Зыбучие пески

© Кира Лобо, 2026

ISBN 978-5-0069-1964-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀Для тех, кто со мной в одной лодке.

⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀Возьмите себе этот жилет.

⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀Надеюсь, мы не утонем.

Если бы мы жили в другом месте,

мы бы писали другие песни.

25/17

Глава 1. Вася

– Да где этот грёбаный вход?!

Навигатор указывал на дом, в котором около миллиона дверей. Половина из них с домофонами – жилые подъезды. Остальная половина – непонятно что. Вывески либо с наркоманскими неразборчивыми названиями, либо вообще отсутствуют. Ну кто так строит?!

Толкая подряд всё, что свободно открывается, я наконец нашёл искомое. Некоторые из присутствующих обернулись на звук открывающейся двери.

Я представлял себе это немного иначе. Большой зал, в центре которого замкнутым кольцом стоят стулья. На одном из них восседает наигранно-радостный «главарь», а все остальные держатся за руки, выкрикивая что-то вроде «мы счастливы» или «жизнь прекрасна». Вдоль стен расставлены столы, накрытые цветочными скатертями и усыпанные разнообразными канапе. На фоне расслабляющая медитативная музыка.

Всего этого не было. Вопреки моим ожиданиям, всё выглядело совсем не так.

Небольшая комнатушка, с хаотично расставленными стульями в два ряда. Половина из них пустые. В углу грязный кулер с водой. Пять человек сидят максимально далеко друг от друга. Из-за крошечных размеров комнаты это максимальное расстояние составляет один-два пустых стула. Чтобы быть ещё дальше, почти все присутствующие сжались, обхватив себя руками. Напротив них – примерно на расстоянии вытянутой руки – сидит женщина с какой-то брошюркой в руках. Из фоновой музыки только звук переворачивающихся страниц и неловкое покашливание с разных сторон. И никаких тебе «я Олег, и я алкоголик» и дружного «приве-ет, Оле-ег».

Врут во всех этих фильмах, получается.

На заднем ряду около стены сидел мужчина. Единственный, кто не сжимался и как будто чувствовал себя уверенно. К нему я и подсел. Отчасти из-за того, что он не был похож на психа. Но скорее всего мой выбор основан на том, что других мужчин здесь нет. Не считая того полупокера с длинной чёлкой в другом конце комнаты. Да и вообще редко встретишь мужчин на такого рода мероприятиях.

Моему соседу на вид лет пятьдесят. А то и больше. Об этом говорили его старпёрская рубашка, седина на висках, мелкие морщины вокруг глаз и две глубокие между бровей. Чёрт! Надо бы поменьше хмуриться, а то лет через двадцать обзаведусь такими же. Я расслабил лицо и потёр точку выше переносицы. Вдруг поможет.

Мужик уставился на кураторшу, будто внимательно слушал, и крутил обручальное кольцо. Я машинально – мизинцем и большим пальцем – поправил своё.

Бросив рюкзак на соседний стул, я пригляделся к остальным. Первая на глаза попалась девушка в свитере. На улице плюс двадцать два, какой свитер? Она натянула рукава на сжатые кулаки. Наверняка одна из тех чокнутых, кто режет себе руки.

В её ряду сидит тот подросток с длинной чёрной чёлкой и широкими, спущенными чуть ли не до колен джинсами. Ну, собственно, тоже типичный представитель.

Оставшиеся две женщины были противоположностями друг друга: одна из них нервно обкусывала кожу на пальцах и качала ногой. Серая мышка. Такой легко затеряться в толпе. Да и без толпы на неё сложно обратить внимание. Её голова, по всей видимости, давненько не встречалась с расчёской.

Вторая – накрашенная, я бы даже сказал, размалёванная. В длинном обтягивающем платье в цветочек. Как будто на Премию Муз-ТВ припёрлась, ей-богу. Сложив на животе руки, она рассматривала свои разноцветные ногти и раскачивалась. Выглядело так, будто она находится здесь не по доброй воле.

Я развалился на дешёвом пластиковом стульчике и рассматривал окружающих, скрестив руки на груди и закинув ногу на ногу. Да, господа психологи, в максимально закрытой позе. Всё-таки я не один из них.

– В нашем полку прибыло? – мужской голос вырвал меня из наблюдений.

– Я журналист, – отрезал я, – пишу про психов. Здесь я просто собираю информацию.

Он только усмехнулся. Может, он тоже? А может, я не первый говорю это?

– И так, нас наконец-то чётное количество, – произнесла женщина с брошюрой. – Значит мы готовы к следующему упражнению.

Звучит как-то стрёмно. Для чего ей может понадобиться чётное количество человек? Чтобы не тратить зря патроны в двустволке?

– Давайте разобьёмся на пары, и я объясню, что делать.

А что тут объяснять? Прижаться друг к другу поплотнее, склонив головы, чтобы удобнее было целиться, и не рыпаться.

Она встала со своего места и указала, кто кому достанется. Чокнутую с полупокером, мышку с размалёванной. Меня, естественно, объединили с мужиком, сидящим рядом. Доставай уже своё ружьё, подруга!

– Вы сейчас должны сесть спиной друг к другу так, чтобы ваши спины полностью соприкасались. Как будто вы – одно целое.

Я ждал продолжения, но его не было. Тишину нарушали только шуршание наших тел и скрежет пластиковых ножек по уложенному плиткой полу. Мы стали медленно двигать стулья, пересаживаться, поворачиваться. Странное упражнение. А что, если у кого-то горб? Второму придётся проявить гибкость. А если горб у обоих? Вроде у моего напарника горба нет. Уже хорошо.

– Ну и чё дальше? – спросил я.

Кураторша приложила к губам указательный палец. Понял, молчу.

Не знаю, сколько мы так просидели. В какой-то момент мне стало тепло. Нет, в комнате было тепло и до этого, лето же за окном. Я почувствовал тепло внутри. Будто зашёл домой с мороза и сходу бахнул стопку водки. Что за сатанистские фокусы?

– А теперь, не отрываясь, возьмите своего напарника за руки.

Мы со стариком неловко сцепили руки. От этого я вообще размяк. Спина расслабилась, как будто теперь можно на кого-то опереться. Руки наполнились силой, как будто теперь кто-то поддерживает. Давненько я не чувствовал ни опоры, ни поддержки. Ни тепла. Интересно, остальные чувствуют сейчас то же самое?

– Александр, – моя «пара» протянула мне руку. Я пожал её.

– Вася.

Глава 2. Саша

Нужно собрать новую систему. Последняя меня подвела. Витя прав: Рубин – фуфло, надо было ставить на Торос.

Я уже несколько дней прихожу в себя после этого позора. 2:6 и вся система полетела к чертям. Ну куда это годится? Лучше бы я выбрал систему «два из четырёх». Дурак.

В следующий раз подстрахуюсь экспрессами, надо только всё просчитать. Пока не пойму, Витя настолько хорош в анализировании или ему просто везёт? Попробую ради эксперимента продублировать его ставки.

Я бросил взгляд на настенные часы. Сколько там до конца осталось?

С грохотом раскрыв дверь, в наш зал ввалилась девушка. Она раздражённо чертыхалась.

Соседнее свободное место было завалено моими вещами. Я почему-то решил, что из всех пустых стульев, она выберет именно этот. Когда девушка приблизилась, я уважительно сгрёб их к себе на колени, и она плюхнулась рядом.

Я стал внимательно её рассматривать. Она резко откинула волосы назад, глубоко вдохнула, хрустнула всеми пальцами на руках и уставилась на окружающих, принципиально игнорируя меня. Она напомнила мне мою жену: показательно жёсткая, закрытая, скептичная. Её движения были широкими, быстрыми, кричащими «это моё пространство, не подходите ко мне». После обозначения своей территории она приняла закрытую позу.

Пока куратор читала лекцию, моя соседка комментировала себе под нос грубыми замечаниями. В прошлый раз мы слушали душещипательную историю вон той дамы, что грызёт пальцы, о её постоянных неудачах в личной жизни. Сегодня в очередной раз речь зашла о том, что большинство наших подсознательных травм, создающих проблемы в настоящем, тянутся из далёкого детства и отношений с родителями. На этом моменте моя соседка сжала губы, вздёрнула глаза к потолку и дважды моргнула. Вот-вот расплачется. Один в один моя Яна. Неужели у таких молодых и красивых тоже бывают проблемы?

Мне уже достаточно лет, поэтому я знаю, что нужно делать, чтобы не дать человеку разразиться слезами.

– В нашем полку прибыло? – Обратился я к ней. Она резко шмыгнула носом.

– Я журналист, пишу статьи про психов.

Её брошенный на соседний стул рюкзак был раскрыт, и из него торчала помятая пачка амитриптилина. Я едва заметно вскинул брови. Кто-то ещё выписывает трициклические? Смело. Мне казалось, уже весь мир перешёл на СИОЗС. Я усмехнулся, но промолчал.

Когда куратор разбила нас по парам, я решил, что познакомиться не помешает.

– Александр, – я протянул ей руку. Она бодро, даже как-то по-мужски, пожала её.

– Вася.

Первым делом мне захотелось спросить, почему она выбрала именно такую форму. Ведь Василиса – красивое и редкое имя. Но интуиция мне подсказывала, что не стоит.

– Прекрасная или премудрая?

– Шутки за триста?

Эта дерзкая манера почему-то ни капли не отталкивала. Скорее наоборот, забавляла и пробуждала интерес. Давненько мне не доводилось искренне улыбаться, но, глядя на Васю, я не мог остановиться это делать. Меня охватило чувство ностальгии. Я просидел с этим приятным теплом всё оставшееся время. По окончании сегодняшней встречи тёплую спину удаляющейся Василисы я провожал с улыбкой.

Когда я сел в машину, часы показывали только полдень. И что прикажете теперь делать? Не идти же домой в таком хорошем настроении. Я решил заехать в «Триггер». С проверкой, так сказать.

Сегодня выходной, поэтому небольшая парковка у магазина забита. Моё место, само собой, пустое. Я не люблю подобную привилегированность, но мои ребята в один голос утверждают, что каждый раз кружить по двору в поисках места для меня «не по статусу». Молодёжь. Что с них взять?

У моих ребят в оружейке плавающий график. Я не контролирую, как они там работают – полностью им доверяю. Амир работает со мной почти с самого открытия. Когда я ухожу, всегда оставляю его за главного. За восемь лет он ни разу меня не подвёл. Хороший парень.

Пока я протискивался сквозь мужчин, столпившихся у стеклянных витрин, узнал среди них Алексея. Он часто приходит, но никогда ничего не покупает: только смотрит, расспрашивает. Мне нравится вести с ним беседы, но сегодня он казался угрюмым, и я не стал к нему подходить.

За кассой стоял Костя. Высокий, улыбчивый. Со стянутыми в хвост русыми волосами, какими-то мелкими коричневыми камнями на шее и в рубашке мятного цвета с закатанными рукавами, чтобы было видно его татуированные предплечья. Он поздоровался и протянул мне руку. Несмотря на свои двадцать семь, рукопожатие у Кости крепкое.

– Амир здесь?

– В подсобке.

Амир внешне – полная противоположность Кости. Ниже меня на полголовы, худощавый, с чёрными густыми волосами, спадающими длинной чёлкой на глаза. Он откидывал её резким движением головы.

Амир жал руку так, будто забирал своё. Настойчиво, сильно, чуть подавшись вперёд. Если Костино рукопожатие ощущалось как уважительный ответ, то Амир своим этого уважения требовал.

Когда я был примерно в их возрасте, в нашей компании рукопожатие многое значило. Оно говорило о тебе всё. Меня забавляли те мальчишки, которые устраивали из этого какое-то соревнование. Кто сильнее сожмёт руку. Первый день решили начать отжиматься, а теперь возомнили себя качками и пытаются доказать всем, что что-то из себя представляют. Смешные. С тех пор я всегда обращаю внимание на это, сразу делаю выводы о человеке. Я и этих двоих на работу взял исключительно по тому, как они пожали мне руку при первой встрече.

– Много посетителей сегодня. Это же хорошо, – сказал я, наполовину вопросительно.

Амир молча качнул головой и развернул ко мне экран монитора. На нём были какие-то графики. Я ничего не понимал, но взялся за подбородок и стал задумчиво разглядывать картинку. Не по статусу спрашивать, что это.

Амир ткнул пальцем в левый верхний угол экрана.

– Это – общая прибыль на конец 2010 года. А это, – он переместил палец по диагонали вниз, – конец прошлого года.

Ладно, я не дурак. Дальнейших объяснений не требовалось.

– Наконец настали спокойные времена, и людям больше не нужно оружие? – я пытался разрядить обстановку. Амир не отреагировал.

– Я предлагаю убрать витрины из маленького зала, нам не по карману арендовать такую площадь.

Я согласно кивал. Как же я не люблю со всем этим разбираться! Без Яны дела идут сложнее. Что бы я делал без моего драгоценного Амира?

Представить не могу, сколько сил вложила моя жена, чтобы это колёсико закрутилось. В ней было столько решимости, что мне иногда становилось не по себе: всё-таки в нашей семье мужчина я. И путь через тернии прокладывать мне. Но всё, что я делал – старался от неё не отставать.

Наверное, Янино упорство подстёгивалось той же дырой в душе, из-за которой меня совсем сбило с ног. Настолько по-разному мы отреагировали на одно и то же событие. Мне хотелось просто лечь и умереть. А ей – посвятить себя новому детищу. И у неё, в отличие от меня, задуманное получилось.

– Это обязательно решать сегодня? Голова просто квадратная.

Амир молча развернул монитор обратно и стал перебирать какие-то бумажки. Какие-то! Стыдно признать, но я понятия не имею, что он там смотрит.

Чтобы показать своё участие, я схватил первую попавшуюся папку и стал вчитываться. Ни черта не понял. Оторвавшись от неё, я заметил, что Амир недоверчиво переводит взгляд с меня на папку и обратно. Я медленно положил её на место. И это владелец оружейного магазина. Позорище!

Не могу же я заехать на десять минут и просто уйти. Поэтому я вышел из подсобки, заложил руки за спину и с важностью гуся прошёлся по залу. Алексей заметил меня и поздоровался кивком. Я кивнул в ответ. Сегодня он рассматривал витрину с пневматическими пистолетами. Что странно, потому что обычно он интересовался охотничьими ружьями.

К витринам в маленьком зале почти никто не подходил. Да там и смотреть было не на что. Разноцветные перцовки и парочка шокеров. Девчачьи игрушки. Их отсутствие и впрямь никто не заметит.

А с другой стороны, уменьшение торговой площади звучит как начало конца. Передо мной со скрещенными руками на груди возник образ Яны, разочарованно качающей головой. Она просила сделать всё, чтоб магазин остался на плаву. Но вот прошло почти десять лет, и я понимаю, что не сдержал слово.

Я стыдливо опустил глаза и покрутил обручальное кольцо.

Многие говорили мне, что кольцо уже носить не нужно. Что его надо продать, отнести в ломбард или переплавить во что-то другое. Но если я его сниму, это будет означать, что я смирился с тем, что Яны больше нет. А с этим невозможно смириться.

Я не отпускал её. Все двадцать лет, что мы были вместе, мне приходилось её удерживать. И от этой привычки было сложно избавиться.

Последние тридцать лет я каждое утро наливаю в одну чашку кофе, в другую – чай. Ставлю их на стол друг напротив друга. Последние десять из них чашку с остывшим чаем я выливаю в раковину.

Раз в неделю я меняю постельное бельё, в том числе и наволочку на Яниной подушке. Каждый вечер перед сном я обязательно взбиваю обе подушки. Если я не повторю этот свой ритуал, я не смогу уснуть.

В моём стаканчике в ванной стоят две зубные щётки. Когда та, которой я не пользуюсь, засыхает, я покупаю новую – точно такую же.

Все эти мелочи создают атмосферу Яниного существования в стенах дома. Мне становится не так одиноко, когда я натыкаюсь на какие-то вещи, напоминающие о ней.

По этой же причине, снимая кольцо перед душем, потом я обязательно надеваю его обратно.

А если обручального кольца на мне не будет, незримое присутствие моей жены испарится.

Глава 3. Лёня

– Попадёшь с первого раза – с меня пиво.

Ярик протянул мне нож. Серебристого цвета, увесистый, не складной.

Ребята подбадривающе загалдели.

Я несколько раз видел, как Ярик кидает ножи в нарисованную на стене мишень. Он всегда попадал в центральный красный круг. На фоне смешавшихся голосов я пытался вспомнить, как он это делал. По-моему, как-то так брал за лезвие и подворачивал кисть. Или не подворачивал? Блин.

– Давай!

– Не ссы!

– В десяточку!

Я прицелился и замахнулся. Кто-то засвистел. Попасть в центр мало, надо ещё чтоб нож жёстко засел в деревяшке. Чем больше усилий придётся приложить, чтобы его вытащить, тем круче. Задержав дыхание, я швырнул нож со всей силы.

Маленький металлический засранец подставил меня. Он даже не прикоснулся лезвием к стене. Ударившись сантиметров за двадцать от мишени, нож отскочил в сторону. Глумливый ржач накрыл меня с головой.

– Косой!

– Лошара!

– Акела промахнулся!

Опустив глаза, я ушёл в конец толпы. Вовка хлопнул меня по спине.

– Бывает.

Меня бесит, что девчонки тоже заржали. Сами небось даже до стены бы не добросили!

Нож был один, его кидали по очереди. В мишень попадали не все. Но каждый раз лезвие застревало в досках. Где они все этому научились?! Надо будет пролезть сюда ночью, потренироваться. Осталось придумать, где надыбать такой нож.

К вечеру начало холодать. Брать с собой куртку или свитер у нас не принято. Как пришел днём, так и ходи. Нельзя замечать, что стало прохладно. Бытует мнение, что мёрзнут только девчонки и соплежуи. Я сделал вид, что у меня развязались шнурки. Спина – самая большая мышца в теле, если её разогреть, сразу станет теплее. Я несколько раз наклонился к кроссовкам. Вроде никто не заметил.

Сегодня в нашем сарае собралось восемь человек. Шесть пацанов, две девчонки. Из моей школы только Вовка. Девчонок я вообще впервые вижу. Не знаю, как их зовут. Со мной они не разговаривали.

Не, я их понимаю. Девчонки любят таких, как Ярик. А таких, как я, никто не любит. Они крутились вокруг него и хохотали. Ярик курил Парламент. Пил больше всех. Генерировал какие-то новые матерные слова прямо на ходу. Я каждый раз офигевал над их оригинальностью. Вот как он это делает?

Он всего на три года старше меня. Так почему он такой здоровый?!

Каждый раз, когда он попадал в цель, все восторженно визжали. Девчонки хлопали.

– Лёнчик-пончик, твоя очередь!

Чёрт! Ещё раз этого позора я не выдержу.

– Да не, я пойду покурю.

– Что такое, Лёнчик-пончик? Мама не разрешает играть с ножиком?

И снова волна ржача. Скоты.

Я сделал вид, что не заметил и вышел. Вовка вышел вслед за мной.

Мы молча покурили, и Вовка сказал, что собирается домой. Это мой шанс! Если я буду ещё и домой уходить первым, меня вообще загнобят. Попрощавшись со всеми, мы с Вовкой разошлись по домам.

Если честно, домой не хотелось. Но мне больше некуда пойти. Я остановился у своего подъезда и поднял глаза. В нашем окне на кухне горел свет. Значит мать дома. В соседней комнате света не было, но я разглядел мигание телевизора. Хреново. Значит отец тоже дома.

Я достал из кармана старые ядрёные духи, побрызгал ими шею и руки, закинул в рот три подушечки мятной жвачки. Теперь можно подниматься.

В нашей квартире две комнаты: родительская и моя. Гостиной у нас нет, потому что мы не очень гостеприимная семейка. Если кто-то и приходит, то сидит на кухне. Обычно с отцом. Обычно бухают. Мы с матерью прячемся по комнатам или уходим из дома.

Чтобы попасть в мою комнату, нужно пройти через родительскую. Я решил не испытывать судьбу и остался на кухне.

Пару раз мне доводилось ночевать на кухонном диванчике. Может и сегодня придётся.

Мать что-то готовила. Как всегда. Я её понимаю. Чтобы не делить одно пространство с отцом у неё только два варианта: готовить или убираться. От уборки устаёшь, а готовка – это просто. Нарезал продукты, закинул в кастрюлю и жди пока приготовится. Если кто-то пристаёт, встаёшь у плиты и мешаешь. Идеально же.

– Чё так долго? Я жрать хочу! – от голоса отца мы с матерью вздрогнули. Несмотря на своё крупное туловище, передвигался он бесшумно. На нём была грязная тельняшка и растянутые спортивные штаны. Когда он перевёл бешеный взгляд на меня, я напрягся.

– А ты где шлялся? Уроки сделал?

– У меня… к-каникулы.

– А чё сразу не сказал?

– Так… я на прошлой неделе говорил.

Отец отвесил мне подзатыльник.

– А ну не хами!

Почему взрослые постоянно говорят эту фразу? Причём это всегда не к месту. «Вы не правы» – «Не хами»; «Я не хочу» – «Не хами»; «Мне кажется, должно быть по-другому» – «Не хами». Просто универсальный ответ.

– Я правда говорил, мам, скажи!

– Говорил. Ты, Лёш, наверное, забыл просто.

– Вы чё, спелись?! – заорал он.

Отец схватил чайник с плиты и швырнул в нас. Мы с матерью отпрыгнули в разные стороны. Облитые кипятком обои мгновенно вздулись.

– Хотите сделать из меня идиота? Ни хрена у вас не выйдет!

Он достал из холодильника очередную бутылку пива и тяжёлой походкой ушёл обратно. Рухнув на кровать, он крикнул:

– Как будет готово, принесёте!

Я прошмыгнул к себе. Закрыл дверь и, казалось бы, должен расслабленно выдохнуть, но нет. В этом доме невозможно чувствовать себя в безопасности. Даже в отдельной комнате. Даже за закрытой дверью. Даже во сне.

Отец, конечно, никогда не был белым и пушистым, они с матерью постоянно собачились. Точнее не так. Он орал, брызгая слюной; скручивал, толкал, кидал в неё предметы. Мать хавала. Никогда не сопротивлялась, никогда не давала отпор. Все эти склоки происходили у меня на глазах с самых первых дней жизни. Сознательно я этого не понимал – слишком маленький был. Но бесследно для меня это не прошло: как оказалось, подсознание помнит всё.

Парализующий страх от повышенного голоса у меня где-то под кожей, в крови. Я чувствую мгновенный выброс адреналина по всему телу, едва отец шевельнет ноздрями. Я только думаю об этом, а у меня уже волосы на руках встают дыбом.

Помню, читал в интернете, что мурашки это что-то вроде защитного механизма, как когда у ежей и дикобразов поднимаются иголки. Чтоб не трогали, не приближались. Жаль, что мои пушковые волоски далеки от ежовых колючек.

Мне всегда было интересно, есть ли у матери хоть какие-то защитные механизмы?

Но может они ей и не нужны. Отец никогда её не бил по-настоящему. Для этого у него был я.

После того, как он вернулся, мы с матерью стали жить в вечном ожидании взрыва. Большая часть этих осколков доставалась мне. Что-то прилетит в голову. Что-то по спине. Или по лицу. А может по самооценке и самоуважению. Это всегда сюрприз.

Оттого я ненавижу чёртовы сюрпризы.

Я включил компьютер и через режим инкогнито зашёл на сайт по сохранённой ссылке.

Глава 4. Вася

Кажется, с возрастом инстинкт самосохранения обостряется. Помню, раньше я мог бегать по крыше многоэтажки, играя в салочки с такими же отбитыми, как я. Хохоча и перескакивая через парапеты.

А сейчас мне пришлось себя уговаривать, чтобы подойти к краю.

Пока я стучал пятками по внешней стороне дома, солнце слегка припекало мне голову. Сидеть вот так было стрёмно, и я откинулся на локти. Покрытие впивалось точками в кожу. Если вы никогда не бывали на крыше, знайте, что тут такая же поверхность, как на современных детских площадках. Вот эти резиновые спрессованные кусочки. Долго так не просидишь.

Если попытаться разглядеть машинки и человечков, они такие малюсенькие. А я как будто такой большой. Я не удержался и процитировал вслух Маяковского:

Я усмехнулся и не договорил. Ладно! Время идёт. Я достал из кармана шарик и перелил в него воду из бутылки. Отпустив его, я начал считать. На землю шарик плюхнулся спустя 3 секунды.

Нет, всё же мне хочется знать поточнее. И так, высота здания тридцать метров. Вес шарика – один килограмм. Какая там формула-то? Корень из высоты, делённой на вес? А, нет, сначала высоту умножаем на два. Несложные расчёты получаются. Тридцать умножаем на два и делим на один. Или всё же килограммы надо перевести в граммы? М-да, хорошо, что Елена Павловна не слышит этого позора.

Корень из шестидесяти равен 7,75. Что-то не сходится… Либо у меня сильно сбит внутренний метроном, либо я всё же напортачил с формулой. Не мог же я так сильно ошибиться.

Мои размышления прервал таджик в оранжевой безрукавке. Когда он появился в дверном проёме, я повернул на него голову, но не двинулся с места.

– Слышь, дура! Жить надоело?

А ты чё, мысли читать умеешь?

– Слезай, говорю!

Я не люблю конфликты. Окружающие почему-то думают, что я агрессивный и скандальный человек. Не знаю, так ли это, но мне всегда хочется оправдывать ожидания. Свои, чужие – неважно. И если от меня ждут взрыва, я его обязательно дам.

Сейчас ответной реакции от меня не ждали. В голосе этого дворника я услышал дрожь. Его напускное раздражение скрывало страх. Я знаю, что чувствуют люди, скрывающие страх, потому что я один из них. Мне не хотелось трепать нервы бедолаге. Я молча встал, отряхнулся и направился к чердачной дверке. Он бросил в меня ещё парочку гневных слов на своём языке, но на этот раз вместо дрожи звучало облегчение.

Только представьте, в каком дерьме приходится ковыряться каждый день этим несчастным. Всякая тухлятина, блевотина, гандоны, шприцы, трупы животных… Если бы ко всему этому добавился ещё и смертник, день однозначно считался бы неудачным.

Пока я спускался, в телефоне пиликнуло сообщение. Новый заказ.

Вене 11 лет и у него онкологическое заболевание. Он уже не ходит в школу, но раньше очень любил учиться. А ещё он любит такс и зелёный цвет. Сейчас Веня чувствует себя не очень хорошо. Просим помочь с доставкой противопролежневого матраса для Вени!

Забрать: Склад

Привезти: м. Юго-Западная

Посылка: противопролежневый матрас – 5кг

Дочитывал сообщение я уже в машине.

Я всегда стараюсь брать заказы по Москве. Совсем не хочется переться в какое-нибудь Домодедово, или Клин, или Электросталь… Но так рассуждаю не я один, поэтому подобные заказы разлетаются как горячие пирожки.

Подъезжая к территории хосписа, я по привычке заглянул в окна ближайшего корпуса. На фоне белой стены разноцветные окна кричали громче любой вывески: «Здесь живут дети». Из этих окон редко кто-то выглядывает, потому что, как правило, если пациенты способны вставать и ходить, их переводят домой. В нашем хосписе слишком мало места.

В окне второго этажа я увидел мальчика. Непонятно, на что он уставился: его глаза смотрели в разных направлениях. Рот был жутко разинут и, несмотря на закрытое окно, я понял, что он воет. Держа перед собой руки, он криво и судорожно шевелил пальцами. Очень неприятное зрелище.

Интересно, что у него? Какая-то тяжёлая форма ДЦП? За годы работы здесь я так и не научился определять диагнозы. Иногда мне кажется, что с каждым новым ребёнком появляется какой-то новый диагноз. Абсолютно не выговариваемый, из нескольких слов. Это всё просто невозможно запомнить.

Перед складом народу было полно. На этой неделе какой-то ажиотаж со срочными заказами. Сквозь суматоху ко мне протиснулся координатор семей.

– Вась! Ты же на Юго-Западную едешь? Возьми ещё две доставки, там рядом.

– Без проблем. Скажи ребятам, чтоб грузили. И адреса скинь.

Он показал два больших пальца и убежал.

По идее я должен либо грузить всё сам, либо стоять рядом и сверять всё по списку. Но, если честно, мне лень. Я один из тех, кто доверяет людям. Я уверен, что координатор лучше разбирается в своих списках, менеджер склада лучше знает свою систему хранения, ребята-грузчики аккуратнее погрузят все коробки. Зачем делать их работу за них?

Я оставил машину и решил прогуляться по территории. Стены корпусов и внутренняя часть каменного забора были расписаны на морскую тематику. Я много раз видел эти рисунки, но каждый раз рассматривал как в первый. Кто всё это придумал? Кто решил нарисовать именно этот корабль, этого осьминога, этих попугаев? И всё-таки такое творчество непременно радует глаз. Другой вопрос в том, понимают ли значение этих рисунков постояльцы.

На ступеньках перинатального корпуса сидел Тео и курил. Видимо, в его машину тоже грузят много коробок.

Я подсел к нему с той стороны, в которую дует ветер. Вообще я вроде как бросил, но сидеть рядом-то не запрещено. Несколько секунд я молча вдыхал дым.

– Чё, тоже впадлу стоять у них над душой? – спросил он.

– Я им доверяю, – отмахнулся я.

– Зря, у меня на прошлой неделе был скандал. Не все позиции положили. А везти в Коломну…

– И ты не собираешься учиться на своих ошибках? – вставил я.

– Не-а.

Мы ещё помолчали.

У нас обоих звякнуло сообщение в общем чате.

Нужна помощь в доставке Никиты с мамой в стационар на консультацию к специалистам. Семья живёт в Шатуре, куда практически невозможно вызвать такси до Москвы: оно либо не приезжает к определённому времени, либо не приезжает вообще. Никите очень нужно быть завтра в стационаре в 10:45! Ждём отклика!

Такие заказы бывают редко. В основном мы развозим оборудование, питание, расходники. Я мысленно подсчитал, сколько ехать до Шатуры.

– Не бери, – сказал Тео, не глядя в мою сторону.

– Почему?

Тео вздохнул, разглядывая тлеющую сигарету. Я интуитивно понял, что дальше прозвучит невесёлая история.

– Как-то я взялся везти одного парнишку лет восьми. Ему нужно было устанавливать трахеостому. Или что-то вроде того, я точно не помню. На середине пути у него начался приступ. Я видел в зеркале заднего вида его задыхающееся лицо и суматоху рядом сидящей матери. Остановился прямо в полосе, побежал его вытаскивать, попутно звоня в скорую. А его мать, рыдая, завизжала, чтоб я его не трогал и никуда не звонил. У неё был отказ от реанимации. Я закрыл дверь и остался стоять перед машиной, пока парень заходился в судорогах.

Я молчал, потому что не хотел слышать продолжения. Надеялся, что, если я не проявлю признаков интереса, он больше не заговорит. Тео выдохнул струю дыма.

– Он у меня на заднем сиденье умер.

Ну вот. Он сказал это…

– Хорошо хоть в детском кресле был, так бы всю машину мне обгадил.

Я пытался выкинуть из головы нарисованную им картину. Не получалось.

Я мыслю образами. Точнее, картинками. Это, знаете, как стоп-кадры на киноплёнке. Когда я слышу какой-то рассказ, у меня перед глазами как будто вспышками мигают фотографии. Немного, штуки три-четыре. Но их хватает, чтобы переместиться в чужую шкуру.

На первой такой вспышке я увидел пустую трассу и машину в левой полосе, стоящую на аварийке.

На второй – кусочек зеркала, в котором отражается кусочек напряжённого детского лица.

На третьей – свои руки, тянущиеся к детскому креслу, и ещё одни, отпихивающие мои.

На последней фотографии я стоял перед закрытой пассажирской дверью и смотрел через окно на рыдающую и обнимающую мёртвого сына женщину.

Я начал мысленно бормотать успокаивающие слова, чтобы остановить нахлынувшие слёзы. И сдержать приступ тошноты.

– Я тогда ещё долго уснуть не мог. А уж тебе такое точно лучше не видеть. Недавно смотрел фильм, там прозвучала как раз подходящая к случаю фраза. «Для некоторых жизнь подобна лестнице из курятника: короткая и дерьмовая». Сложно представить, в каком кошмаре живут родители этих детей годами. У них у всех отказы от реанимации. Поэтому такие заказы не бери, от греха подальше.

К нам подошёл координатор и раздал документы на товары. Тео встал.

– Слушай, – обратился к нему координатор, – не хочешь до Вернадского прокатиться? Сейчас ещё заказ пришёл.

– Так я в ту сторону еду, – прервал я его, – или у меня уже места нет?

– Там кислородный концентратор.

– А, блин.

Эта штуковина весит килограммов двадцать. Девчонкам такие заказы не дают. Тео опустился обратно.

– Ну грузите, чё, – сказал он, забирая бумажки. – Адрес скинь!

Мы попрощались, и я поехал по своим адресам.

Всю дорогу я думал над словами Тео. Одно дело видеть этих детей мельком, в окне или в коридоре, а другое – постоянно находиться рядом. Большинство из них в таком состоянии, что нельзя отлучиться ни на минуту. Кормить с ложки, мыть, менять подгузники и постельное бельё, чистить стомы, контролировать системы жизнеобеспечения, уметь в них разбираться. Таскать взрослого ребёнка на руках. Ежечасно проверять, дышит ли. Постоянно быть готовыми к смерти. Ждать её.

И так годами.

Насколько мне известно, численность пациентов в нашем хосписе колеблется от восьмисот до тысячи. Каждый месяц нам сообщают примерно о десяти смертях. Главное правило – не сближаться с родителями. Для нас это работа, и она должна оставаться только работой.

Такие родители – а в основном это матери-одиночки – стареют быстрее, чем должны. Иногда даже кажется, будто это не матери, а бабушки. Те, что имеют мужей и других здоровых детей, выглядят чуточку лучше. Когда я иду по улицам и вижу не по годам старых женщин, всегда представляю, что дома их ждёт какое-то больное умирающее существо.

По первому адресу, к моему удивлению, дверь открыл молодой человек.

«Такой молодой и симпатичный, а уже связан больным ребёнком» – моя дежурная мысль в такие моменты.

– Здравствуйте, – сказала я, протягивая ему коробку и документы, – мне нужна Ваша подпись…

– Мам! – крикнул он в глубину квартиры, – Это, наверное, к тебе.

Мам? Сколько ж ему лет?

В коридор вышла бодрая, хоть и немолодая женщина. У неё была стильная короткая стрижка и шикарный свежий маникюр. Подписывая акты, она щебетала без остановки:

– А я что-то вся забегалась! То младшего покорми, то старшему помоги, то мужа развлеки. Сами понимаете, с тремя мужчинами в доме ни минуты покоя!

Она заливисто захохотала. Какая счастливая женщина.

Я улыбалась, неловко переминаясь с ноги на ногу.

– На улице жара невыносимая. Пойдёмте я Вас чаем угощу. С мятой. Освежа-ае-ет, – заманчиво протянула она.

Конечно мне очень хотелось задержаться в этой наполненной счастьем обстановке. Попить мятный чай. Посидеть в компании её привлекательного старшего сына и – я уверена – не менее привлекательного мужа. Но нельзя.

– Меня ещё в двух местах ждут.

– Понимаю.

Заходя в лифт, я бросила грустный взгляд на дверь этой счастливой семьи.

Как-то я привозил заказ одной девушке. Её дочке всего годик, у неё был диагноз – короткая кишка. Когда я изучал её историю болезни, оказалось, что изначально от малышки отказались, и первые полгода жизни она провела в больнице. Потом её удочерила та, к которой я ехал.

Меня немного удивило это. Почему женщины, помимо того, что тащат своих детей в одиночку, готовы ещё и чужой крест на себя взвалить, в то время как многие мужчины, узнав о ребёнке с диагнозом, через какое-то время сваливают в закат?

Один этот факт расположил меня к Мире. А когда мы встретились лично, её доброта и светлая энергия и вовсе заставили меня забыть о нашем главном правиле.

В её маленькой квартирке стоял кавардак. Но он не выглядел как гадюшник. Осмотревшись, я заметил раскиданные вещи, остатки еды на кухонном столе, какие-то игрушки. Дверь в ванную открыта нараспашку, и можно было разглядеть стиралку, набитую одеждой настолько, что часть она уже просто выблёвывала на пол. Но вся эта картина создавала какой-то уют. Тёплый дом, живой, нестерильный, потому что в нём живёт любимый ребёнок.

Разобравшись с бумажками и расходниками, Мира, улыбаясь, предложила мне чай. А я согласился, хотя нельзя было.

В моей компании девчонок почти нет. Как-то изначально так повелось. А тогда, сидя на той кухне, мне вдруг так захотелось дружить с этой Мирой! На вид Мира была моей ровесницей. Она уложила малышку спать в комнате, и мы два часа проболтали за чаем ни о чём.

В дальнейшем я стал брать все её заказы, ставил их на выходные, приезжал вечером и мы продолжали болтать с того места, на котором остановились в прошлый раз. Даже если этот прошлый раз был месяц назад.

Где-то через год малышка Миры умерла. А с ней умерла и наша дружба.

С тех пор я никогда не соглашаюсь пить чай.

Со вторым адресом возникли проблемы. Я перечитал сообщение несколько раз. Подъезд не указан, только номер квартиры. Задрав голову, я попытался прикинуть, как можно её вычислить. Считать по окнам – тупая затея. Да и с какого конца?

Я позвонил координатору с этой претензией.

– Ну у нас только квартира указана. Может там один подъезд?

Я наклонил голову, чтобы увидеть, где этот дом заканчивается. Дом уходил в бесконечную даль.

– Нет. Он тут не один.

– Ладно, я тебе скину номер мамы. Попробуй дозвониться, а я пока у других поспрашиваю.

Естественно, трубку не брали. Я позвонил раз десять в ватсапе, и ещё десять по сотовой связи. Без толку.

Примерно прикинув, что нужная квартира в одном из двух подъездов, я набрал её номер на домофонах. Со второй попытки я попал в цель. Дверь сразу открыли.

Поднимаясь на лифте, я успокаивал себя. Мало ли что могло случиться. Может, надо готовить себя к какому-то страшному зрелищу?

Дверь открыла женщина лет сорока, в фартуке, с лопаткой в руках.

– Простите ради бога, я на кухне была, а телефон на беззвучный поставила. Она у меня не любит, когда звонят, – кивнула она через плечо.

– Я уж подумала, что вас дома нет.

– Да что вы, куда я с лежачей-то?

Из комнаты донеслось младенческое агуканье взрослым низким голосом. Неразборчивое бормотание полу криком, полу стоном, полу рёвом. Господи.

– Сейчас подойду, котёнок, – крикнула женщина в ответ. – Нервничает, когда кто-то приходит, – пояснила она мне.

У меня по рукам пробежали мурашки.

Как только я сел в машину, всплыло две картинки.

На первой – женщина, с которой я только что попрощался, приложившая сцепленные в замок руки к щеке. Что-то сюсюкающая, с умиляющимся взглядом.

На второй – разворошённая постель с лежащей в ней девочкой-подростком. С вытянутым перекошенным лицом, выпученными глазами, худющими скрюченными руками и с заваленной внутрь отвисшей челюстью.

Я заморгал, чтобы побыстрее от них избавиться.

Добравшись до последней на сегодня точки, я посмотрел на заднее сиденье. Там лежали две коробки, обмотанные скотчем. Из того же скотча сделаны ручки.

Это конечно классно, только нужна ещё одна рука, чтоб закрыть машину, набрать домофон, открыть дверь…

Я прочитал описание семьи. Мать-одиночка. Чёрт. Придётся как-то переть самому.

Коробки оказались ещё и тяжёлыми. Пока я тащил их, матерясь и обливаясь потом, я в очередной раз пожалел, что не родился мужиком.

Вообще я думаю, мне бы пошло. Во мне много мужских качеств. Иногда я даже говорю о себе в мужском лице. Когда никто не слышит, разумеется. Единственный минус в том, что тогда пришлось бы связывать свою жизнь с женщинами. Или становиться геем. Ни то ни другое меня как-то не вдохновляет. Но хоть сил было бы побольше!

В квартире никакого тепла не было. На пороге стояла высокая худощавая женщина, в строгих очках и со стянутыми в тугой хвост волосами. Она говорила коротко и холодно. От неё веяло усталостью.

– Вот это вас нагрузили, – безучастно произнесла она.

– Да они не тяжёлые, – отмахнулся я и протянул ей сначала коробку полегче.

Стояла какая-то могильная тишина. Ни телевизора на фоне, ни кипения на кухне, ни звука от ребёнка. Мне стало не по себе.

– Всего доброго, – отчеканила женщина. Что я услышал как: «Проваливай».

Какая поразительная всё-таки разница между семьями, в которых есть неизлечимо больной ребёнок.

Домой я возвращался, когда уже начало темнеть.

У подъезда стояли двое мужчин в полицейской форме. Один из них говорил по телефону и безуспешно тыкал на кнопки домофона.

Увидев, что я подхожу, говорящий по телефону сказал в трубку:

– Сейчас мы девочку попросим.

Когда я слышу подобные вещи, моя женская сущность заглушает всё остальное сознание и превращает меня в милую куколку.

– Давайте я вас впущу, – проворковала она.

– Давайте.

Мы втроём вошли в маленький лифт и встали под разными углами, чтобы хоть как-то сохранить личное пространство каждого. Когда я чувствую мужскую энергетику так близко, я не могу молчать.

– Как будто еду с личными телохранителями. Чувствую себя в безопасности.

Мужчины засуетились, выпрямились и расправили плечи. Как легко ими манипулировать.

Выйдя на своём этаже, я улыбнулась им и бросила:

– Спокойного вечера.

Они что-то пробубнили в ответ, но было уже не слышно.

«Ненавижу ментов», – подумал я, как только двери лифта закрылись.

Глава 5. Саша

В оружейке редко бывало что-то радостное. Каждый день я видел малоприятных людей: тревожных, надменных, дёрганных. Охотников, рассказывающих о том, как они размозжили голову оленёнку с расстояния двадцати метров, я вообще на дух не переносил. А теперь ещё и финансовые проблемы на горизонте замаячили.

Я прошёл вдоль прилавка с шокерами, погладил стеклянную поверхность, будто это ласкучая собака. На ладони остался слой пыли. Я подошёл к Косте.

– Вы там не протираете? – кивнул я в сторону маленького зала.

Костя отвлёкся от покупателя, перебирая средства для чистки оружия, и стал раскладывать баночки под стеклом рядом с собой.

– Побойтесь бога, Алексан Николаич, – ответил он. – Мы в то крыло, бывает, и неделями не заходим.

Вероятно, отсутствие этой части магазина не заметят не только покупатели, но и продавцы.

На стеклянной поверхности остался чистый след от моей руки.

Глупо, но я вернулся на склад за тряпкой, намочил половину её под холодной струёй воды, вторую половину оставил сухой. Подошёл к пыльным витринам и стал методично протирать их сначала мокрой стороной тряпки, затем сухой, чтобы не осталось разводов.

За всё это время никто из толпы посетителей сюда даже не заглянул.

Если мы откажемся от этой площади, разместить стеллажи в основном зале будет негде. Это значит, что придётся всё это убрать на склад по коробкам и оставить напоминание о них только в каталоге и на сайте. Не наваливать же всё в одну кучу: шокеры, ружья, ножи, прицелы, глушители, перцовки, топорики. Некоторые посетители – я знаю – приходят просто поглазеть. А на свалку из всего подряд смотреть не приятно. По крайней мере – мне.

Я шагал по маленькому залу, будто прощаясь. До чего же сентиментальным я стал с годами!

Хорошего настроения как не бывало. Может, выпить? Я попрощался с Амиром, Костей, мысленно – с Алексеем, сел в машину и двинул в сторону парковки, от которой можно дойти пешком до БК.

Подходя к букмекерке, я был полностью погружён в свои мысли и не слышал ни звука извне. Когда я поднимался по покрытым ковролином ступеньками, почувствовал запах пива, кожаных кресел и каких-то ароматизаторов. Оказавшись в зале, я поздоровался с охранником и остановился, чтобы дать глазам привыкнуть к темноте. Из освещения тут были только красные светодиодные ленты, пущенные вдоль стен и обрамляющие препятствия в виде высоких подставок с искусственными растениями. С правой стороны находилась барная стойка, а в противоположном конце от входа – стойка с администратором. Эти рабочие места освещались небольшими светодиодными лентами белого цвета. На каждой стене висело по два-три больших телевизора. На всех экранах показывали разные матчи. Сам зал рядами заставлен повёрнутыми к экранам столиками с монитором и картридером для входа в личный кабинет.

Ещё лет десять назад такой роскоши не было: вся нагрузка ложилась на администратора, который принимал каждую ставку и после каждого матча делал расчёт. А сейчас администратор нужен только для того, чтобы пополнить местную карту; ставки делаешь сам, если хочешь. С тех пор, как появилась возможность управлять этим самостоятельно, посетителей стало в разы больше.

Я пригляделся к присутствующим гостям и заметил знакомые лица. Такое уютное чувство. Пересёк зал и поздоровался с Лизой через стойку.

– Здравствуйте, Александр Николаевич, рада вас видеть, – улыбнулась она мне.

– Что сейчас идёт в лайве?

– Бундеслига, КХЛ Плей-офф… Ну и киберспорт. Могу на большой экран вывести список.

– Не надо, не надо. Поставь пока на ЦСКА – Динамо, тотал больше пяти с половиной, – сказал я, шлёпнув на стойку пятитысячную купюру и красную карточку, – и, если можно, попроси Серёжу две бутылочки «Стеллы».

Она учтиво кивнула.

Я обошёл всех знакомых – а их было немало, так как клуб наш, в отличие от многих других, располагающихся прямо у выходов из метро, находится в глубоких дворах – пожал им руку и сел за пустой столик между Витей и Джангаром. Новые посетители редко появлялись тут, за это я и выбрал именно это место. Мне нравилось чувство родства, которое получается за счёт того, что видишь одних и тех же людей. В других клубах из-за большой текучки создаётся ощущение «проходного двора». Как-то некомфортно.

Лиза поставила передо мной две открытые бутылки пива.

– А можно тебя попросить на этот телевизор вывести мой матч? – сказал я ей, ткнув пальцем в экран напротив меня.

– Конечно, – она улыбнулась и щёлкнула пультом.

Лиза мне нравилась. Она была немногословна, но улыбчива. Не знаю, со всеми ли, но со мной всегда. Вообще тут принято забирать заказы на баре, но Лиза не настаивала на этом, говорила, что ей не сложно самой принести. Бармен не мог покидать своё рабочее место, но администратору полагалось ходить по залу и общаться с гостями.

Я положил свою карточку на картридер и стал изучать таблицы с цифрами, периодически поднимая глаза на экран.

С разных экранов раздавались звуки, соответствующие изображению. Если смотреть на монитор перед собой с ежесекундно меняющимися коэффициентами, то весь звуковой фон в зале становится белым шумом. Но если ты сделал ставку и поднял глаза на выбранный матч, ты будешь слышать только то, что происходит именно там.

Экран с футболом озвучивался эмоциональным комментатором. На экране с хоккеем разгоралась очередная драка, сопровождающаяся возгласами с трибун. Несколько мужчин уставились на женскую партию в большом теннисе. Оттуда на каждом ударе ракеткой по мячу доносились провокационные полу сексуальные визги. Иногда у меня складывается впечатление, что их специально тренируют так взвизгивать, иначе никто бы вообще не смотрел женский большой теннис.

Когда в моё поле зрение попал телевизор с какой-то онлайн игрой, у меня зарябило в глазах. Я даже не понимаю, что там происходит. Туда-сюда мельтешат какие-то гуманоиды, что-то мигает и взрывается. Неужели у других людей не начинает болеть голова от таких ярких кислотных цветов? Или это я уже настолько старый?..

Я чересчур сконцентрировался на внешних звуках и теперь слышал всё. За моей спиной Серёжа потянул пивной рычаг, наполняя бокал. Лиза в сотый раз объясняет кому-то, что при каждом пополнении карты нужно предъявлять паспорт, потому что здесь стоят камеры и её могут оштрафовать. Охранник на ломаном русском пытался договориться с другим дагестанцем шуметь потише. «По-братски, брат».

Где-то слева от меня кто-то прошипел «Есс». За соседним столиком Витя шандарахнул мышкой об стол.

– Козлина кривоногая! С кем ты переспал, чтоб тебя в команду взяли?! Наберут по объявлению… Не, ты видел это? – повернулся он ко мне.

Я не видел, на что он ставил, но на его мониторе отобразился проигрыш – двадцать шесть тысяч улетели в помойку.

– Сегодня не твой день.

– Хрена с два!

Он достал бумажник, взял красную карточку и зашагал к Лизе.

Одновременно с Витей к стойке подскочил другой мужчина.

– Привет, Лизок! На коней какой кэф?

– Здравствуйте! На победу ЦСКА коэффициент один и восемь.

– Мм. Тогда на свиней закинь трёху. И косарь на второй тайм – тотал больше полтора.

Он протянул ей карточку и оранжевую купюру. Нервно постучал костяшками по стойке, оглядываясь на зал. Я встретился с ним взглядом. Мы друг другу приветственно кивнули.

– На бомжей кто-нибудь ставил? – снова повернулся он к Лизе.

– Это конфиденциальная информация, – улыбнулась она в ответ.

Про себя я усмехнулся: почему я понял всё, что он только что сказал?

Чем мне нравится это место, так это тем, что здесь много разных звуков. Начинаешь прислушиваться ко всему и перестаёшь слышать себя.

А знаете, что я услышал, когда вернулся домой? Тишину. Такая, наверное, только в гробу бывает. И то, там хотя бы шебуршание червей слышно.

Сквозь тишину пробивалось тиканье часов. В букмекерских конторах часов нет – ни настенных, ни на экранах мониторов – это принцип всех игорных заведений.

Сидя в зале БК, ощущаешь активное бурление жизни. Десятки экранов передают десятки матчей, происходящих в данную минуту на разных концах земли, одновременно. И ты находишься вместе с ними, везде, стоит только перебрасывать взгляд с одного экрана на другой. В такие моменты и время уже теряет смысл. Вот почему его нет в подобных местах.

А когда возвращаешься домой, тебя ждёт только тишина.

И проклятые часы.

Я заварил себе кофе. Яна всегда ругала меня за то, что я пью кофе перед сном. Но он уже давно не действует на меня бодрящим образом. Даже наоборот, больше в сон клонит. Я пью его, потому что мне нравится вкус.

Яна следила за моим здоровьем: часто ругалась, что ем много сладкого, мало овощей. Как будто лучше всех знала, как жить. Может и знала. Может надо было и прислушиваться. Иногда мне не хватает этих придирок, и чтобы кто-то обо мне так заботился.

Я стал скучать по этому только когда остался без неё.

На кухонном столе лежали какие-то крошки. Откуда они постоянно берутся? Пока я шёл за тряпкой, в глаза бросились пыльные полки. А ведь я их только утром протирал. Не понимаю, почему раньше, когда в моём доме жили дети, пыли и грязи было меньше. Я протёр всё влажной тряпкой. А потом ещё раз – сухой. И всё равно остался недоволен.

В моей квартире слишком много воспоминаний. Слишком долго я в ней живу.

Иногда в разных её частях сами собой возникают какие-то кадры из прошлого. Сейчас, стоя с чашкой в руках в центре квартиры, я вижу, как в коридоре маленькие Люба и Анфиса – им тогда было лет пять или шесть – дерутся за красный самокат. Их мама – моя первая жена – считала, что нужно покупать им всё одинаковое, я считал иначе и купил самокаты разного цвета. Это было ошибкой, каких за годы отцовства я совершил ещё ни один десяток.

Вообще, если вести учёт ошибок, совершённых в воспитании детей, можно переплюнуть Толстого по количеству исписанных страниц. За тридцать лет я так и не понял, почему одна из моих дочерей-близняшек более-менее поддерживает со мной связь, а вторая просто вычеркнула меня из жизни. В какой момент что-то пошло не так?

Из-за того, что жили они с мамой, мне редко доводилось их видеть. Но даже при таком раскладе я замечал разницу в характерах. Для меня это всегда было загадкой.

Они быстро росли. При каждой нашей новой встрече они так сильно менялись и с каждым разом всё больше и больше отличались друг от друга. Примерно в школьном возрасте я перестал их путать, но мне постоянно приходилось привыкать к новым девочкам. Я не узнавал в них тех, предыдущих.

Первым отрезвляющим ударом стал момент, когда в их улыбках вместо молочных зубов появились коренные. Вот эти передние, с которыми детское лицо резко превращается во взрослое. Мне было интересно, видят ли они меня таким же или я тоже для них каждый раз новый?

В их взрослении не было плавного перехода: я видел это только скачками. Для меня наше общение становилось на паузу, когда мы прощались, а потом просто – бац! – и они уже другие. В моей жизни год-два ничего не значат. А у них за это время могло измениться всё.

Я боялся, что однажды они меня не узнают.

Боялся, что не узнаю их сам.

Я не знал, можно ли шутить старые шутки; помнят ли они что-то обо мне; сколько я пропустил в их жизни за последний месяц? Или за два-три: всегда получалось по-разному.

Я не знал, о чём с ними говорить. Просто потому что их жизнь менялась так стремительно. Я вообще не успевал.

«Анфиса, ты всё ещё ходишь на гимнастику?»

«Не, пап, мне уже давно не нравится. Я хожу на танцы»

«Любаш, ты собрала коллекцию тех наклеек?»

«Ты чё, па, этим уже никто не занимается. Это отстой»

«А как у тебя с тем мальчиком?»

«Эм… С каким?»

Про которого ты рассказывала полтора года назад…

В один прекрасный день я увидел их в коротких юбках и с накрашенными глазами. И во мне всё рухнуло. Потому что они больше не дети, а я всё пропустил. Теперь я вообще сомневаюсь, были ли они когда-то детьми.

Образ взрослых девочек не вязался с моей квартирой – они в ней никогда не бывали. Последний раз, наверное, лет в семнадцать. Любу с тех пор я больше не видел. С Анфисой иногда пересекался, что называется, «на нейтральной территории».

Честно говоря, мне сложно представить лицо Любы сейчас, когда ей чуть за тридцать. Хотя, казалось бы, просто представь Анфису с короткой стрижкой. Но нет. Всё-таки для меня они слишком разные.

Я огляделся вокруг и вытащил из воспоминаний ещё пару старых карточек.

Кадры с мамой девочек всплывают редко: так мало я помню о её жизни здесь.

Зато силуэт Яны постоянно мелькает то в одной комнате, то в другой.

Как-то раз, ещё до того, как открыть входную дверь, я услышал жужжание фена. Меня это удивило, потому что Яна им никогда не пользовалась; я даже не знал, что он у нас есть.

Когда я вошёл, увиденная картина удивила меня ещё больше. Яна сидела на полу, скрестив ноги, лицом к батарее, на которой лежала моя подушка. Сверху она сушила её феном.

– Я боюсь спрашивать, что произошло, – улыбка медленно поползла по моему лицу.

Яна повернулась ко мне с распухшими заплаканными глазами, продолжая хаотично водить феном по подушке.

– Я хотела её постирать, но дурацкая машинка почему-то не смогла её отжать. И я тоже не смогла. Теперь тебе придётся спать на мокрой.

Её слова перемешивались с такими горькими всхлипами, будто мы кого-то хороним! Ну и как, скажите на милость, её не любить?

С Яной странные картины часто ожидали меня по возвращении домой. Переставленная мебель, коробки с подобранными покалеченными голубями, баррикады из книг с перелетающими через них бумажными боеприпасами, налепленные на стену куски теста, шалаш в коридоре с разукрашенными жильцами внутри, нарисованные мелом на полу островки, по которым можно передвигаться, чтобы не попасть в лаву. Это мой-то тёмно-каштановый дубовый паркет – лава?!

А однажды, войдя в квартиру, я застал Яну, сидящую на подоконнике ногами наружу с маленьким Ванькой на руках. Кажется, это был первый раз, когда его жизнь находилась под угрозой