человек, которого я знаю, вот только периодически он может исчезать без объяснений, как в случае с поездкой в Нью-Йорк, ссылаясь на неотложные дела, не рассказывая ничего конкретного, но уверяя нас, что всё хорошо.

– Честно? Я не знаю, – пожимаю плечами. – Я надеюсь, что рано или поздно он поймет, что что бы не происходило в его жизни, он может прийти к нам и все рассказать.

– Должны ли мы задавать вопросы? – спрашивает Эйвери.

– Только если всё это начнет выходить из под контроля. Только хотелось бы знать, где проходит черта этого контроля, – вздыхаю я.

– Что скажешь, если мы зайдем и подождем Себастьяна внутри?

Как только мы оказываемся внутри, у стойки нас приветствует Скарлет – хостес ресторана.

– Рада вас видеть, мисс Карсен.

Скарлет легко можно было бы дать семнадцать или восемнадцать лет, хоть я и знаю, что она как минимум на три года старше. Её короткие пепельно-русые волосы едва касаются плеч. Макияж сделан в пастельных тонах, а чёрное платье, которое является униформой, хорошо облегает все нужные места, не выглядя вызывающе. Скарлет идеально гармонирует с обстановкой вокруг.

– Скарлет, сколько раз я просила не называть меня так, – я издаю глубокий вздох со смехом.

– Статус ресторана не позволяет обращаться к гостям по имени, вы же знаете. Пусть я и делаю это вне этих стен, – усмехается она и направляется через освещенный зал к нашему уединенному столику, веля нам следовать за ней.

– Ты же знаешь, что мои родители не придерживаются строгих правил, – я закатываю глаза.

«Le Secret de Boston» – визитная карточка моей семьи. Французская кухня, уединенность, статус. Ресторан прячется на верхнем этаже старинного здания, с боковым входом и закрытой парковкой – чтобы никто не знал, кто ужинает внутри.

Интерьер – как продолжение маминой философии: smart-casual, но с акцентом на детали. Пастельные стены, ореховое дерево, камень, кожа. Всё выглядит так, будто тут легко быть и важным, и расслабленным одновременно.

Пространство делится на несколько зон: в одной – винный зал, в другой – панорама города и терраса, где особенно красиво летом. Но нам привычнее всего уединенный зал в глубине, где можно говорить обо всём – и при этом быть невидимыми.

Наш столик расположен в самом углу комнаты, предоставляя нам возможность видеть окружающую обстановку как на ладони, скрывая при этом нас от посторонних глаз. Хоть нам это и не особенно нужно. В отличие от Ксандера, парня Эйв – популярного диджея и певца. Скарлет уходит, как только кладёт перед нами меню. На мгновение повисает тишина. Свет падает мягко, будто кто-то специально убрал из воздуха напряжение. Но оно всё равно просачивается – не между нами, а где-то глубже.

– Знаешь, – говорю, глядя на пустой бокал, – иногда мне кажется, что мы просто делаем вид, что всё осталось прежним.

Эйвери моргает. В её глазах отражается свет люстры – и что-то ещё, чуть тревожное.

– А ты хочешь, чтобы было как раньше? – спокойно спрашивает она.

Я улыбаюсь, чуть устало.

– Нет. Хочу, чтобы стало по-настоящему. Даже если это что-то новое.

Эйвери не отвечает сразу. Она просто кивает. И в этом кивке – всё, чего мы не говорим друг другу прямо.

– Кстати, – резко меняю тему, – сколько у тебя уже было поединков взглядов с Коннором после его великого переезда?

– Пять. Может, шесть. Один даже во время мойки посуды, когда он заходил к нам на ужин, – она фыркает. – Он всё ещё думает, что может меня переиграть. А я… делаю вид, что не вижу.

– А на самом деле?

Эйвери улыбается, как будто знает секрет, который пока не готова выдать.

– А на самом деле… я думаю, он знает, что я вижу. Просто нам так удобнее.

В этот момент из-за угла появляется Коннор, будто подслушал всю сцену. Его фирменная ухмылка появляется раньше него самого.

– Что будете, дамы? – разряжает обстановку он.

Мы с Коннором познакомились в прошлом году, когда Эйвери начала встречаться с Ксандером, два друга которого – Даррен и Коннор – шли с ним в комплекте. Коннор один из трёх самоуверенных мерзавцев, как называет их Эйв. Коннор подрабатывает официантом в ресторане моего отца. У него какие-то странные отношения со своим отцом, как и у Ксандера. Поэтому у них обоих полная стипендия в университете. Вот только у Кона с первого года обучения. И, поэтому, чтобы не брать деньги у своего отца, ему приходится работать самому, чтобы покрывать другое расходы. Но я бы не сказала, что он страдает от этого. Скорее наоборот – эта работа дает ему хорошие деньги, он не зависит от отца и занимается любимым делом. Это его последний год, когда он работает здесь. В следующем году он уже будет играть в основном составе команды Бостона по футболу. В конце прошлого года его отобрали рекрутеры в ту же команду, в которой играет Даррен, самый старший из трёх лучших друзей, и заключили с ним контракт.

– Всё, как обычно, – говорит Эйв и Коннор подмигивает ей и уходит на кухню.

Как только он оказывается вне зоне слышимости, я спрашиваю:

– Как проходит ваше возвращенное дружеское общение?

В прошлом году Коннор пытался претендовать на место парня Эйвери. Ключевое слово пытался. Ведь неожиданно для всех появился Ксандер, который по совместительству был её соседом в прошлом семестре. Теперь эта сладкая парочка живёт в квартире Ксандера, а Коннор переехал напротив в квартиру Эйвери. Кажется, у этого парня стальные яйца, либо же у него исчезли чувства. А возможно и то, и другое.

– Мы продолжаем работать над этим. Можно ли считать успехом, что он не цепляет первых попавшихся девушек в баре из большинства вечеров?

– Хоть твой вопрос и риторический, я всё же отвечу, что да, это определенно успех.

– Раз сама Саммер Карсен считает, что мы продвигаемся вперёд, значит, что мы действительно на правильном пути, – подшучивает надо мной Эйв.

Телефон Эйвери издаёт звук, оповещающий о сообщении.

– Это Себастьян. Как обычно опаздывает и просит не начинать без него.

– О, скажи ему, чтобы тащил свой зад сюда быстрее, если ему так не нравится пропускать все самое интересное.

Мы с Эйв издаём сдавленный смех. Потому что Себастьян последний человек, которого я знаю, который согласиться пропустить всё самое интересное. Хотя он и выглядит как плейбой, но на деле он еще тот ботаник. Но с мозгами и кучей фанаток по всему кампусу.

Эйвери быстро печатает ответ, а потом поднимет голову и вводит меня в курс дела:

– Я передала Себастьяну твои слова. Он передаёт тебе, – Эйвери показывает мне средний палец.

Я смеюсь.

– Саммер, что ты натворила, что сама Эйвери Флаерти снизошла до такого?

Коннор подходит к нашему стольку и указывает на средний палец Эйв, который всё ещё обращен ко мне.

Я игнорирую его вопрос, в то время пока он расставляет перед нами тарелки с нашими закусками.

– Где потеряли мистера популярного ученого? – спрашивает Коннор.

– Он уже в пути. Хочешь присоединиться к нам? – Эйвери выгибает бровь.

– Я хочу сказать этому засранцу, когда он объявится, что в следующий раз я не буду забирать его пьяную задницу по первому зову, – бросает Коннор.

– Ты уверена, что Себ был пьян? – мои слова пропитаны скептицизмом.

– Машина, всё ещё стоящая на парковке нашего ресторана, является достаточным доказательством? – со смехом спрашивает Коннор.

– Почему он позвонил тебе? – взгляд Эйвери ищет ответов.

– Не уверен, что вы вдвоем смогли дотащить его пьяный зад даже до ближайшей лавочки.

– Откуда ты его забирал? – я задаюсь вопросом.

Лицо Кона становится вытянутым на долю секунды, но я успеваю уловить изменение, когда понимает, что сказал лишнее, прежде, чем он натягивает на себя прежнее выражение.

– Рассказывать не свои истории дурной тон, – Коннор небрежно приподнимает плечи, будто это ничего не значит.

– Слишком много секретов, – вздыхаю я.

– В наших планах разобраться с этим. Пусть это будет и не сегодня, – говорит Эйв.

– Пожалуй напишу ему и пожелаю удачи в разговоре с вами двумя, – тонкая ухмылка перечёркивает его серьёзность.

– Не беспокойся. Я уверена, что ты наслышан от Ксандера о незабываемом лете и количестве алкоголя, которое влил в себя Себастьян.

– Даже не напоминай об этом, – останавливает меня Эйвери.

– Да, наслышан, – подтверждает мои слова Коннор. – Чувак умеет удивлять, – присвистывает он.

Один вечер. Один столик. И слишком двое людей, у которых – свои недосказанности. Интересно, кто из нас первым нарушит молчание?

Позади нас что-то меняется в воздухе – резкий звук, сдвиг тишины. Коннор резко выругался, громче, чем позволяла атмосфера зала.

– Вот чёрт.

Я оборачиваюсь – и будто врезаюсь в стену невидимого напряжения.

– Действительно чёрт, – заключает Эйвери, сидящая напротив.

Мы втроём наблюдаем за тем, как Скарлет всего в нескольких метрах от нашего стола ждет, когда двое мужчин, одетых в идеально выглаженные костюмы, займут места за столом. Один из этих мужчин – профессор Стрейли.

Вселенная решила поиздеваться надо мной до конца этой недели?

– Откуда вы его знаете? – интересуется Коннор.

– Это наш новый профессор тире «заносчивая задница», – Эйвери закатывает глаза.

– Не сказала бы, что настолько заносчивая, – отвечаю я.

Эйвери резко поворачивается в мою сторону и ее взгляд становится внимательным.

– Ты его, – она указывает пальцев в сторону столика профессора, – сейчас защищаешь? После того, как он устроил показательное шоу с тобой?

– Шоу? – Коннор вскидывает брови, явно заинтересованный.

– Это история для другого дня, – перебиваю их я. – Откуда ты знаешь кто это?

– Он появляется в последнее время здесь слишком часто по каким-то своим делам, о которых никто из нас не в курсе. Знаете тот тип, который молча наблюдает, как хищник на охоте. И ладно бы просто лекции вёл – так нет, везде успевает засветиться. Словно проверяет, кто тут слабое звено. Мне такие никогда не нравились. Слишком тихо заходят – а потом нападают.

Наш взгляд вновь прикован к их столику. Пока мужчины располагаются за своим столом, снимая свои пиджаки и вешая их на спинки кресел, Скарлет перехватывает наш взгляд, вопросительно приподнимая бровь.И эта история со «слишком часто появляется здесь»? Нужно будет спросить у мамы как часто и что он здесь делает.

– Сегодня этот стол попадает в мою зону обслуживания, – прерывает молчание Коннор. – Но ради вас, я постараюсь не забыть плюнуть в его тарелку, – заговорщицким тоном шепчет он, после чего подмигивает и идёт к соседнему столику.

Наш с Эйвери смех привлекает внимание несколько занятых столиков рядом, включая столик профессора. Но мне плевать, сегодня я возвращаю себя и я не собираюсь возвращаться к тем чувствам, которые преследовали меня последние несколько месяцем, в особенности последнюю неделю. Тем более у меня уже есть готовый план по успешному прохождению курса Стрейли и я не собираюсь сидеть и впадать в депрессию из-за него.

– Коннор Эриксон, ты самый лучший! – кричу я вслед уходящему Кону.

Он оборачивается, посылая мне улыбку.

На столе вибрирует телефон Эйв, она хватает его и я вижу как расслабляются ее плечи от прочитанного.

Она поднимает голову и поясняет:

– Себастьян уже заходит и спрашивает где мы сидим.

– Как будто Скарлетт не покажет ему, – я с иронией выгибаю бровь.

– Он боится ее как чумы, – фыркает Эйвери.

Скарлетт не раз проявляла внимание к Себастьяну. И замечу, что это было в разы усерднее и настойчивее, чем в моей истории. И это происходит не только, когда они пересекаются в ресторане. Нет. Но и тогда, когда они «случайно» сталкиваются в кампусе, пусть у них и нет ни одной совместной лекции, не говоря о разных профилях.

– Я здесь, – голос Себастьяна раздается рядом с нами.

Скарлетт нигде не видно.

Я смеюсь:

– Успешно скрылся от Скарлетт?

– Не понимаю о чем ты, – он коротко хмыкает, будто комментирует всё одним звуком.

– Ты вообще собираешься рассказать, где пропадал? – Эйвери наклоняется вперед, сцепляя руки перед собой.

– Или опять включишь режим «я загадка века»? – добавляю я, качая головой.

Себастьян только усмехается и откидывается на спинку стула.

– А зачем портить загадку, если можно наслаждаться её величием? – он театрально разводит руками.

– То есть опять врёшь, – подытоживает Эйвери.

Мы смеёмся. Коннор подходит к нашему столику с телефоном в руках.

– Ну что, великая тройка, что будете заказывать? – говорит он, подыгрывая нашей атмосфере.

Мы с Эйвери обмениваемся взглядами.

– Луковый суп и мохито, – говорю я, не раздумывая.

– Я тоже, только двойной мохито, – смеётся Эйвери.

– А я возьму стейк и любой коктейль, который ты лично не испортишь, – улыбается Себастьяну.

– Всё понял, – кивает Коннор, делая пометки. – Но за испорченные коктейли я не несу никакой ответственности.

Он уходит, а мы продолжаем болтать о лекциях, о планах на выходные, о том, что мы будем делать, чтобы не сойти с ума в этом семестре.

Я чувствую себя дома. Словно и не было тех чувств. Словно меня снова приняли под теплое крыло этих двоих. Эмоции подкатывают с двойной силой и мне нужна минутка, прежде, чем Коннор принесет нашу еду.

– Я на минутку, – говорю я, поднимаясь. – В дамскую комнату. Без шуток, пожалуйста.

– Удачи, – шепчет Эйвери, подмигивая.

Я смеюсь и направляюсь через зал. Прохожу мимо барной стойки. Мимо столиков. И в какой-то момент ощущаю на себе взгляд.

Резкий. Тяжёлый. Я знаю этот взгляд.

Он.

Глаза профессора – серые, холодные, но сейчас… сейчас в них что-то вспыхивает. Что-то такое, что прожигает меня насквозь.

Я быстро отвожу взгляд. Нет. Нет. Всё это должно было остаться на той лекции.

Я проскальзываю мимо, не позволяя себе обернуться.

В туалете я плескаю холодной водой лицо, медленно вдыхаю.

Ты сильная. Ты на это не поведёшься.

Собираюсь. Подтягиваю лёгкую улыбку на лицо. Возвращаюсь.

Я открываю дверь, делаю шаг и сталкиваюсь с преградой перед собой. Огромной преградой.

Профессор.

Не тот, каким я привыкла видеть его за это короткое время – в идеально выверенном костюме, с безупречно застегнутыми манжетами. Нет. Сейчас он другой.

Моё сердце делает странный сбой в ритме – короткий удар, пауза, новый удар.

Чёрная рубашка плотно облегает его плечи, рукава закатаны до локтей, обнажая сильные, загорелые предплечья. Как будто броня снята, но это только делает его ещё опаснее. Брюки сидят на нём безупречно, подчёркивая его высокую, уверенную осанку.

Он выглядит так, будто и не пытался прятать свою силу за галстуками и костюмными тканями. Как будто именно в такой форме он настоящий – резкий, собранный, чуть растрепанный в самом правильном смысле.

Его скулы резко очерчены в мягком полумраке коридора, на лице лёгкая тень щетины, которая странным образом делает его ещё притягательнее. Вены на руке, поправляющей часы на запястье, четко проступают – так близко, так осязаемо. Часы – тяжёлые, металлические, как и он сам – точные, надёжные, не допускающие ошибок.

Но самое главное – это взгляд.

Тёмный, сосредоточенный, будто он привык видеть насквозь. В его глазах нет ни удивления, ни улыбки – только молчаливое признание факта: мы столкнулись. Мы стоим слишком близко. Мы оба это чувствуем.

Он стоит так близко, что я чувствую лёгкий аромат его парфюма – едва уловимый, горьковатый.

Я должна что-то сказать. Сделать шаг назад. Нарушить это напряжение. Но он только смотрит – и мне кажется, что весь мир застывает. Только я, он и это тонкое электричество между нами.

Он опускает взгляд на секунду, словно отмечая меня целиком, а потом возвращается к моим глазам.

И всё бы было идеально – если бы внутри меня не нарастало напряжение.

Я не сразу понимаю, что оно подкралось. Где-то на фоне шуток и запаха свежей пиццы.

Мир вокруг замирает.

Я почти оступаюсь, но успеваю выровнять осанку, натягивая на лицо лёгкую вежливую отстранённость.

Я пытаюсь обойти его, но в какой-то момент кажется, что он подаётся вперёд, как будто хочет коснуться моей руки. Дрожь проходит по моему телу. Его рука останавливается за мгновение до моей кожи. Словно он вспомнил, что должен держать дистанцию. Или, может быть, решил, что ещё рано.

Может, мне показалось? Может, это просто была игра света? Или моих ожиданий?

Я выдыхаю и уже почти прохожу мимо…

Я почти спасаюсь – ещё шаг, ещё вдох – когда реальность цепляется за меня его голосом.

И тут – его голос, тихий, как команда, от которой невозможно уклониться:

– Саммер.

Его голос разрезает воздух между нами – тихий, но такой, от которого внутри всё обрывается.

Сердце срывается с ритма, словно только что кто-то дёрнул невидимую струну внутри меня.

Я замираю. На полшага. На полвздоха. Дрожь возвращается.

Глава 4

Исаак

Серьезно? Ты это сделал, Исаак?

С появлением этой девушки в моей жизни я стал слишком часто разговаривать сам с собой и сначала делать, а потому думать. Но мой внутренний голос чертовски прав. Я сам не понимаю какого хрена я только что сделал. А ещё лучше, что я собираюсь делать дальше.

Я злюсь на себя за импульс. который словно ток вспыхнул во мне, когда она прошла рядом. Я хотел, чтобы она осталась ещё на мгновение. Чтобы её присутствие доказало, что у меня всё ещё под контролем. Что я контролирую не только ситуацию, но и себя.

И где мой контроль сейчас? Хотел бы я знать, вместо того, чтобы стоять под пристальным взглядом Саммер и с огромным, как я подозреваю, вопросом в глазах, как подросток.

Мне тридцать четыре и я стою в темном коридоре ресторана со своей студенткой. Один взгляд на нас со стороны, и я лишусь своего места в университете, которое Рейчел так старалась мне достать. Волнует ли меня, что я стою тут и мне плевать на свое место профессора? Абсолютное, блядь, нет.

Я не должен ничего хотеть. Контроль важнее. Она пыталась уйти от меня, но я не позволил. Почему я не позволил ей этого сделать?

– Профессор, – мягкий настороженный голос вырывает меня из мыслей, – вы что-то хотели?

Она стоит передо мной – в чёрном платье, простом и безошибочном, как точка в конце самого важного предложения. Это чертово платье, за которое мой взгляд зацепился, словно якорь, как только я увидел ее. Высокие сапоги, шаг уверенный, будто каждый сантиметр её тела знает свою цену.

А волосы… Чёрт. Они светлые, мягкие, беспорядочно скользят по плечам, как живые. Одна прядь падает на лицо, цепляется за губы, и мне нужно всё, что осталось от моего самоконтроля, чтобы не поднять руку и не заправить её за ухо.

Я делаю вдох. Пальцы сжимаются в кулак. Она даже не подозревает, насколько близко я к тому, чтобы забыть всё, что считал важным.

Но оно остается – живым, как и она.

Я моргаю, все еще в попытке собрать остатки самоконтроля.

– Всё в порядке, – говорю я, но дыхание выдает сдержанную борьбу.

Мой голос чуть ниже обычного. Слишком низкий для того спокойствия, в котором я пытаюсь нас убедить.

Она не двигается. Только её глаза – настороженные, но не испуганные. Просто… внимательные.

– Вы… – она колеблется, – хотели что-то сказать?

Мгновение тишины. Я слышу, как где-то за стеной звенит бокал. Смех. Жизнь продолжается, а я стою здесь, застрявший.

– Нет, – говорю я. – Просто… хотел убедиться, что вы в порядке.

Её бровь чуть поднимается. Она не произносит не звука. Но в её взгляде – всё:

«Уверен, что это всё?»

Саммер чуть склоняет голову набок, её волосы скользят по щеке. И с этим простым движением она оставляет меня без воздуха.

– Спасибо, профессор, – её голос ровный, почти официальный. – Со мной всё в порядке.

И всё же в её голосе звучит что-то. Как если бы она знала: я не тот, кто должен переживать о её благополучии. Я тот, кто сражается с собой.

Она делает лёгкий кивок – разрешение или прощание – и медленно отступает.

Я позволяю ей уйти. Потому что если сделаю хоть один шаг за ней – всё, что я строил, рухнет.

Я даю себе отдышаться. Пару минут – в темноте, в тишине, с этим проклятым гулом в ушах. Когда возвращаюсь к столу, Фред, как всегда, поднимает бровь и не может удержаться:

– Слишком долго, Исаак. – его взгляд направлен в сторону смеющейся Саммер, – Слишком… подозрительно долго.

– Я уже все сказал тебе по этому поводу.

– Сказать не значит сделать, и ты это знаешь.

Будь я проклят, если бы не знал этого. Проницательность Фреда всегда раздражала меня, сегодня не исключение.

Ещё когда хостесс располагала нас с Фредом за одним из столов ресторана с которым наша сеть отелей собирается сотрудничать, я заметил своих студенток – Саммер и ее подругу, с которой, как я заметил они не разлей вода.

Фред спросил почему они смотрели так пристально на нас и знаю ли я их.

Эрика не смогла приехать, подхватив простуду, поэтому в последний момент Фред сорвался и прилетел в Бостон. Единственный, кроме меня, кому звонят, когда что-то идёт не по плану, тоже оставил свой пост и прилетел на все выходные. Хотя подозреваю, что это был повод избежать нахождение дома вместе с Эрикой. Я не вдаюсь в их отношения, но Фред не выглядит счастливым. Хотя давно ли я стал экспертом в делах, касающихся отношений? Поэтому я отметаю эту мысль, мне должно быть все равно.

– Одна из них – дочь богачей с характером стального троса. Вторая – спутник по умолчанию. Обычно с ними кто-то третий. Сегодня, похоже, он сбежал.

– Это что? – Фред прищуривается, глядя на меня, – интерес на лице самого Исаака Стрейли?

– Ты слышишь себя?

– Ты никогда не вдавался в подробности, Исаак. Ни о ком. Разве что, если считал, что можешь использовать человека. Но сейчас… – он прищуривается. – Это не использование. Это интерес.

– Ты путаешь наблюдение с привязанностью.

– Ты путаешь отрицание с самоконтролем.

– Ты путаешь интерес с фактами.

– Ты никогда не вдаешься в подробности о личных делах людей, Ис, – подмечает он. – Только если дело не касается прибыли.

– Я никогда не преподавал в университете, – я пожимаю плечами, – так откуда тебе знать что я делаю, а что нет?

– Тебе срочно нужно или убить кого-то, или переспать с кем-то. Второе – быстрее и без последствий. Чтобы ты не срывался на всех подряд, особенно на своего лучшего друга.

– Особенно со студенткой? – угадываю я.

– Ну ты же не собирался её усыновлять.

– Ты знаешь мои правила, Фред. Никаких студенток.

У меня не так много правил, но это одно из них, среди маленького списка.

– Сколько же ты упускаешь, цокает он.

– Заткнись, мы здесь не для того, чтобы обсуждать студенток.

– Сексуальных студенток, – поправляет меня друг.

– Добрый день, меня зовут…

– Коннор, если не ошибаюсь, – вклинивается Фред, – мы слышали, – он многозначительно указывает на стол, за которым всё ещё сидят мисс Карсен и её подруга.

– Верно, – подтверждает наш официант. – Итак, вы выбрали что вы хотите заказать? – интересуется он.

– Такое меню требует уважения. Не хотелось бы сделать поспешный выбор, – спокойно говорю я.

– Понял вас, буду неподалеку, как только вы определитесь, – информирует нас он.

Он уходит, но я замечаю: шаг чуть резче, чем был. Либо спешит – либо слишком старательно делает вид, что не слышал ни слова.

Надеюсь, он не слышал разговора, в котором участвовали его хорошие знакомые, как я полагаю. Я уже замечал его на этой неделе несколько раз около аудитории, ждущего кого-то из этой тройки.

– Давай разберёмся с этим, – я указываю на меню, лежащее перед нами, – а затем приступим к обсуждению плана, – предлагаю я.

Мы быстро определяемся с заказом и приступаем к обсуждению работы. Я перестаю следить за ходом времени, погрузившись в работу над внедрением новых вещей. Пришло время двигаться на новый уровень, как бы страшно и трудно это не было. Работа предстоит колоссальная, но Фред убеждён, что это того стоит. Я доверяю ему. Поэтому собственно и согласился на всё это.

– Какие планы на вечер? – интересуется он, отвлекая меня от просмотра предлодений.

– Думаю заехать в клуб к Мейсону.

Мне не нужно смотреть на Фреда, чтобы знать, что его губы напоминают тонкую линию, а лицо пропитано обидой. Мейсон был человеком, которому не нравилось, что я предлагаю Фреду место рядом со мной в правлении отельной империей. И хоть он никогда и не относился плохо к Фреду, эти двое всё равно не ладят и при каждой встрече они как кошка с собакой. Поэтому со своими лучшими друзьями я предпочитаю встречаться по отдельности.

– Он должен быть очень счастлив твоему переезду сюда, – едко замечает Фред.

– Я думал, что вы оба настолько выросли, чтобы разобраться со всем этим прошлым дерьмом. Я не лез в это, и не собираюсь начинать сейчас, сколько бы ты не пытался, – я прекращаю все его попытки перетянуть меня на свою сторону, одним лишь голосом.

Он ничего не отвечает. Бумаги снова между нами, как граница. А я снова думаю о девушке в чёрном платье. И о том, почему, чёрт возьми, я не сказал ей что-то. Хоть что-то. А теперь – могу только наблюдать. Издалека.

Я отвлекаюсь от бумаг, чтобы взять другой документ, и краем глаза замечаю знакомый силуэт.

Саммер.

Она выходит из зала вместе с друзьями. Смеётся. Смотрит на парня рядом – Коннора, кажется, – и улыбается ему так, как будто мир вокруг безопасен. Как будто никто не может причинить ей боль. Как будто она не провела вечер за столом напротив, что и я, под этим напряжением, которое нельзя было назвать, но невозможно было не чувствовать.

И я инстинктивно сжимаю пальцы, будто это поможет сдержать то, что проснулось. Глубоко. Без предупреждения. Как нерв, который ты считал давно мёртвым, а он вдруг вздрогнул от лёгкого прикосновения.

Так выглядит свобода. Так выглядит всё, что я себе больше не позволяю. Лёгкость. Живое участие. Открытость.

Я отрываю взгляд – резко, почти машинально, как человек, который обжёгся. Делаю вид, что снова читаю то, что передо мной. Только строчки прыгают. Чёрные символы на белом фоне расплываются, как будто кто-то стёр их со страниц.

Я не имею права на то, чтобы думать о ней в таком ключе. Но именно это – делает её ещё более опасной. Не секс. Не игра. Живое чувство, которое просачивается через щели там, где всё было наглухо закрыто.

Меня злит её лёгкость. Злит, что она может просто идти, смеяться, оборачиваться через плечо – и не чувствовать этого веса, который я ношу каждый день. Злит, что она не знает, сколько усилий мне стоит просто сидеть здесь и не встать.

Не пойти за ней. Не окликнуть. Как я сделал это ранее, совершив ошибку.

Она оглядывается – не на меня, на кого-то из друзей – и снова смеётся. Голос её долетает до меня, лёгкий, звонкий, как весенний ветер.

И тут я понимаю. Она не пытается меня увидеть. Она не ждёт моего взгляда. Не проверяет, смотрю ли я. Она ушла – по-настоящему. Без оглядки. И от этого – становится тише внутри. Опасно тише. Хотя не должно.

Я возвращаю взгляд второй раз к бумагам. Медленно. Сильно. Как человек, выдергивающий себя из воронки.

– Всё нормально? – спрашивает Фред, не отрываясь от ноутбука.

– Абсолютно, – отвечаю я.

Голос выходит холодным, идеальным.

Он кивает, не глядя. И только я знаю, насколько далеко я сейчас от этого «нормально». Насколько я хочу разнести всё к чёрту, чтобы не чувствовать. И насколько это будет бесполезно. Потому что теперь, после сегодняшнего вечера, она уже внутри. Как яд. Или как жизнь, которую ты слишком долго не пускал в кровь.

– Мистер Стрейли, приятно наконец-то познакомиться лично, – глубокий голос рядом со мной, чуть оттененный акцентом, заставляет меня поднять голову от бумаг. Передо мной стоит мужчина лет пятидесяти, с аккуратно подстриженной щетиной, тёмными глазами, в которых опыт смешивается с дружелюбием человека, привыкшего видеть людей насквозь. – К сожалению, моя жена не сможет присоединиться к нам из-за возникшего форс-мажора.

Я встаю, протягивая ему руку.

– Взаимно, мистер Карсен. Надеюсь всё в порядке и миссис Карсен разрешит возникшую проблему. Рад, что вы нашли время на нашу встречу.

– Поверьте, для меня это не менее важно, чем для вас, – улыбается он, пожимая мою руку крепко, но без показной силы. – «Le Secret» для нас с женой не просто ресторан. Это продолжение моей жизни, моей семьи, нашей философии.

– Именно поэтому я и заинтересован в партнёрстве с вами. В Нью-Йорке много отличных заведений, но у вашего ресторана есть уникальная душа. То, что нельзя воспроизвести простым копированием.

Карсен выдвигает третий стул из-за стола и садиться сбоку от нас с Фредом.

– Фред, – коротко представляется он нашему будущему партнеру, если все пройдет хорошо, – оставлю вас двоих решать вопросы, – с юмором говорит он.

Я настоял на том, чтобы мы с Омаром Карсоном остались вдвоем, потому что я подозревал о том, что он скептично настроен в отношении Фреда.

Омар улыбается чуть шире, пожимая руку Фреда, но его глаза поддерживают контакт с моими и в них мелькает серьёзность:

– Я долго думал над вашим предложением, Исаак. Признаюсь, первоначально меня пугала мысль о филиале в Нью-Йорке. Слишком много неудачных примеров. Люди теряют свою идентичность, стремясь угодить публике другого города.

Я понимаю его опасения. Более того, я их разделяю.

– Я не предлагаю вам компромиссы, мистер Карсен, – смотрю ему прямо в глаза, – я хочу, чтобы вы открыли «Le Secret» именно таким, каким видите его сами. В этом и есть смысл моего предложения. Я даю вам абсолютную свободу действий.

Омар изучающе смотрит на меня несколько секунд, затем медленно кивает:

– Абсолютная свобода, Исаак, – звучит заманчиво. Но мы оба знаем, что абсолютная свобода – это иллюзия. Как минимум, есть деньги, сроки, ожидания…

– Я умею управлять ожиданиями и сроками, – уверенно перебиваю я. – Деньги – всего лишь инструмент. А ожидания – моя личная ответственность. Я хочу, чтобы вы вложили душу в ресторан. Остальное я беру на себя.

Он ненадолго замолкает, задумчиво проводя пальцем по краю бокала с водой. Затем улыбается снова, чуть расслабленнее.

– Хорошо, Исаак. Вы убедительны, как и говорили.

Он открывает папку перед собой, быстро пробегая глазами по документам.

– Ваши юристы отлично поработали. Я ознакомился с последними правками, и они меня полностью устраивают. Особенно пункт о невмешательстве в творческую концепцию ресторана. Это важно для меня.

– Я знаю, – спокойно отвечаю я. – Для меня тоже важно, чтобы ресторан сохранял своё лицо и стиль.

На мгновение он снова становится задумчивым, чуть отводя взгляд в сторону. На его лице появляется тёплая, едва заметная улыбка.

– Знаете, Исаак, моя дочь всегда говорит, что самое главное в жизни – оставаться честным с самим собой. Не подстраиваться под чужие ожидания. Не бояться быть искренним, даже если это неудобно.

Я чуть напрягаюсь. Почему его слова так странно резонируют во мне? Словно он озвучивает именно то, от чего я так упорно убегаю.

– Ваша дочь умна. Не многие могут позволить себе такую роскошь.

Он тихо смеётся, кивая:

– Умна, но временами слишком упряма. Возможно, вам стоит познакомиться с ней однажды. Думаю, вам будет о чём поговорить.

– Возможно, – вежливо отвечаю я, не вникая в его слова, хотя что-то в них цепляет моё внимание, словно острый край бумаги.

– Ещё вопрос, который волнует нашу семью прежде чем мы подпишем соглашение на строительство: кто будет контролировать процесс строительства вплоть до открытия?

– Этим будет заниматься Фред, мой партнёр и друг. Он профессионал с безупречной репутацией. Я доверяю ему, и вы тоже можете.

Карсен едва заметно хмурится, и я замечаю лёгкую настороженность в его глазах. Он явно сомневается, стоит ли доверять столь важный проект человеку, которого не знает.

– Я не сомневаюсь в ваших словах, Исаак, но, признаться, я предпочёл бы иметь гарантии более высокого уровня контроля с вашей стороны.

Я выдерживаю короткую паузу, понимая, что ситуация требует уступок.

– Понимаю. Что ж, тогда я лично поеду в Нью-Йорк в начале второго семестра. Мои студенты будут на практике, и у меня освободится достаточно времени, чтобы лично проконтролировать процесс.

Лицо Омара заметно расслабляется, он удовлетворён этим решением, но продолжает:

– В таком случае, я настаиваю, чтобы моя дочь тоже принимала участие в проекте. Она прекрасно разбирается в концепции нашего ресторана и сможет проконтролировать детали, которые мне особенно важны.

Мои пальцы инстинктивно напрягаются под столом, и я с усилием удерживаю равнодушное выражение лица. Меньше всего мне хотелось бы привлекать к проекту кого-то ещё, особенно его дочь. И всё же я сдержанно киваю:

– Разумеется, мистер Карсен. Уверен, что мы отлично сработаемся.

– Решено. Я готов подписать договор. В Нью-Йорке скоро появится настоящий «Le Secret». И это благодаря вам.

– Это будет лучший ресторан в городе, – уверяю я его, и он улыбается открыто и тепло.

– Я верю вам. Ваш проект будет успешным, мистер Стрейли. Всё, к чему вы прикасаетесь, становится совершенным.

Эти слова болезненно отзываются во мне. Совершенство… Я привык создавать безупречное, контролируемое. Только не людей. И уж тем более не самого себя.

– Благодарю за доверие.

Омар поднимается, берет папку и кивает мне напоследок:

– Приятно было познакомиться лично, Исаак. До скорой встречи в Нью-Йорке.

– До встречи, – киваю я в ответ.

Когда он уходит, я некоторое время остаюсь сидеть за столом, глядя на пустой стул напротив. Затем поднимаюсь и возвращаюсь к Фреду, который нетерпеливо ждёт у выхода, перебирая ключи от машины.

– Всё улажено? – он вопросительно смотрит на меня.

– Да. Сделка закрыта. «Le Secret» официально станет частью Нью-Йорка в ближайший год.

Фред хлопает меня по плечу:

– Отлично, Исаак. Даже не сомневался в тебе. Ты всегда доводишь всё до конца.

Я коротко киваю, не глядя ему в глаза.

Мы выходим из ресторана. Прохладный вечерний воздух заставляет меня вдохнуть глубже, пытаясь стряхнуть внутреннее напряжение.

– Ты в клуб к Мейсону? – спрашивает Фред, останавливаясь у своей машины.

– Да. Нужно немного отключиться от сегодняшнего дня.

Фред смотрит на меня пристально, затем слегка кивает, будто понимает больше, чем я сказал:

– Не засиживайся допоздна. Завтра нужно обсудить детали запуска ресторана.

– Не беспокойся..

Мы коротко пожимаем руки, и он садится в свою машину, быстро выезжая с парковки. Я остаюсь один, смотря вслед удаляющимся огням его автомобиля.

Через несколько секунд я сажусь в свой автомобиль и завожу двигатель. Пальцы сжимают руль чуть сильнее обычного.

Мне нужен клуб. Нужен Мейсон. Нужна атмосфера, где я снова смогу почувствовать контроль над собой. И где будет хотя бы шанс забыть, как легко этот контроль потерять, если снова окажется рядом она.

Я выезжаю с парковки, направляясь туда, где могу снова почувствовать себя защищённым от самого себя.

В «CloseUp» во всю гремит музыка, когда я паркуюсь на парковке для персонала. Иметь лучшего друга, который владеет клубом, даёт несколько хороших привилегий. Например – уединение среди хаоса. Когда ты наблюдаешь за всеми, но никто не может наблюдать за тобой. Как хищник в тени. Не спрятан – но вне досягаемости.

Сюда я прихожу, чтобы снова почувствовать контроль. Хищник, который наблюдает сверху за жертвами, что сами бегут к ловушке. Сюда приходят те, кто хочет быть увиденным. Я прихожу – чтобы исчезнуть.

Громкий ритм баса пробивает корпус машины, но внутри – только тяжёлое, глухое эхо. Как будто во мне пустая стальная ёмкость, которую кто-то недавно ударил.

Сегодня мне не нужен алкоголь, не нужен разговор. Мне нужно что-то, что подтвердит: я всё ещё могу контролировать свои желания. Всё ещё могу быть тем, кем стал – не тем, кем был.

Я собираю себя по частям, как броню, натянутую на измученное тело, которое хочет только одного – исчезнуть.

Мейсон написал, что вип секция свободна для меня, и что он присоединится ко мне позже, после того как решит дела владельца клуба на эту ночь.

Охранник мгновенно узнаёт меня, без лишних слов отодвигая красную бархатную цепь и приветствуя коротким, уважительным кивком. В его движениях – привычка подчиняться, в моих – привычка не замечать. Я поднимаюсь наверх, тут значительно тише и отсутствие людей заставляет меня вдохнуть полной грудью и расслабить мышцы на секунду, прежде чем…

В полумраке словно вспыхивает белый огонь. Взмах светлых волос, лёгкое, почти невесомое движение. А потом – глаза. Эти чёртовы изумруды, которые уже неделю преследуют меня во сне и наяву. Эти чёртовы изумруды, которые я неделю назад видел за несколько шагов – а забыть не смог до сих пор.

– Вы, блядь, надо мной издеваетесь, – шепчу я, закрывая глаза и потирая переносицу, будто пытаясь стереть само это видение. Но я уже знаю – слишком поздно. Она здесь, реальна, и мой контроль снова летит к чертям.

Она смеётся кому-то за спиной, ещё не заметив меня. В этом свете она выглядит почти нереальной. Как иллюзия, вызванная усталостью, алкоголем и злым воображением.

Но это не иллюзия. Это она. Опять.

Я замираю. Саммер, в этом платье, в этом свете, в этом месте, где её точно не должно было быть.

Она оборачивается. Взгляд бьёт в меня так резко и неожиданно, что я невольно втягиваю воздух сквозь зубы. Мы оба застываем, пойманные в эту ловушку. Секунда, которая длится вечность. Всё вокруг – музыка, свет, люди – становится размытым фоном.

Я резко отворачиваюсь и делаю шаг к бару, не потому, что мне нужен напиток, а чтобы удержать себя на месте. Потому что ещё секунда – и я не просто протяну к ней руку, я притяну её к себе, разрушив всё, что так долго строил. А это – последняя ошибка в длинной цепочке невыносимых импульсов.

Я отвожу взгляд. Разворачиваюсь к столику. Беру бокал виски. Видимо бармен заметил меня и успел за это время подготовиться, прежде чем я окажусь около него.Только чтобы занять руки. Только чтобы не смотреть.

Я ощущаю её приближение физически, как огонь, который приближается и начинает обжигать кожу даже на расстоянии. Вот она – рядом, справа, почти касаясь плечом моего плеча, почти заставляя меня забыть, как дышать.

Мир сужается до этого угла зрения, до этого дыхания, которое я пытаюсь выровнять. Она не говорит ни слова. Я тоже.

Только один вопрос стучит в голове:

Где, черт возьми, выход из этого зацикленного ада, который сжимается вокруг меня с каждым новым её появлением?

Глава 5

Исаак

Музыка гремит, будто специально пробираясь под кожу. Раньше я приезжал сюда, чтобы утонуть в ней. Чтобы не слышать самого себя. Но сегодня… она раздражает. Бьёт по нервам. Она не перекрывает мысли – она делает их громче.

– Кто-то помочился в твои хлопья сегодня или ты всегда теперь такой вдохновляющий? – голос рядом со мной пропитан весельем.

– Катись к черту, Мейс, – шиплю я.

– Воу, я был прав. День великого Исаака Стрейли не задался. Даже не знаю как это могло произойти, – с сарказмом говорит он.

– Если бы ты не зарывался здесь, в Бостоне, а остался в Нью-Йорке, ты бы знал.

У Мейсона с самого детства было врождённое чутьё – он чувствовал, где будет прибыль, как зверь чует кровь. Пока я ночами зубрил каждую страницу, он только открывал глаза и уже знал, как играть. Мы оба добились своего. Только я заплатил за это собой. А он – даже не заплатил завтраком. Я был уверен на сто процентов, что он откроет самый прибыльный клуб за всю историю Нью-Йорка, потому что он имел для этого все, пока другие, в том числе и я, только начинали узнавать тонкости всего этого. Он сделал это. Вот только самый прибыльный и успешный клуб находится в Бостоне. Какого черта он это сделал? Я не знаю. Я пытаюсь расколоть его почти на протяжении десятилетия, но он так ловко избегает этой темы, что вопрос все еще висит над нашими головами.

– Вечная песня Исаака и его любимого Нью-Йорка.

– Ты знаешь о чем я говорю, – подтекст в моих словах очевиден.

– Так почему же ты сам бросил Нью-Йорк, оставив Фреда во главе? – он морщится при упоминании его имени. – Что заставило тебя пересмотреть свои взгляды и любовь к такому замечательному месту, по твоим словам?

– Туше.

– Тебе здесь нравится? – неожиданный вопрос от Мейсона обрушивается как гром среди ясного неба.

Казалось бы, такой простой вопрос, с ответом да или нет. Вот только он заставляет меня погрузиться в глубину себя. Нравится ли мне здесь? В Бостоне? В университете? В клубе? Если бы Мейсон спросил бы меня только когда я приехал и распаковал свои вещи, я бы не задумываясь ответил да. Я сбежал от суеты большого города, от отсутствия безразличия, которое перестало всплывать наружу, всякий раз, когда я общался со своими сотрудниками, от наседания Фреда, что мне стоит расслабиться и не погружаться с головой в работу. Я достиг этой цели. Под предлогом переговоров о новом ресторане в отеле, под предлогом об опыте преподавания в университете, и под предлогом менее большого города, чем муравейник, в котором я был, но в котором я чувствовал себя дома. Я получил всё, чего хотел. Тишину. Контроль. Уважение.Но тишина может стать пыткой, если внутри тебя всё кричит. Особенно если ты сам себе не позволяешь слушать этот крик. И весь этот порядок рухнул с первым взглядом. Один взгляд. На неё. В тот первый момент, когда я обводил взглядом всех студентов на первой лекции, посмотрев на нее, на меня сразу же обрушился водопад всего того, от чего я бежал из Нью-Йорка. Не зря говорят, что вселенная та еще сука.

– Задай мне этот вопрос, когда у меня будет на него ответ, – честно отвечаю я.

– Все тот же Исаак Стрейли, которого я так люблю, – шутит Мейс. – Что скажешь о бейсбольном матче на следующих выходных?

Кажется день начинает налаживаться.

– Вышли мне их по почте, – я опрокидываю в себя остатки янтарной жидкости.

– Кстати о бейсболе…

Я поворачиваюсь в направлении того, куда прикован взгляд Мейсона.

Свет мигает, как пульс, мысли – как гулкий бас. Всё сливается в одно: раздражающее, липкое, слишком громкое. Я не реагирую… до тех пор, пока не вижу её. Свет выхватывает её лицо – неулыбчивое, сосредоточенное, красивое в каком-то чужом для меня ритме. И рядом – он.

Я сжимаю челюсть. Мой взгляд становится резким, напряжённым, кулак тоже непроизвольно сжимается. Что-то новое начинает бурлить в моем теле. Что-то слишком неузнаваемое, слишком чужое.

Я пытался быть равнодушным. Я хотел. Искренне. Но как мы все знаем – вселенная та ещё…

Особенно когда она решает, что твой самый слабый нерв стоит вытащить наружу – и нажать на него пальцем.

Я спрашиваю у Мейсона:

– Кто этот парень?

– Даррен Хилл. Питчер Оруэллов, которого задрафтовали несколько лет назад, как второго самого молодого питчера в истории бейсбола. Это его первый сезон в высшей лиге. Билеты, которые я достал, как раз на их первый домашний матч, который состоится в следующие выходные.

Я слежу за бейсболом и был наслышан несколько лет назад об этой истории. Это было впечатляюще. Честно. Но всё это впечатление стирается прямо сейчас – стирается на моих глазах, где он держит её так, будто знает, что может. Как будто это нормально. Как будто это – его право.

Тебе же все равно.

Мне должно быть всё равно. И по всем правилам – так и есть. Я не её мужчина. Не её друг. Не её наставник в этот момент. Я не имею права даже на подобие ревности.

Но кто, чёрт возьми, соблюдает правила, когда дело касается неё? Поэтому я оборачиваюсь обратно к бару, игнорируя речь Мейсона о молодой звезде бейсбола.

Но Мейсон замечает мою реакцию и конечно же не спускает мне это на тормозах.

– Почему ты выглядишь так, словно готов разбить лицо всем без разбора? – спрашивает он, щурясь.

– Тебе стоит пересмотреть свои проницательные способности.

– Да что ты? – его рот дёргается в усмешке. – Питчер-легенда держит какую-то девушку, вероятно твою студентку, за талию, а ты пытаешься утопить эмоции в виски? Это не похоже на Исаака Стрейли.

– Она не моя студентка, – тихо, но отчётливо произношу я. – Не здесь. Не сейчас.

Мейсон кивает, выпрямляется и на секунду становится серьезным.

– Тогда зачем ты себя ведешь, как будто она твоя?

Я не отвечаю. Просто беру бокал и делаю медленный глоток. Горло обжигает, как будто это расплата за молчание. Рука чуть дрожит, но я заставляю её остаться неподвижной. Пусть хоть тело будет под контролем, если разум уже нет.

– Ты сам это начал, Ис, – говорит он после паузы. – Сначала спасаешь её, потом рычишь, потом смотришь, как будто готов разорвать любого, кто окажется ближе метра. Ты либо уйди, либо признайся самому себе, что она для тебя не просто студентка.

– Ты говоришь так, будто всё просто.

– Это и есть просто. Всё остальное – отговорки, – фыркает он и допивает свой бокал.

Я снова поворачиваюсь. Танец заканчивается. Даррен наклоняется и что-то говорит ей на ухо. Она смеётся. Накрывает его руку своей. Это, наверное, дружба. Наверное. Но с того расстояния, с этим светом, с этой музыкой – всё кажется слишком близким. Я снова отворачиваюсь. заставляя Мейсона разразиться смехом рядом.

– Удивительно, как один чёртов взгляд способен снести всё, что ты годами выстраивал. Один смех. Одна рука на чужой талии. Всё, – тихое признание вполголоса слетает с моих губ.

– Или, наоборот, напомнить, что всё это – не более чем иллюзия контроля, – отвечает Мейсон. – И иногда её стоит сломать.

Конечно он все слышал.

Я не отвечаю.

Мое внимание цепляется за странные, резкие движения возле диванов. Я разворачиваюсь резко, и взгляд моментально выхватывает знакомый силуэт. Саммер. Она стоит рядом с незнакомым парнем и выглядит так, будто секунду назад пожалела, что вообще решила прийти сюда. В ее позе слишком много напряжения, слишком много скрытого сопротивления. Я машинально ищу её друзей – но их нигде нет. И это пробуждает во мне глухое раздражение. Куда делся звездный игрок и вся остальная компания?

– Исаак, ты чего? – Мейсон толкает меня локтем в бок.

В этот самый момент парень дергает Саммер на себя с силой, заставив ее споткнуться на ее высоких каблуках.

Красная пелена вспыхивает перед глазами, отбрасывая здравый смысл. Голос Мейсона теряется в шуме музыки и адреналина, и я действую прежде, чем он успевает остановить меня. Никогда раньше я не позволял себе потерять контроль так стремительно.

Я подхожу к ним достаточно, чтобы услышать как Саммер твердо говорит:

– Отойди.

Этого достаточно, чтобы я отпустил себя.

Парень не двигается, полностью игнорируя слова ее слова.

– Она сказала «отойди». У тебя две секунды, чтобы уйти.

Парень разворачивается, и в его глазах наглая, самоуверенная ухмылка. Он не понимает, что эта его улыбка – та самая последняя капля, после которой я уже не смогу держать себя в руках.

– А если не уйду? – нагло тянет он, явно не понимая, насколько близок к опасной черте.

– Поверь, лучше уйти добровольно, – холодно говорю я, сжимая кулак так, что костяшки хрустят.

– Исаак, – слышу напряженный голос Саммер за спиной. – Не нужно…

Но парень только улыбается шире, не сводя с меня взгляда, и на секунду его рука снова дёргает Саммер за запястье.

Это становится последней каплей.

Я не думаю, я просто бью – резко, жёстко, вкладывая всю ярость, которую так тщательно держал взаперти. Звук удара эхом разлетается в воздухе клуба, на секунду даже заглушая тяжелый бас.

Парень отлетает назад, хватаясь за лицо. Из-под ладони течёт кровь. На его лице шок, растерянность и страх. Охранники появляются слишком поздно, но быстро перехватывают его, удерживая на месте.

Краем глаза я вижу, как Саммер резко втягивает воздух, прикрыв рот ладонью, в её взгляде – смесь ужаса и облегчения. Она смотрит на меня так, будто видит впервые, и это вызывает новую волну глухой ярости и одновременно странного удовлетворения.

Я чувствую, как по костяшкам пальцев расползается резкая боль, мышцы руки судорожно подёргиваются от всплеска адреналина. Во рту – металлический привкус ярости, которую я едва сдерживаю, сжимая зубы до боли в челюсти.

Охранники коротко кивают мне, в их взглядах читается смесь уважения и настороженности. Они знают меня, знают, кто я, и поэтому молчат, не задавая лишних вопросов. Их взгляд говорит больше слов: они будут молчать о том, что увидели, но запомнят надолго.

– Чёрт, Исаак, – голос Мейсона напряжён, но в нем звучит понимание, – Ты мог хотя бы дать мне несколько секунд, чтобы разобраться с этим самому.

Я ничего не отвечаю, тяжело дыша. Сердце грохочет в груди.

Охранники уводят парня прочь, он бормочет что-то невнятное и матерится, придерживая лицо. Мейсон кидает на меня последний, почти предупреждающий взгляд, словно говоря: «Об этом мы поговорим позже». Но в его глазах нет осуждения – только понимание и неохотное одобрение, и отправляется за ними, быстро исчезая из поля зрения.

Вокруг повисает густая, почти вязкая тишина. Несколько посетителей клуба замерли, бросая на меня осторожные, настороженные взгляды. Кто-то шепчет, кто-то инстинктивно отступает на шаг назад, освобождая нам пространство, будто внезапно осознав, что я – опаснее, чем мог показаться.

В воздухе повисает звенящая тишина. Музыка кажется далёкой, приглушённой, словно кто-то специально убавил звук, чтобы дать всем услышать, как рушатся мои последние попытки сохранить дистанцию с ней. Бармен спешно приносит пакет со льдом и кладет его рядом с нами, кивая молча, прежде чем быстро удалиться обратно за барную стойку.

Я опускаюсь на диван, чувствуя как адреналин медленно отступает, уступая место болезненной тяжести. Саммер садится рядом, её дыхание сбивчиво, руки чуть дрожат.

– Тебе не стоило этого делать, – тихо говорит она, не глядя на меня.

– Он должен был уйти, когда ты сказала, – мой голос звучит жестко, как натянутая струна.

– Ты мог просто позвать охрану, – возражает она, наконец поворачивая голову ко мне. В её глазах целый водоворот чувств: шок, благодарность, раздражение, испуг, – особенно, когда твой друг, – она указывает в сторону, куда ушел мейсон, – владелец этого чертого клуба.

– Я не хотел ждать, – отвечаю я, тоже глядя прямо на неё. – И я бы сделал это снова, не задумываясь.

Она закрывает глаза на секунду, будто собираясь с мыслями, а потом тихо и искренне, почти болезненно произносит:

– Спасибо. Хоть это и было лишним.

Я ничего не отвечаю, лишь осторожно беру пакет со льдом и прикладываю его к правой руке, чувствуя, как боль начинает проступать сквозь адреналин. Она замечает это движение, и вдруг мягко забирает пакет у меня.

– Позволь, – тихо говорит Саммер, прикладывая лед к моим костяшкам. Её пальцы едва касаются моей кожи, и это прикосновение оказывается опаснее, чем любая боль.

На мгновение наши взгляды снова встречаются. Тишина вокруг становится ощутимой, густой.

Мы просто сидим. Вдвоем. В полутьме клуба, пока мир медленно возвращается в привычный ритм. Но внутри я уже знаю – вернуться назад не получится. Уже нет.

Я беру стакан с виски и льдом, который бармен предусмотрительно поставил рядом, и выпиваю одним глотком. Я жду, пока жжение алкоголя перебьёт другую, гораздо более опасную боль внутри – ту, которую вызывает её взгляд, её молчаливое присутствие рядом, и понимание, что назад дороги уже нет.

Мы остаемся в темном углу, сидя рядом, и наблюдая за танцующими телами.

– Почему ты уехал из Нью-Йорка и начали преподавать здесь, в Бостоне?

Я вздрагиваю, чувствуя, как вопрос врезается в меня неожиданно остро. Не тот вопрос, на который я собирался отвечать сегодня. Или вообще.

– Уверен, что разговоры со мной не входили в ваши планы на сегодняшний вечер.

– Раз я сижу здесь с тобой, значит это мой собственный выбор и желание.

Желание? Чего она хочет на самом деле? Что скрывается за её вопросами и этим взглядом, который будто видит насквозь? Я не привык быть объектом чьего-то искреннего интереса. И это бесит сильнее, чем я готов признать даже перед собой. Испытывает ли она желание узнать меня или наладить связь со своим профессором, чтобы облегчить себе последний семестр учебы?

Да, я узнал всю информацию о ней, которая не требовала копнуть глубже. Но я был в шаге от того, чтобы не поручить своим людям достать мне полное досье на свою студентку. Но я не перешел эту границу.

Пока.

– Мы не должны сидеть тут и так просто общаться, – констатирую факт я.

– Так почему же ты не уходишь? – осторожно, но в ее словах чувствуется вызов.

Хотел бы я иметь ответ на этот вопрос.

– Должен ли я задать тебе встречный вопрос?

Годы переговоров научили меня одному простому правилу: хочешь уйти от ответа – задавай вопрос в ответ. Тем более если ответ может выставить тебя слабым.

– Это не ответ, профессор.

– Мы не в стенах университета.

– Уверена, что это не отменяет факта нарушения правил,

– Как и то, что мы второй раз за вечер находимся в компрометирующих ситуациях, – я делаю выпад в сторону нашего раннего столкновения.

Если она и замечает мой намек, то она игнорирует его.

– И тебя это волнует? – ее взгляд все еще прикован к толпе.

– Нисколько, – фыркаю я, и это правда. Меня волнует совершенно другое – то, что рядом с ней я начинаю терять контроль, который так тщательно строил годами.

Что-то новое, но такое давно забытое оживает в моей груди. Я чувствую себя не настороже рядом с этой девушкой, которую я знаю буквально неделю. И знаю это еще громко сказано. Но каждый раз, когда я сталкиваюсь с ней, будь то нарочно или случайно, я чувствую как мои оковы ослабевают и стены опускаются.

Я смотрю на неё. Слишком долго. Слишком близко.

– Тебе стоит вернуться к друзьям, – произношу я наконец, глухо, как выстрел в глушителе.

– А ты? – она поворачивает ко мне лицо, и на секунду я вижу в её взгляде не вызов, а ожидание. Почти надежду. – Вернёшься к своему одиночеству?

– Оно проверенное. Предсказуемое, – отрезаю я.

Её глаза темнеют. Не от обиды – от понимания.

– Не пытайся представить, что ты меня понимаешь, – резко перебиваю я. – Тебе удобно верить в собственные фантазии, но это не делает их реальностью. Люди – не пазлы, которые можно собрать по своему усмотрению.

Проклятье.

– Тебе хочется думать, что ты что-то видишь, – я подаюсь ближе. Голос – ниже, чем надо. Жёстче. – Но ты слишком молода, чтобы понимать, что люди – не витрины. И не твои спасательные проекты. Что вначале нужно посмотреть в зеркало.

Она не отвечает. Губы чуть дрожат. Всё внутри меня сжимается. Но я продолжаю.

– Или тебе просто нравится чувствовать, что можете заинтересовать любого, кто старше вас и недоступен по правилам. Может, ты вообще не понимаешь разницы между настоящим интересом и желанием удовлетворить своё эго. Ты не хочешь видеть человека, ты хочешь видеть отражение своей значимости в чужих глазах. Но я – не твое зеркало. И это пройдёт. Как только кто-нибудь другой подыграет эго, пока ты бежишь…

Я оставляю невысказанный намек повиснуть в напряженном воздухе вокруг нас.

Теперь она смотрит прямо в меня. Больно. Пронзительно. И всё же молчит.

– Уходи, Саммер. Прямо сейчас. И не строй иллюзий, будто я хоть на секунду могу хотеть от тебя что-то кроме того, чтобы ты просто исчезла из моего поля зрения и оставила меня в покое.

Она поднимается медленно. Без слов. В её глазах на секунду мелькает что-то такое, что заставляет меня едва не взять свои слова обратно. Но она уже отвернулась, и я лишь смотрю ей вслед, чувствуя, как холодно и пусто становится внутри.

– Чёрт, – вырывается сквозь зубы.

Бармен косится в мою сторону с ленивой полуулыбкой, будто видит в этом что-то обыденное. А внутри меня – тишина после взрыва. Ни звука. Только пепел.

Я встаю с дивана и вслед за Саммер иду к лестнице, где она скрылась минуту назад.

Я не собирался быть тем ублюдком, который сначала спасает, а потом бьёт по самому уязвимому. Но именно им и стал. Секунда – и выстрелил словом, как другим кулаком. И хуже всего – я знал, что делал.

Я пожалел об этом в ту же секунду, когда увидел как она отшатнулась от меня, как от пощечины. Мне должно быть всё равно. Должно – но я уже продираюсь сквозь потные, кричащие тела, как одержимый. Ищу эту вспышку белого, как если бы на кону стояла не она, а кислород.

Что бы что, Исаак?

Хотел бы я иметь план, что я планирую сделать как только доберусь до Саммер, но вероятно я перейду этот мост, когда доберусь до него.

Я вижу как большие двери клуба открываются и закрываются. Проталкиваясь через людей, я выбегаю вслед за Саммер и верчу головой, чтобы разглядеть куда она могла пойти. Я натыкаюсь взглядом справа от себя на такси, где белые огни ныряют внутрь. Я не думаю. Не дышу. Не живу. Я просто рвусь вперёд – как будто это единственное, что ещё могу контролировать. Но прежде, чем я успеваю достичь цели, машина трогается. И единственное, что я успеваю – это поймать её взгляд. И в нём всё: гнев, обида, боль. Но разочарование… оно не кричит. Оно смотрит молча, медленно, будто приговаривает меня к той жизни, от которой я так старательно бегу. Без неё. Словно я только что захлопнул дверь не перед девушкой – а перед всем, что во мне ещё дышало. И теперь – снова тишина. Холодная, как я сам.

Глава 6

Саммер

О чём, черт возьми, я думала в пятницу, когда решилась заговорить с Исааком Стером? Чего я хотела доказать? Что я способна выдержать его игру на равных? Вместо этого он сделал именно то, чего я боялась больше всего: выставил меня наивной девушкой, которая слишком много себе позволила. На секунду я поверила, что он был обычным человеком, который устал, помог мне отделаться от навязчивого парня, пусть и первобытным способом и которому нужен был разговор. Вероятно, я потеряла по дороге из Нью-Йорка свою эмпатию, потому что так сильно я не ошибалась очень давно. Хотела бы я иметь ответ на вопрос как меня занесло во всю эту ситуацию, а теперь я стою перед дверьми лекционного зала, не решаясь открыть эту проклятую дверь.

Сегодня я тяну время как могу, чтобы отсрочить встречу лицом к лицу с профессором. Может я накручиваю себя, но наш разговор закончился далеко не на хорошей ноте, настолько, что запрыгнув в такси, я видела как он выбежал из клуба. Бежал ли он он за мной, чтобы извиниться или продолжить свои оскорбления?

Не уверена, что хочу думать об этом, не говоря об ответе на вопрос.

– Нерешительность – это роскошь, которую бизнес не прощает. Или вы заходите, или уступаете место тем, кто знает, чего хочет, – низкий голос Исаака разрезает тишину за моей спиной. Его слова прокатываются по позвоночнику холодной волной, вызывая мурашки. Я чувствую, как плечи непроизвольно напрягаются, словно моё тело готовится к удару.

Страх, осторожность, злость – столько разных эмоций вспыхивают одновременно внутри после его комментария.

Я медленно поворачиваюсь к нему, встречая его холодный, испытующий взгляд. В груди вспыхивает раздражение, почти ярость, но я сдерживаю себя.

– Поверьте, профессор, в этой аудитории нет никого, кто бы знал, чего хочет, лучше меня, – мой голос звучит непривычно холодно и резко даже для меня самой. – Но я ценю вашу заботу о моей решительности.

В его взгляде на долю секунды вспыхивает что-то неожиданное – удивление, раздражение, а может даже уважение. Вероятно, профессор Стрейли не привык, что кто-то бросает ему вызов. Тем более студентка, которую он, кажется, считал уже прочитанной книгой.

– Я не хотел вас оскорбить, – тихо говорит он после небольшой паузы, почти нехотя. – Это была не лучшая формулировка.

Я поднимаю бровь, едва заметно усмехнувшись.

– За что именно вы извиняетесь? – я поднимаю руку. – За комментарий в пятницу? – я поднимаю руку перед ним, загибаю палец и продолжаю. – Или быть может за сегодняшний? – я загибаю второй палец, не двигаясь в ожидании ответа.

– За оба раза.

– Вы не хотели, профессор, или вы просто не ожидали, что я отвечу?

Его лицо снова становится непроницаемым, но в глазах мелькает что-то ещё. Раздражение. Уважение. Или вызов.

– Возможно, и то, и другое, мисс Карсен.

– Тогда я тоже, возможно, принимаю ваши извинения, – сухо отвечаю я, снова поворачиваясь к двери, берясь за ручку.

На секунду кажется, что он хочет что-то добавить, но молчит. Вместо этого он подходит ближе и, держа дверь, пропускает меня вперёд:

– Прошу, мы уже опаздываем, – ровно произносит Исаак, распахивая дверь.

Я бросаю на него короткий взгляд, чуть наклоняя голову набок и с ироничной полуулыбкой замечаю:

– Опоздания ведь тоже не приветствуются в бизнесе, верно, профессор? Или это зависит от того, кто опаздывает и кому позволено нарушать правила?

Я захожу в аудиторию, ощущая на спине тяжесть его взгляда – тяжесть, от которой хочется расправить плечи и идти уверенно вперёд. Сейчас я понимаю яснее, чем когда-либо: это был не конец. Это было начало чего-то большего, чему я пока не решалась дать название.

Я быстро пробираюсь к своему месту, где уже Эйвери и Себастьян сидят в ожидании.

– Ты почему так поздно? – обеспокоенно шепчет Эйвери, нахмурив брови. Её взгляд быстро скользит по моему лицу, словно она сразу может считать с него все тревоги, которые я так отчаянно пытаюсь скрыть.

Её взгляд бегло осматривает меня, будто пытаясь понять, всё ли в порядке.

– Расскажу после, – отвечаю тихо и быстро, уклоняясь от её проницательного взгляда и пытаясь подавить дрожь в руках.

После пятничного инцидента я сказала им, что у меня возникли проблемы с одним парнем, и что друг владельца клуба сломал ему нос, поэтому я уехала, потому что была не в настроении продолжать, пока они спасали Ксандера из лап папарацци, которые каким-то образом узнали о его местонахождении.

Конечно, я умолчала о том, кто именно оказался моим «спасителем». Умалчивала о том, что тот, кто сломал нос навязчивому парню, кто так резко и беспощадно вторгся в мою жизнь, сейчас стоит перед нами с непроницаемым выражением лица и стопкой очередных тестов, словно каждый из нас – его личный противник.

Через несколько минут на мой стол приземляется тест, который припечатывает рука Стрейли. Он кладёт лист передо мной, чуть жёстче, чем обычно, и на мгновение задерживает на мне взгляд. Его глаза темнее обычного. Взгляд слишком внимательный, слишком долгий – будто он пытается найти в моём лице ответ на вопрос, который не осмеливается задать вслух. Или, наоборот, пытается убедиться, что мой ответ он уже знает.

– У вас время до конца занятия, – говорит он громко, обращаясь ко всем, но глядя при этом на меня, будто проверяя на прочность мою выдержку.

Все уже привыкли, что профессор раздает тесты почти каждое занятие и этот раз не стал исключением. Чего он добился своими тестами? Лишь одного: теперь его все ненавидят.

Я не спеша убираю со стола вещи, оставляя только ручку и листок с тестом. Делаю это подчеркнуто спокойно, словно демонстрируя, что мне нечего скрывать. Замечаю, как уголок его губ едва заметно дёргается, выдавая короткую вспышку эмоции – раздражение, вызов, а может, даже удовлетворение? Через мгновение его лицо снова закрывается, словно он натянул на себя привычную маску бесстрастия. Он разворачивается и направляется к ступенькам, ведущим на ряды выше.

Что за…?

И тут до меня доходит: это игра. Его игра. Он словно бросает мне вызов, проверяя на честность или просто пытаясь выбить меня из равновесия. Намёк настолько прозрачен, что даже смешно. Он будто говорит мне: «Посмотрим, воспользуешься ли ты моим отсутствием, чтобы обмануть?» Я невольно фыркаю и тут же замечаю, как несколько студентов поворачиваются ко мне. Отлично, теперь я ещё и странная. Да, можете считать меня сумасшедшей. В принципе, порой мне кажется, что большинство студентов в кампусе, знающие меня, так и думают. Особенно после наших разборок с Ксандером в прошлом семестре. Не удивительно.

Я резко поднимаюсь, собираю вещи и направляюсь вниз, на первый ряд. Ряд, который все обходят стороной, будто это линия фронта, где в любой момент можно попасть под огонь взглядов Исаака Стрейли. Сегодня это место кажется мне идеальным. Моё сердце стучит громче обычного, руки чуть дрожат, когда я раскладываю вещи на столе в первом ряду. Но внутри появляется странное чувство спокойствия, смешанного с азартом. Я больше не хочу прятаться.

Он разворачивается от моего стола и спускается между рядами за свой стол вслед за мной. Я смотрю на часы, висящие над входом в аудиторию, которые показывают, что осталось сорок минут до конца лекции.

Я смотрю на тест и чувствую, как холодеет внутри. Двадцать вопросов. Никаких вариантов ответов, только развернутые, аргументированные объяснения. Он что, серьёзно? Этот тест – очередной вызов, проверка моей стойкости или изощренная пытка? Взглянув на часы над входом, которые беспощадно отсчитывают оставшиеся сорок минут, я делаю глубокий вдох. Он бросил мне вызов, а я его приняла. Я расправляю плечи, ощущая, как страх уступает место решимости. Сейчас мне плевать на правила, плевать на чужие взгляды и тем более на его попытки выбить меня из равновесия. Отступать уже поздно – но, возможно, впервые мне это нравится.

– Не забудьте проверить свои имейлы, – голос разносится по аудитории твёрдо и спокойно, словно он уверен, что этот очередной вызов снова застанет нас врасплох, – я отправил темы ваших публичных выступлений на следующее занятие, вместе со всеми необходимыми инструкциями. Советую не откладывать на последний момент.

Чёртов манипулятор. Невыносимый, заносчивый, самоуверенный… и чертовски привлекательный. Хотя об этом лучше забыть. Мне нужно подготовить выступление за неделю. Неделя на подготовку, и выступать перед переполненной аудиторией, где каждая моя ошибка будет разобрана до мелочей. Отлично. Видимо, семье придётся забыть о моей помощи с рестораном на ближайшие дни. Я докажу ему, что он не найдёт к чему придраться, даже если придётся пожертвовать сном.

Я встаю со своего места, подхватываю свой тест и подхожу к столу профессора, опуская руку с листком на стопку уже лежащих там тестов. Я избегаю его взгляда, стараясь казаться спокойной, но чувствую, как предательски подрагивают пальцы, когда отпускаю лист на стопку тестов. Выйдя из аудитории, резко выдыхаю, осознавая, что всё это время задерживала дыхание.

– Может, наконец, объяснишь, с каких пор ты заняла почётное место Ксандера в зоне повышенного внимания Стрейли? – Себастьян улыбается хитро и слегка приподнимает бровь.

В прошлом семестре парень Эйвери Ксандер – пришел на одну из лекций, где узнал, что на каждом предмете ему выделено место только на первом ряду. Весь университет гудел от этого. Но отдам должное Ксану, он принял это с таким достоинством, что папа римский бы позавидовал.

– О, это просто замечательная история, достойная экранизации, – с притворным восхищением добавляет Эйвери, не скрывая сарказма.

– Ничего особенного, – пожимаю плечами, стараясь говорить легко, – решила продемонстрировать свою кристальную честность перед профессором. Кажется, он до сих пор убежден, что я способна списать даже своё имя, не считая остальных двадцати вопросов.

– Саммер, какие двадцать вопросов? – с сомнением смотрит на меня Себастьян.

– Ну, сорок минут на двадцать вопросов. Как можно было написать всё из этого? – продолжаю возмущаться я. – Я конечно сыграла в игру выбрав качество, а не количества.

– Саммер, – перебивает меня Эйвери, – в тесте было пятнадцать вопросов, шесть были с вариантами ответов, – она смотрит на меня, будто я утверждаю, что единороги реальны.

– Стоп, – я останавливаюсь посреди коридора, который ведёт в кафетерий. – Вы хотите сказать, что в ваших тестах было всего пятнадцать вопросов, большая часть из которых была с вариантами ответов?

– У тебя на первом ряду появились отдельные тесты предназначенные для Саммер Карсен? – шутит Себастьян.

Я чувствую, как холодеет внутри. На секунду мир вокруг перестаёт существовать, звуки голосов друзей отступают на второй план. Он дал мне отдельный тест? Потому что решил, что я списывала? Я сжимаю кулаки, чувствуя, как по телу растекается гнев, и резко выдыхаю.

Вот ведь сукин сын.

Профессор Стрейли только что официально объявил мне войну. Он хочет доказательств? Он их получит. Я больше не позволю ему думать, что может контролировать мою жизнь, будто я пешка в его игре.

•••

Как только дверь квартиры захлопывается за моей спиной, я мгновенно переключаюсь в режим боевой готовности. Времени на сомнения нет. Нужно немедленно засесть за подготовку к выступлению, которое неожиданно свалил на нас Стрейли. Повторять ошибки прошлого и откладывать всё на последний момент я не намерена. У меня впереди несколько дней интенсивной работы, чтобы качественно подготовиться и успеть вернуться к помощи семье с рестораном.

На кухне я быстро собираю что-то съедобное, чтобы выдержать пару часов погружения в бесконечные статьи и скучные исследования. Из шкафчика выуживаю упаковку крекеров, которые явно принес Себастьян, – сама бы я такую дрянь не купила. Хватаю банку содовой и направляюсь в гостиную, надеясь, что легкий перекус хоть немного облегчит предстоящие мучения.

Одной рукой я небрежно хватаю ноутбук с журнального столика, и он чуть не выскальзывает у меня из рук. В этот же момент пара капель содовой выплёскивается из жестяной банки и попадает на стол. Тихо ругаясь, я быстро стираю жидкость пальцем, стряхивая её на пол. Хорошо, что Эйвери не видела этого – пришлось бы выслушивать шутки о моей неуклюжести.

Когда ноутбук наконец оживает, мой почтовый ящик тут же сигнализирует о новом сообщении. В груди мелькает легкое раздражение, смешанное с тревогой. Я отпиваю глоток содовой, ощущая, как пузырьки раздражают горло, словно напоминая, что впереди меня ждет очередная проверка на прочность.

От: Исаак Стрейли: <istarily@boston.edu>

Дата: вторник, 30 сентября, 10:27

Кому: список рассылки: <Студенты дисциплины: «Предпринимательская стратегия и инвестиционный анализ»>

Тема: Темы публичных выступлений

Доброе утро,

Ниже приведены темы вашего первого публичного выступления. Время на подготовку – ровно одна неделя. Продолжительность выступления – 10 минут. Вышлите заранее материалы вашего выступления.

Критерии оценки: глубина анализа, конкретные примеры, четкость подачи материала.

Ваши темы:

● Саммер Карсен – «Эмоции как инвестиция: Как эмоциональный интеллект влияет на успех предпринимательских стратегий в современных стартапах»

● Эйвери Флаэрти – «Инвестиционный риск: как управлять неопределенностью на ранних стадиях бизнеса»

● Себастьян Николсон – «Бренд как стратегический актив: как построить бренд, который переживёт основателей»

Исаак Стрейли.

Мои глаза цепляются за каждую строчку письма, особенно за название моей темы. «Эмоции как инвестиция» – это что, намёк? Он что, специально выбрал для меня тему, которая звучит как вызов? Что за чёртова ирония. Я раздражённо закрываю письмо, громко выдыхая. Стрейли явно наслаждается этим – заставлять меня доказывать, что я достойна его предмета и его времени.

Я откидываюсь на спинку дивана, уставившись в потолок. Исаак Стрейли только что бросил мне очередной вызов, подкинув тему, которая звучит скорее как личная провокация. Он хочет проверить, способна ли я справиться с давлением? Что ж, вызов принят. Я покажу ему, что не только выдержу, но и справлюсь лучше, чем он ожидает. Пусть только попробует найти хоть малейшую зацепку, чтобы придраться ко мне.

Я засыпаю стол перед собой множеством распечаток и листов с пометками, которые, кажется, начинают жить своей собственной жизнью. Стрелки на часах неумолимо ползут вперёд, а мой взгляд становится рассеянным, скользя по бесконечным статьям о влиянии эмоционального интеллекта на стартапы. Я потираю глаза, пытаясь сохранить концентрацию, но мысли снова и снова ускользают к лицу Исаака Стрейли, его внимательному взгляду и этому странному тесту, который он мне дал сегодня.

Внезапный настойчивый стук в дверь резко обрывает поток моих мыслей, готовый длиться до глубокой ночи. Я скидываю с себя тёплый плед, вздрагивая от прохладного воздуха, и быстро направляюсь к двери, надеясь, что неожиданный визит не принесет дополнительных проблем. Я распахиваю дверь прежде, чем стоящий передо мной отец успевает постучать вновь.

– Папа! – восклицаю я.

– Я что-то прерываю? – папа с театральным любопытством заглядывает мне за спину, в его глазах мелькают знакомые искорки.

– Серьезно? Сколько можно этим заниматься?

Он явно не собирается оставлять эту тему в покое. Я едва сдерживаю вздох: сколько можно? Я бы с радостью показала ему парня, если бы таковой существовал где-то кроме фантазий моих родителей.

– Как твоя учёба, солнце? – он смеется, притягивая меня в свои объятья.

– Хорошо. До твоего прихода делала работу по бизнесу, которую нужно будет сдать в понедельник.

– Надрала уже зад этой работе? – смеётся он, тепло глядя на меня.

Я издаю преувеличенно тяжёлый стон и драматично закатываю глаза:

– Пап, ты точно слишком стар для таких выражений. Но признаюсь, эта работа надрала зад скорее мне, чем я ей.

– Хочешь сказать, что ты меня записываешь в пожилую группу людей? – он драматично прикладывает руку к сердцу.

– О боже, – я смеюсь, – сама драма в моем доме сегодня.

– Сама удача! – он смеется и разводит руками. – Что за работа? Надеюсь, ничего серьезного?

– Если бы всё было так просто. – Новый профессор буквально беспощаден. Он будто проверяет нас на выносливость, словно мы солдаты на его личном поле боя, – невольно раздражённо добавляю я, чувствуя, как по коже пробегает неприятная дрожь от воспоминания его взгляда.

– Всё настолько плохо? Я могу уйти, чтобы ты закончила, – говорит папа.

В этом весь Омар Карсен. Он никогда не будет настаивать на помощи, когда это может навредить моей учёбе, особенно, зная сколько проблем было со сменой моего профиля в прошлом семестре и скольких людей отцу пришлось напрячь ради этого.

– Не бери в голову, – я решаю не зацикливаться на этом и переводу тему. – Для чего ты здесь?

– Повидаться с дочерью, узнать о её текущих делах, выпить чай.

– И? – я выжидающе смотрю на него.

– Так хорошо знаешь своего старика, – шутит он.

Моему отцу сорок пять, но, несмотря на возраст, он легко заткнёт за пояс многих двадцатилетних парней. Подтянутый, уверенный в себе, с фирменной улыбкой, которая уже много лет сводит с ума молоденьких посетительниц нашего ресторана. Папа ненавидит лишнее внимание, хоть и делает вид, что оно его забавляет. Моя мама любит шутить над папой за ужином, что она даст фору в постеле всем, кто решает положить глаз на моего отца. Бррррр… Пожалуй хватит об этом.

– Кажется ты ещё забыл добавить в свой список порцию комплиментов, за которыми ты приехал ко мне.

Хоть мы и живём с родителями в одном городе, но видимся мы с ними по большей части в ресторане, которому они посвящают всё своё время. Это их совместное дело, которое они открыли, будучи ещё студентами Бостонского университета. А через пару месяцев, после того как они начали полноценную работу над открытием «Le secret», мама узнала, что беременна мной. Это усложнило поставленную задачу, но это было дело, которым они горели. Поэтому, не смотря на все трудности, с которыми им пришлось столкнуться, они стойко выдержали, сделав его самым популярным рестораном Бостона.

– Да, спасибо, что не упустила этот момент, – улыбается он. – К разговору о том, для чего я здесь. Я заехал отдать тебе документы, чтобы ты посмотрела те, которые необходимы для согласования для начала ремонта в отеле, где мы планируем расширяться. Можешь взглянуть на них своим свежим взглядом, вдруг я что-то упустил?

– Где документы? – уверена, что мой взгляд выдаёт моё нетерпение взглянуть на них.

– Я оставил ноутбук в коридоре. Сейчас возьму его, пока ты будешь делать нам чай. Это же тоже один из пунктов, которые нужно выполнить.

Я закатываю глаза.

– Скромность всегда была твоей одной из самых «сильных» черт, – я показываю кавычки пальцами.

Я убираю со стола разбросанные бумаги, пытаясь привести в порядок хотя бы видимость моего хаоса. Внутри снова шевелится тревога: визит отца явно не случаен. Что могло заставить его приехать так поздно? Я бросаю взгляд на часы, стараясь отбросить лишние догадки, и быстро иду на кухню, чтобы поставить чайник. Пускай хотя бы чай сгладит неловкость и моё нарастающее беспокойство.

Пока вода закипает, я вновь мысленно возвращаюсь к Исааку и его странному, специально усложнённому заданию. Почему именно ко мне он испытывает такое недоверие? Почему его раздражает именно моё присутствие? Эти вопросы начинают сводить меня с ума. Похоже, сегодняшний вечер полон загадок и неожиданностей.

Отец возвращается из коридора, неся под мышкой ноутбук и аккуратную пачку бумаг. Его лицо выглядит сосредоточенным, почти серьёзным, что вызывает у меня лёгкое беспокойство. Я наблюдаю, как он устраивается за моим кухонным столом и небрежно кладёт перед собой ноутбук, словно этот жест должен немного смягчить важность предстоящего разговора.

– Вот, посмотри внимательно, – говорит он серьёзным тоном, слегка подтолкнув бумаги ко мне. – Здесь вся предварительная смета и план реконструкции помещения для нью-йоркского филиала. Мне нужно твое непредвзятое мнение.

Я придвигаю к себе документы и внимательно пробегаю глазами по страницам, стараясь не пропустить ни одной важной детали. Цифры, сметы, технические описания захватывают моё внимание, вытесняя тревожные мысли о профессоре Стрейли. Я погружаюсь в работу, чувствуя привычное удовольствие от того, что меня воспринимают всерьез в вопросах, важных для семьи.

– Пап, мне кажется, расходы на кухонное оборудование слегка завышены, – отмечаю я, внимательно сравнивая цифры. – Ты рассматривал альтернативные предложения? Думаю, мы можем сократить бюджет, если изучим других поставщиков.

Отец кивает, задумчиво потирая подбородок:

– Это лучшее из того, что мне предложили на текущий момент. Но если тебе кажется, что есть завышение, мы можем ещё раз проверить альтернативы.

Я киваю, одновременно делая пометки на полях карандашом.

– И посмотри ещё вот здесь, – он разворачивает передо мной ещё один лист, – вопрос с дизайном зала. Мы решили сохранить атмосферу бостонского ресторана, но я опасаюсь, что некоторые детали интерьера не будут вписываться в архитектуру отеля.

Я внимательно изучаю дизайн-проект, отмечая те моменты, которые могли бы выглядеть неуместно.

– Думаю, вот эти элементы, – я обвожу карандашом несколько деталей на эскизе, – лучше заменить на более современные. Это позволит сохранить общую концепцию, но адаптировать её под отель.

Папа одобрительно улыбается:

– Как всегда, твой взгляд оказывается очень кстати. Что бы я без тебя делал, а?

– Вероятно, нанял бы какого-нибудь переоценённого консультанта, – смеюсь я, нарочито закатывая глаза. – Так что считай, что я экономлю твои деньги, – заставляя его театрально вздохнуть и покачать головой.

– Только не это! Я не переживу столько собеседований, если к ним еще добавится поиск консультанта, – шутит он.

Я вновь возвращаюсь к документам, но краем сознания понимаю, что, несмотря на нашу привычную легкость и шутки, папа что-то не договаривает. Что-то важное, что не относится только к бумагам и проектам. Я бросаю на него осторожный взгляд и понимаю, что этот визит может быть далеко не таким простым, каким он кажется на первый взгляд.

Я смотрю на подписи в документах.

– Вы уже подписали документы? – поворачиваясь лицом к отцу, спрашиваю я.

– Да, ещё в пятницу.

Я едва заметно морщусь, когда он упоминает пятницу, воспоминание снова кольнуло меня неприятным холодком. Я стараюсь быстро взять себя в руки и возвращаю голосу нейтральное звучание, прежде чем задать следующий вопрос:

– И вы с мамой молчали об этом всё это время?

– Мы обдумывали варианты, в которых ты могла бы поучаствовать в создании нашей души в Нью-Йорке.

– Что вы предлагаете?

– Разве это не очевидно? – он делает глоток из чашки, ожидая, когда я соединю точки.

– Я не понимаю…

Не может быть. Не может быть, чтобы он и мама предлагали мне заняться проектом изнутри, в то время, как сами останутся здесь.

– Мы хотим, чтобы всем проектом в Нью-Йорке с нашей стороны занималась ты, – мягкая улыбка расцветает на его лице.

Я смотрю на него, совершенно растерянная, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее от внезапного волнения и удивления.

– Ты ведь шутишь сейчас, правда? – голос звучит слабее, чем я хотела бы, выдавая моё замешательство.

Он лишь мягко улыбается, и эта улыбка окончательно сбивает меня с ног.

Я была абсолютно уверена, что, когда дело дойдёт до реализации проекта, родители доверят мне заботу о нашем ресторане здесь, в Бостоне. И даже не представляла, что они могут отправить меня в Нью-Йорк, полностью положившись на моё видение и решения. Это и восхищает, и пугает меня одновременно, потому что теперь на мне будет лежать не просто контроль, а полная ответственность за новый филиал, за всю семью и нашу репутацию.

Отец слегка откашливается, прерывая моё замешательство и заставляя меня вновь посмотреть на него.

– На самом деле мы с твоей мамой долго думали об этом, – говорит он спокойно, но я вижу в его глазах серьёзность, которая заставляет сердце биться быстрее. – Мы решили, что будет правильно, если ты отправишься в Нью-Йорк на полгода в качестве стажёра, чтобы полностью контролировать процесс реконструкции и запуска ресторана. Это будет твоя собственная практика, которая засчитается тебе в университете.

Я широко распахиваю глаза, не веря услышанному. Пульс гулко отдаётся в ушах, и я чувствую, как в груди зарождается странная смесь волнения и страха.

– Полгода в Нью-Йорке? – тихо повторяю я, стараясь убедиться, что правильно поняла его слова.

– Именно так, Саммер. Ты сможешь полностью погрузиться в процесс и применить все свои знания на практике, – голос отца звучит уверенно и спокойно, словно он убеждён, что это лучший выбор для меня.

Я перевожу дыхание, чувствуя, как на мои плечи ложится огромная ответственность. Это не просто проект и не просто стажировка. Это возможность доказать не только родителям, но и самой себе, что я готова к самостоятельным решениям и взрослым задачам.

– Это очень неожиданно, – наконец говорю я, пытаясь скрыть дрожь в голосе. – Но если вы с мамой уверены, что я справлюсь, то я не подведу.

Отец улыбается мягко и тепло, протягивая руку и сжимая мою ладонь.

– Мы в тебе абсолютно уверены, Саммер. Ты всегда оправдываешь наши ожидания. И на этот раз у тебя всё получится.

Я киваю, чувствуя, как внутри меня прорастает новая, непривычная уверенность. Нью-Йорк на полгода – звучит пугающе и невероятно вдохновляюще одновременно. Это будет моё испытание и мой шанс. Я не намерена упускать его.

Глава 7

Исаак

Мой кабинет в университете – это ещё одна точная копия моей жизни. Пространство, где всё четко и ясно, без намёков на беспорядок или случайность.

Стены окрашены в глубокий графитовый оттенок, словно подчёркивая серьёзность моего подхода к делу. Полки вдоль стен идеально симметричны, книги на них стоят ровными, выверенными рядами – от стратегий ведения бизнеса до психологических аспектов лидерства. Ни одного лишнего предмета. Даже растения на окне выглядят так, будто каждое утро проходят строгий отбор: одно и то же расстояние между горшками, никаких пожелтевших листьев, ни единого признака небрежности.

Мой стол, массивный и строгий, сделан из тёмного дерева с гладкой, отполированной поверхностью. Ничего лишнего: тонкий ноутбук, стильный блокнот из чёрной кожи, ручка с тяжелым металлическим корпусом и прозрачный стакан воды, которую я почти никогда не пью, но которая всегда стоит здесь как необходимая формальность. Кожаное кресло, из чёрной гладкой кожи, всегда повернуто спиной к большому панорамному окну – моему единственному компромиссу с открытым пространством и кампусом за ним.

Я стою у окна, глядя вниз на тёмный, пустынный кампус. Тишина кабинета давит, заставляя слышать собственные мысли. И именно сейчас я понимаю: единственный источник беспорядка здесь – это я сам. Это и злит меня больше всего. Я выстроил всё так, чтобы ничто не могло проникнуть внутрь. И всё же проникло. Одно имя, одна студентка – и мой безупречный мир покачнулся. С моими мыслями, которые упрямо возвращаются к ней, с ощущением, что даже это пространство, где я привык быть один, вдруг стало слишком тесным.

В углу стоит небольшая зона отдыха, которая используется редко, скорее для вида: пара кресел строгих форм, между ними столик, на котором никогда не появляются чашки или журналы, хотя они там предусмотрены. Всё это выглядит так, будто ждёт гостей, которые никогда не приходят. Но все что я замечаю за последние недели в Бостоне, что тут все пытаются пробраться внутрь, а это последнее, что мне нужно, тратить время на то, что его отнимает у меня.

И именно в этом безупречном порядке, в этой стерильной тишине я чувствую себя сейчас так, будто единственный источник беспорядка здесь – это я сам. Это и злит меня больше всего.

Конец рабочей недели дает о себе знать. Глаза сухие, в висках стучит глухая боль, будто я смотрел в экран не несколько часов, а несколько суток подряд. Но я игнорирую усталость, продолжая заполнять документы для университета, для отеля, а я еще даже не приступил к тому, чтобы просмотреть присланные Омаром. Я хватаю рукой чашку с кофе, чтобы сделав глоток, понять, что она остывшая, напоминая мне о том, сколько времени я уже провел в этом проклятом кабинете.

Черт.

Я медленно встаю, сжимая холодную чашку, и подхожу к небольшой кофемашине в углу комнаты. Щелчок – и аппарат оживает тихим гудением. Я жду, слушая, как густой аромат свежего кофе заполняет пространство, будто пытаясь вытеснить хаос в моей голове.

Тонкая струйка напитка заполняет чашку, горячий пар поднимается вверх, обжигая пальцы. Я делаю глоток, позволяя горечи кофе вернуть меня в реальность. Но даже этот вкус не способен полностью заглушить тот беспорядок внутри, от которого я не могу избавиться.

Я возвращаюсь к столу, сажусь в кресло и включаю ноутбук. На экране – сотни непрочитанных писем, документы, финансовые отчёты. Всё это должно отвлекать меня, напоминать о контроле, который я так тщательно выстраивал годами. Но сегодня даже эта безупречность выглядит как издевательство.

Именно сегодня мой кабинет – не убежище. Это клетка, где всё напоминает мне о том, кем я пытаюсь быть. И кем, кажется, перестаю быть – с каждой новой встречей с ней.

И прежде, чем я тянусь к новой чаше с кофе, на экране в правом верхнем углу появляется письмо. Мои глаза тут же жадно впитывают то, с чем бы я не хотел сталкиваться сегодня вечером. Точнее с кем.

Саммер.

Моё сердце делает неприятный сбой, как будто специально напоминая мне о том, что это не просто имя на экране. Это моя слабость, мой личный провал

Я не могу удержать себя от того, чтобы тут же не кликнуть по ее письму.

Проявление слабости, Исаак.

Разочарованный голос в моей голове прав, но я игнорирую его, ожидая, пока загрузиться файл с работой, который она прислала. Признаться, я нахожусь в предвкушении от того, что меня ждет в ее работе. И не меньше я ожидаю её выступления, чтобы услышать все это вживую, находясь рядом. Не только потому, что она умна и дерзка. А потому что, возможно, в её выступлении я наконец увижу ту границу, которую должен не пересекать. Или уже пересёк

Как будто единственная причина.

Я откидываюсь на спинку кресла, вытягиваю ноги под столом и начинаю читать.

На мгновение мой взгляд задерживается на её имени в заголовке, словно уже сейчас я могу услышать её голос – уверенный, чуть резкий и всегда чуть более дерзкий, чем нужно.

Читаю первые строки и чувствую, как уголки губ непроизвольно поднимаются вверх. Она начинает дерзко, даже провокационно, но аргументирует так чётко, что придраться не к чему. Каждое предложение словно бросает вызов, заставляя меня замедлиться и перечитывать некоторые места дважды.

В её словах нет привычной для студенческих работ осторожности, зато есть бесстрашие, есть ясность мысли и… эмоции. Живые, настоящие, почти осязаемые. Я ощущаю, как мои пальцы непроизвольно сжимаются сильнее, удерживая лист бумаги, будто её слова могут вырваться наружу.

Сердце учащается. Злость начинает закипать внутри. Потому что это хорошо. Слишком хорошо. Тема – эмоциональный интеллект. Аргументы – нестандартные. Стиль – смелый, честный.

Я поднимаю глаза, на секунду отвлекаясь от текста. Тишина кабинета кажется сейчас особенно острой. И это странное, непривычное чувство, будто я только что прикоснулся к чему-то, к чему не должен был прикасаться.

Она не просто способна. Она опасна. Потому что её честность – заразна. Потому что я слышу её голос в каждом абзаце. Потому что это не просто текст – это пульс.

Я снова опускаю глаза к её работе. Саммер Карсен только что снова перевернула правила игры, в которой я привык выигрывать. И худшее в этом то, что мне это нравится.

Кабинет кажется сегодня особенно тихим. Я сижу за столом, глядя на список работ студентов передо мной. Названия файлов сливаются в единую массу, но один из них выделяется так, словно бросает мне вызов. Эмоции как инвестиция… Тема Саммер Карсен.

Я открываю файл. Взгляд скользит по её последнему абзацу, и я снова чувствую это раздражение, которое уже давно поселилось во мне. Что-то, что я старательно прячу даже от себя самого. Чёткие, уверенные, и как будто несущие в себе скрытый вызов слова.

Неожиданно дверь в кабинет открывается, и внутрь входит мистер Дуглас. Его появление всегда сопровождается каким-то внутренним напряжением, будто он знает обо мне больше, чем я позволяю.

– Вечер добрый, Исаак, – он произносит с привычной для себя иронией и подходит ближе, любопытно заглядывая в экран моего ноутбука. Улыбка тут же пробегает по его лицу.

Вечер в компании Дугласа точно не входил в мои планы. Но большинство моих дел идут не по плану после того, как я переехал в Бостон. Он хватает стул около шкафа и ставит его рядом со мной, словно собираясь обсудить что-то важное. Я сдерживаю раздражение, когда он берёт одну из работ со стола, точно зная, какую именно он выбрал.

– Саммер Карсен, – он почти напевает её имя, пробегая глазами по строкам. Я чувствую, как напрягаются мышцы на моём лице, выдавая меня сильнее, чем я бы хотел.

Он чуть усмехается, делая паузу, будто выбирая слова, а затем сухо замечает:

– Она умна. И, похоже, ты её недооцениваешь.

Я резко смотрю на него, слова застревают в горле, но я не позволяю им прорваться наружу. Я слишком хорошо знаю Дугласа, чтобы понять – его слова не случайны. Он хочет реакции. А я не хочу давать ему то, чего он добивается.

Но моё молчание, кажется, говорит за меня больше, чем любые слова. Я вижу в его глазах мимолётную вспышку триумфа, словно он получил именно ту реакцию, на которую рассчитывал.

– Почему ты так уверен, что я её недооцениваю? – мой голос звучит слишком резко, даже в моих собственных ушах.

Дуглас медленно поднимает глаза, и в его взгляде я читаю слишком много – насмешку, понимание, снисхождение.

– Потому что, Исаак, – он выдыхает, как будто объясняет очевидную истину ребёнку, – только ее работа за последние недели заставила тебя остановиться и думать. А тебя редко кто может заставить замолчать.

Я невольно сжимаю пальцы, пытаясь сдержать вспышку гнева. Он задел меня – это очевидно нам обоим. Но Дуглас не позволяет мне ответить, резко поднимается со стула, распахивает дверь и останавливается на пороге.

Его голос звучит тихо, но отчётливо, и каждое слово врезается в меня, словно лезвие:

– Не теряй того, кто заставляет тебя слушать, а не говорить.

Дверь закрывается за ним, оставляя после себя звенящую тишину, и я остаюсь наедине с эхом его слов, которое никак не хочет утихать внутри меня.

Раздражение растёт, превращаясь во что-то глубже, острее. Я смотрю на работу Саммер, открытую передо мной, и сжимаю кулаки, осознавая, что он прав. Но признать это – значит признать собственную слабость.

Я отбрасываю листок на стол и резко встаю, подходя к окну. Внизу горят редкие фонари, и тени играют в бесконечную игру на асфальте. Я не должен позволять кому-то вроде неё или Дугласа нарушать мой покой.

Но покоя уже нет. Он исчез в тот самый момент, когда Саммер Карсен вошла в мою аудиторию. И хуже всего, что я сам позволил этому случиться.

В голове вновь всплывают слова Дугласа. Я пытаюсь избавиться от них, оттолкнуть, но они возвращаются с ещё большей силой. Он слишком точно уловил суть моих сомнений, хотя я и не хочу признавать их.

Подхожу обратно к столу и медленно прохожусь глазами по экрану ноутбука, написанному ее мыслями. Мягкость слов бумаги противоречит жесткости моего настроения. Как будто она намеренно выводила каждое слово так, чтобы оно въедалось в моё сознание.Кабинет кажется сегодня особенно тихим. Я сижу за столом, глядя на список работ студентов передо мной. Названия файлов сливаются в единую массу, но один из них выделяется так, словно бросает мне вызов. Эмоции как инвестиция… Тема Саммер Карсен.

Я остаюсь один. Тишина кабинета словно сгущается вокруг меня, превращаясь в осязаемое давление, от которого невозможно избавиться. Я резко встаю из-за стола, словно физическое движение может стряхнуть с меня тяжесть собственных мыслей, и медленно подхожу к окну.

Снаружи уже темно. Кампус погружен в ночь, подсвеченный лишь редкими фонарями. Я наблюдаю, как одинокие фигуры студентов исчезают в сумраке, унося с собой свои надежды, мечты, страхи. Я всегда держался в стороне от их жизни, оставаясь наблюдателем, не позволяя себе быть вовлечённым. Но теперь…

Теперь что-то изменилось.

Я вновь вижу перед собой её глаза – вызывающие, дерзкие, одновременно наполненные чем-то таким, чего я не могу разгадать. Вспоминаю её голос, ясный и уверенный, который звучал так отчетливо в аудитории, что на мгновение казалось, будто мы находимся в комнате одни. И её смех – живой, настоящий, искренний, который эхом отдавался в моей памяти, даже когда я старался его забыть.

Я пытался выстроить стены. Стены, которые всегда защищали меня от любых нежелательных эмоций, от любой уязвимости. Но она проходит сквозь них. Не громко. Не с криком. Просто – идёт, спокойно и уверенно, а я, вместо того чтобы остановить её, медленно отступаю, позволяя ей занять то место, которое я никому не позволял занимать.

Что со мной происходит?

Я раздражённо провожу ладонью по лицу, пытаясь прогнать её образ, но вместо этого снова оказываюсь в воспоминаниях о клубе. О том, как она стояла рядом, глядя прямо на меня, и как её взгляд заставлял меня забывать обо всём. Это была не просто студентка, которую я должен был обучать. Это была женщина, способная разрушить все мои тщательно выстроенные защиты, даже не прилагая к этому особых усилий.

Взгляд вновь падает на её работу, лежащую на столе. Я не могу сопротивляться, снова беру листы в руки и перечитываю её слова. Это не просто ответ на задание. Каждое предложение будто написано специально, чтобы задеть меня, проникнуть глубже, чем ей положено.

Я раздражён, но причина моего раздражения не в ней. Нет, причина во мне самом. В том, что я позволил ей приблизиться настолько близко, что теперь уже не могу вытеснить её из своих мыслей. Я никогда не позволял себе терять контроль, а теперь…

Теперь контроль ускользает из моих рук.

Я делаю глубокий вдох и медленно выдыхаю, пытаясь обрести равновесие. Но как можно сохранять равновесие, когда каждый её взгляд, каждое слово выбивает почву из-под ног?

В глубине души я чувствую зарождающуюся уязвимость. Чувство, которое я так тщательно избегал всю жизнь. Чувство, которое я ненавижу, потому что оно делает меня слабым. Но ещё сильнее ненавижу себя за то, что начинаю нуждаться в этом чувстве.

– Чёрт, – шепчу я сам себе, закрываю файл с ее работой, словно в попытке избавиться от неё, хотя знаю, что это бесполезно.

Она уже вошла слишком глубоко.

Снова глядя в окно, я чувствую, как гнев и фрустрация перемешиваются с чем-то другим – чем-то более глубоким и болезненным. Я устал бороться с этим, устал притворяться, что мне всё равно. Я не знаю, чего я хочу от неё, но знаю точно: она заставила меня слушать, думать и чувствовать.

Именно поэтому я злюсь больше всего на себя. На свою слабость. На свою неспособность выгнать её из мыслей, изгнать её из своей жизни, вернуть привычный мне покой и контроль.

Но сейчас, стоя в этой темноте и глядя на пустеющий кампус, я понимаю, что, возможно, поздно. Стены уже рухнули. И восстановить их будет гораздо труднее, чем мне хотелось бы признать.

Кабинет снова кажется слишком тихим. Поздний вечер уже давно прогнал всех студентов домой, оставив меня наедине с мыслями, от которых нет спасения. Я открываю ноутбук и автоматически начинаю печатать ответ на работу Саммер, намереваясь быть кратким, профессиональным, объективным.

От: Исаак Стрейли: <istraily@boston.edu>

Дата: пятница, 5 октября, 20:54

Кому: Саммер Карсен: <drid@boston.edu>

Тема: Re: «Эмоции как инвестиция: Как эмоциональный интеллект влияет на успех предпринимательских стратегий в современных стартапах»

Саммер,

Твоя работа имеет несколько сильных аргументов, но…

Останавливаюсь. Смотрю на экран, и буквы начинают плыть перед глазами. Почему так сложно выразить простую мысль? Потому что мысль не простая.

Я стираю текст, начинаю заново:

«Твои идеи заслуживают внимания, хотя ты всё ещё слишком много внимания уделяешь эмоциям, а не фактам…»

И снова останавливаюсь. Снова стираю.

Это не то, что я хочу сказать. Или, может быть, не то, что я должен сказать?

Я снова набираю:

«Ты выделяешься среди студентов своим подходом, который сложно игнорировать…»

Тут же ощущаю, как пальцы застывают над клавиатурой. Что я делаю? Что я пытаюсь ей доказать?

Вздохнув, стираю и этот текст.

Слова Дугласа звучат эхом в голове: «Не теряй того, кто заставляет тебя слушать». И раздражение снова нарастает во мне, как прилив, который я не могу остановить.

Я снова начинаю писать, пытаясь вернуть контроль:

«Саммер,

Твоя работа была хорошо написана, однако постарайся быть более объективной и меньше полагаться на личные переживания…»

Но даже эти слова звучат лживо, словно я пытаюсь убедить самого себя в чём-то, во что уже не верю.

Мои руки нервно сжимают край стола. Слова, которые я пытаюсь донести, не соответствуют моим мыслям. Они фальшивы, холодны, бездушны. Они такие, каким я всегда хотел быть – но уже не могу.

Я пытаюсь заставить себя набрать ещё одно предложение, строгое и чёткое, как привык, но вместо этого на экране появляется:

«Ты заставляешь меня задумываться о том, о чём я давно забыл. Ты делаешь это настолько естественно, что…»