З.А.П.И.С.П.Ю.Ш. Фантасмагория. Часть 3

З.А.П.И.С.П.Ю.Ш.

Фантасмагория

Часть третья

ТАРАКАНИЙ МЁД

Внимание, все события и персонажи в книге вымышлены, а совпадения случайны. К тому же вещица получается злая, и посему рукопожатным людям, людям со светлыми лицами и людям с тонкой душевной организацией книга к прочтению категорически не рекомендуется!

П. С. А ещё в произведении полно плохих стихов. Так что, дорогие мои… На свой страх и риск, на свой страх и риск.

Копьё как посох, торба за спиной

Шиноби всякий лёгок на подъём

В пути далёком он находит смыслы

И пропитание среди дорог опасных

Глава 1

Ему и оборачиваться нужды не было. Тут одной сладчайшей соловьиной мовы юноше хватило, чтобы понять, кто у него за спиною. Но обернуться молодому человеку всё-таки пришлось, и в тусклом свете фонаря повозки он различил именно того, кого видеть, в общем-то, ему не сильно-то и хотелось. Конечно же, это был не кто иной, как Тарас Дери-Чичётко. Ночь он провёл, судя по всему, на самом что ни на есть свежем воздухе. И посему видок коллега юноши имел не очень представительный: богатая меховая шапка, которую франты обычно носят набекрень, на польский манер, промокла и обмякла, перо на ней тоже не впечатляло… Красный жупан был не только мокр, но и угваздан грязью по самый кушак. Усы его вид имели отнюдь не геройский, а свисали до груди с самым прискорбным видом. У Тараса не было копья, но зато на поясе у него висела залихватская сабля с ножнами в золотом тиснении.

– Моё вам глубочайшее почтенье, мэтр уважаемый, коллега знаменитый, – Ратибор поклонился ему.

– Ну и тоби привит, гарный парубок, – важно, почти по-господски, отвечает славный муж и интересуется у юноши, притом говорит таким тоном, как будто делает Ратибору одолжение или отвечает на его просьбу: – Ты ведь Свиньин, да?

– Я, именно, и рад, что вам знаком, – Ратибор не удивлён: «Сразу понятно, что этот болван Кубинский и моё имя ему сообщил, и сообщил, где меня можно найти».

– Ты это, хлопчик… Со мной этими рифмами не размовляй, это ты вон кучеру своему ловкости эти свои словесные оставь… – говорит ему Дери-Чичётко, переходя на простой язык – или по забывчивости, или исчерпав словарный запас на мове и оттого кривясь. – Ты мне лучше скажи: это ты меня здешнему благородному купцу посоветовал?

– Я, но он не местный, – начал объяснять ситуацию знакомцу молодой человек, – он приехал сюда по делам торговым и очутился в затруднительном положении из-за своей несдержанности. У него возникли трения с местными уважаемыми предпринимателями, он обращался ко мне, но я занят, да и к тому же вопрос был несколько не моего уровня, и я ему сказал, что здесь нужен кто-то более авторитетный. И порекомендовал вас, уважаемый коллега, так как более авторитетных людей в нашей профессии я не знаю, – Свиньин надеялся, что это пояснение исключит следующие вопросы и они распрощаются, так как ему уже нужно было ехать, и он закончил: – Но, как мне кажется, купец уже тот съехал, намедни или пару дней назад.

– Съехал! – света фонарь на повозке давал немного, но даже и с тем, что было, Свиньин отметил, что усы его уважаемого коллеги обвисли ещё больше! – Ах, ну какая же паскудная ситуация выплясывается. Вызвал меня сюда, аванса не дал, а сам, понимаешь, уехал… Эти благородные господа… – он качает головой, видно, был так раздосадован, что Ратибор уже думал, что услышит от старшего какое-то ругательство в адрес богоизбранного купца, но Тарас правила приличий знал и соблюдал их, – такие внезапные! – и тут же он продолжает: – А ты, хлопчик, я бачу, куда-то намылился, да?

– Да, мне нужно срочно отъехать, – отвечает Свиньин, у которого этот разговор отнимал драгоценное время. – Ехать мне в места дикие. Хочу приличного жилища до темноты достичь.

– Да, да, – соглашается Тарас без всякой радости, – да у вас места тут везде дикие, – он вздыхает. – Не то что в моей любимой Умани. Кстати, – его тон сразу становится мягче, – друг мой наикращий, как я рад у цих диких краях встретить тоби. Понимаешь, брат, я в дороге поиздержался, и поэтому займи мне хоть самые трохи, хоть каких-нибудь грошей. Ну хоть карбованцев… Ну хоть пятьдесят. Чтобы я тут смог оглядеться, хоть высушиться… А то сам понимаешь, как всё тут плохо, клиент сам вызвал, а сам сбежал… А я тебе верну, обязательно верну, у меня дома есть, – он машет рукой, – у меня дома этих грошей… Жинка всё потратить не может, вот сколько, а ты как будешь в Купчино, так найдёшь меня, и я тебе сразу всё верну.

– Пятьдесят шекелей? – изумился юноша. – Но у меня нет таких денег! Я столько даже и в руках не держал ни разу.

– Тю-ю-ю… – разочарованно тянет Дери-Чичётко. И тут же в его голосе слышится недоверие к юному собеседнику. – Шо? Нету грошей у тебя? А мне говорили, что ты тут с посольской миссией. Брехали, поди? – и он добавляет многозначительно: – Или, может быть, это ты мне брешешь, парубок гарный? Ты имей в виду, мы с тобой как братья, и если бы ты попал в трудное положение, я в кровь разбился бы, – тут он стягивает с головы мокрую шапку, запрокидывает голову и, глядя в черноту неба, крестится, шевеля мокрыми усами; и продолжает: – Божью Матерь в свидетели беру, что всё бы отдал, чтобы наречённому брату по опасному бизнесу, такому, как ты, помочь.

И тут юный шиноби немного стушевался, и ему захотелось – страстно, по-настоящему – помочь старшему товарищу, который в этих негостеприимных местах оказался в подобной ситуации. В конце концов, это был его корпоративный долг. И тогда он пытается всё объяснить старшему товарищу:

– Нет, вас не обманули, я здесь по делам дипломатическим. Но только денег таких у меня нет; но из тех, что есть, я могу вам выделить… – тут Свиньин лезет к себе под армяк и достаёт оттуда кошелёк. Раскрывает его… – Ну, пять шекелей.

Тарас Дери-Чичётко корчит кислую мину, он обижен, кажется, или даже оскорблён столь ничтожным желанием коллеги помочь ему, и тогда он заглядывает юноше в кошелёк и вдруг быстрым движением выхватывает из него белый кусочек бумаги.

– А это у тебя что? Дай-ка побачу! – он разворачивает бумажку и радостно улыбается. – Так это же вексель!

– Это скорее чек, – отвечал ему Свиньин, а сам, взяв бумажку за другой конец, тихонечко пытался её вытянуть из пальцев старшего коллеги. Но тот не выпускал платёжный документ, а, несмотря на скудость освещения, пытался его прочитать. И наконец разобрав буквы и цифры и поняв их незначимость, он разочарованно выпускает чек, но тем не менее интересуется:

– И зачем тебе чек на покупку этого мёда? Коммерция, небось?

– Боюсь, об этом я не могу распространяться, так как это всё я совершаю в интересах заказчика, – отвечает Ратибор.

– Ну добре, – с некоторым разочарованием произносит Тарас. – А сколько же ты мне сможешь дать грошей? Насколько ты готов выручить коллегу? Насколько ты пропитан духом товарищества и братства?

– Ну, я готов выручить товарища… со всем сердцем, – Свиньин и вправду ограничен в деньгах, а впереди у него дальняя дорога, и поэтому он повторяет: – Пять шекелей.

– Пять карбованцев? Всего? То есть духом ты не пропитан.

– Нет, я пропитан, очень пропитан… Но ограничен в средствах… к сожалению, – отвечает Свиньин почти в смятении из-за понимания ситуации и конфуза.

В кошельке у него нет и десяти шекелей, но в сандалиях, в его прекрасных гэта, в тайничках хранились ещё десять монет из тех, что вчера ему выдал Сурмий. Но о них и речи не могло идти, ведь эти деньги были отложены им для миссии.

– Да-а-а… – тянет Тарас разочарованно. – А говорил: всем сердцем! Невелико же у тебя сердце, хлопец… Не-ве-ли-ко… Да, даже самый жадный из благородных и тот дал бы больше, а тут брат по цеху… Э-хе-хе… – вздыхает старший товарищ Ратибора. И уже сам себе поясняет; – Ну что ж… Ладно, тут тебе, Тарас, не Умань, тут другие места, другие люди… Там, в Умани, тебе любой хоть сто карбованцев дал бы, и ещё просил бы, чтобы взял; там народ душевный, щедрый, а тут приходится и пяти карбованцам радоваться… – и наконец он снисходит: – Ну, что там, где твои пять шекелей, хлопец? Давай!

И Свиньин поспешил достать и отсчитать деньги:

– Прошу вас, коллега.

Дери-Чичётко взял монеты и ответил снисходительно:

– Дякую тоби, парубок, выручил… Хоть и кое-как. Не сильно… Хотя мог бы постараться и побольше.

– Я бы с удовольствием, но, к сожалению, у меня нет лишних средств, а дорога неблизкая, – стал оправдываться юноша. – Клянусь.

– Ладно, – старший товарищ с сожалением машет на него рукой. – Попробую добраться на эти гроши до Купчино. Ох и нелёгкое будет то приключение, потужное дело предстоит мне. Ой, потужное. Бывай, гарный хлопец.

– До свидания, уважаемый коллега, – Свиньин кланялся Тарасу, когда тот уже уходил в темноту.

Юноша же, переведя дух и всё ещё ощущая неловкость, с удовольствием убирается с дождя под верх повозки и усаживается на сухой диванчик, переводит дух после непростого диалога, а кучер, видно слышавший весь их разговор, ему и говорит вдруг:

– Облапошил вас этот прощелыга, барин, нипочём он вам денег не вернет… Нет. Считайте, что всё – с концами.

– С чего же, друг мой, вы произвели сей вывод незамысловатый? – поинтересовался Ратибор, располагаясь поудобнее и снимая свою сугэгасу. Он установил свою торбу в ногах так, чтобы торчащие из неё ходули и бумеранги не мешали ему вытянуть ноги. Установил копьё.

– Да уж не впервой вижу их, вот этих вот, щирых да самобытных, – уверенно отвечает возница. – Уже учёный… Возил таких. Все как на подбор – жульё. Все как один. Мухлюют не хуже благородных. У них деньги нужно брать только вперёд, иначе обманут, – он взмахивает хлыстом. Щелкает им. – Но, трогай, неразумная. Пошла, пошла… – и ещё раз щёлкает хлыстом. – А то вон сколько времени потеряли на потужного пана, теперь бы ещё нагнать…

«Ну и Бог с ними; жаль, конечно, пять шекелей, но пусть и потеряю я их безвозвратно, – разумно рассуждал юный шиноби, – зато избавлюсь от этого знаменитого коллеги. Он мне здесь сейчас абсолютно не к месту. А то начнёт ещё искать Кубинского и прояснять всякие нюансы».

***

– Э-э-э… Э-э-э… – кажется, это была у кучера такая песня. И он её тихонечко напевал у себя на козлах без всякой связи хоть с какой-нибудь мелодией. А меж тем с востока на залитую грязью колею, что называлась в здешних местах дорогой, начинал наползать серый рассвет. Светлело. И по сторонам дороги стали показываться огоньки всяких селений. Небольшая и смирная козлолосиха тянула тележку весьма бодро, ритмично почавкивая копытами по жиже. Но кучер, поторапливая её и пощёлкивая над нею хлыстом, покрикивал:

– Шевелись, пропащая, налегай, налегай, бобровая сыть, барину до полудня надобно попасть в Осьмино-Гово. Там и тебя покормлю.

Едва стало чуть светлее, так и по пути, и им навстречу стали попадаться телеги, но быстрый экипаж расходился со встречными легко и попутных обходил по обочинам запросто.

«Идём и вправду очень бойко; возможно даже, мне придётся назначить премию вознице за искусство, с которым он коляской управляет!».

А тут рассвет осилил ночь окончательно, и пришло прекрасное серое утро с лёгким, едва моросящим дождичком и тёплыми туманами. И перед взглядом юноши и вправо и влево лежали ровные участки мидийных полей, в грязи которых уже, заголив ноги, копошились живописные деревенские мужички и бабы. Они что-то пели, собирая созревших двустворчатых в большие корзины. Вся округа была наполнена этакой мирной сельскохозяйственной идиллией. И такое умиротворение навевали эти дождливые пейзажи на юношу, что он не выдержал и стал откровенно дремать на уютном диванчике, куда к нему почти не залетали капли. В общем, Свиньин не заметил, как пролетело утро, а вместе с ним и изрядный отрезок пути. Он едва пришёл в себя от дрёмы, едва огляделся, а кучер ему и сообщает:

– Барин – Осьмино-Гово.

Юноша выглядывает из-под верха коляски, а возница указывает ему в сырую пелену, вниз – они как раз в это время были на небольшой возвышенности:

– Вон оно, полчаса – и там будем.

И вправду, тут на холмах и возвышенностях, вокруг которых расстилались океаны грязи, стали появляться огороды с тыквами, с мясистыми кабачками по полцентнера весом, с хлебными деревьями и прочими полезными для организма растениями. На огородах копались статные бабёнки, отличимые от деревенских лишь крепостью ног и задов, да ещё разве что красными платками, видно, модными в этих просторах. Тут же стал чувствоваться запах дыма: кто-то жёг гриб-трутовик, признак хлеба и теплых жилищ. А вскоре в пелене мороси стали различаться, чернеть и проступать первые хижины.

– Бывали тут когда, барин? – оживился от близости жилья и кучер.

– Признаться, нет, я нынче тут впервые, – отвечал юноша, чувствуя, что запах дыма пробуждает в нём голод.

– Как зайдёте в харчевню, так первым делом просите себе осьминогов с давленым лимонником, – говорит ему возница, – и непременно чтобы свежих. Тут, барин, такие осьминоги, что нигде в округе нет таких, а уже вы мне поверьте, я по округе поколесил, всего попробовал, я до Красного села доезжал, а таких осьминогов нигде не встречал – не пробовал, – он, судя по всему, глотает слюну.

– Слыхал я, кажется, что в этих самых землях привыкли осьминогов есть живыми. Проглатывая целиком как будто, – размышляет вслух Свиньин, и в этих его размышлениях возница улавливает некоторое сомнение.

– Конечно живыми! – восклицает он. – А то как же?! Они же тут махонькие; тех, что поболее, тех только на засолку берут, на продажу в благородные дома или какие богатые трактиры. А мелких – нет… Только живыми тут их и лопают, – кучер был явно в предвкушении лакомства. Он ещё и изображает: – Вот так вот, вот так лимонником сбрызнут, сбрызнут, а он от кислоты-то весь корёжится, а ты его ещё и солью… М-м… И потом сразу в рот! И не тяни, во рту не держи, а то он проворный, склизкий, может и в дыхание нырнуть, поэтому тут же глотай его целиком! А он подлец, присосками за всё цепляется, за нёбо, за пищевод, не хочет, значит, в желудок… Но ты его не упускай, глотай… Бывают, оно конечно, люди слабые, бабы там всякие, интеллигенты… От этого всего шебуршения внутри они начинают малость блевать. Но это всё от душевной тонкости… или от образованности, не могу сказать точно. В общем, главное – его проглотить, а уже потом сидеть и чувствовать, как он там у вас в желудке копошится, копошится, а вы ему уже второго туда запускаете, чтобы первому не скучно было… Красота. Ну так что, барин, попробуете? Тут как раз уже харчевня скоро.

Но на Свиньина как на жителя города такие сельские изыски впечатления не производили; болотные осьминоги – это, конечно, деликатес изрядный, но вот так вот глотать их мелочь целиком, да ещё и живыми…

– Боюсь, что это блюдо не по мне, – наконец произносит он.

А кучер лишь оборачивается на юношу и ехидно ухмыляется:

– Ясно. Значит, не по нраву вам местная кухня.

– Не доверяю что-то я той пище, которая шевелится ещё, – отвечает юный шиноби и начинает глазеть по сторонам, разглядывать улицу, на которую они как раз въезжали.

Глава 2

Что тут скажешь, Осьмино-Гово – это вам не Рио-де-Жанейро. И даже не Кобринское. Как говорится: трубы пониже, дым пожиже. Домишки поплоше, заборы покривее, людишки погрязнее. Зато лужи на главной улице посёлка всем остальным лужам, какие только видел шиноби, и по глубине, и по длине дали бы серьёзную фору.

Южная граница владений мамаши Эндельман. Почти сразу за посёлком начинались земли независимых – по сути, диких – кибуцев, люди в которых были всегда голодны, а оттого озлоблены и воинственны. Посему здесь, в Осьмино-Гово, находились военные мамаши, стояли у дверей своего барака с чашками в руках – видно, пили грибной отвар или что покрепче. А ещё под навесом в центре города прятался от дождя боевой голем. Голем был немного понурый или сонный, а ещё низкорослый. Но боевая биомашина при том была крепкой, упитанной. Также на её корпусе и мощных руках наблюдались шрамы. Видимо, в этих непростых местах она имела значение не только сдерживающее. Оператор голема и его помощники насыпали голему в корыто, стоящее на колодах, из вёдер отварной и, судя по манипуляциям людей с вёдрами, ещё горячий провиант.

«Лелеют его… Горячим кормят. Итак… Как минимум один голем, казарма… солдат на двадцать. На вид и голем, и солдаты имеют непосредственный боевой опыт, надо будет сообщить о том Сурмию».

А кроме казарм и чёрных от сырости домишек разной степени кривизны, Ратибор отметил для себя большой, крепкий дом с флагом Эндельманов на коньке, рядом с которым торчала антенна менталографа. В общем, всякому было понятно, что здание сие – резиденция наместника мамаши.

А после него почти сразу кучер завернул свою заметно утомлённую козлолосиху в большие ворота постоялого двора, на которых красовалась табличка со звучной надписью «Край цивилизации». Телег и повозок здесь было не так уж и много, и поэтому возница сразу нашёл место для свой коляски и, остановившись, обернулся к юноше и сказал:

– Остановочка для отдыха и кормления животного. Продолжим движение через час. Можете пока и вы покушать чего-нибудь, барин.

Юноша выпрыгнул из повозки и под внимательными взглядами некоторых людей, возниц и дворовых работников, что были во дворе, сразу стал делать упражнения и растягивать мышцы, что немного затекли в дороге. А также расправлять свой костюм. И лишь после приведения себя в порядок молодой человек отправился в заведение.

А там было немноголюдно, едва ли десяток столов из трёх десятков был занят. Свиньин сразу обвёл взглядом отдыхающий и кушающий народец, и не все люди, присутствующие в помещении, ему понравились. Среди простых возниц и купчишек или каких-то дневных бездельников-выпивох, что отдыхали в харчевне, несколько людей сразу показались ему… неуместными. Их было четверо, сидели они за столом, кушали что-то чуть сосредоточеннее, чем нужно. И выпивали, но без излишеств. На всех у них был всего один небольшой графинчик на пол-литра какого-то мутного содержимого. И все одеты были в самую что ни на есть простую, крестьянскую одежду, только чистую и сухую. Ну, во-первых, у крестьян как раз нет денег, чтобы обедать в заведениях, пусть даже и дешёвых. А во-вторых, когда это у крестьян одежда была чистой? Они ведь не вылезают из болотной жижи всю жизнь! Возле двоих из этих «крестьян» стояли большие плетёные торбы, накрытые тряпками. А большие деревянные башмаки этих людей были подвязаны крепкими шнурками, чтобы не сваливались в липкой грязи. Нет, нет… Это были очень странные пейзане.

«Ну, допустим, крестьяне здесь богаче иных – или напялили чистую одёжу и пришли сюда отпраздновать что-то… Вот только… Празднуют они как-то без огонька, всего с одним графином на такую кучу здоровенных мужчин. Да и на крестьян эти люди похожи… не так что бы очень! И одежда явно не их… Это всё равно, что на мускулистых доберманов натянуть весёлые попонки пуделей!».

Люди были неприятные, это юноше стало ясно с одного мимолётного взгляда, которым он обвёл заведение. Но его учителя ему неоднократно объясняли, что свои наблюдения, а тем более свои намерения нужно скрывать, и посему Свиньин без всякой заминки выбрал стол, за которым он сидел бы к этим людям боком: мол, успокойтесь, я в вас не вижу никакой для себя опасности и держать вас в поле зрения не собираюсь.

И едва он разместился за столом и уложил рядом на стул свою сугэгасу, как к нему тут же подбежал расторопный человек с напомаженными волосами и модным пробором в разные стороны. Он был услужлив, старателен и ловок…

– Премного рады-с вас видеть, барин! – и этот причёсанный человек смахивает несвежим полотенцем какие-то крошки со стола. – Изволите порцию осьминогов? У нас не осьминоги, а сама нежность… Только что выловлены. Руку к ним засунешь – так они по ней карабкаются наверх. Ей-Богу, за десять минут до вас добытчики их доставили. К ним водочки, отварчика грибного. О-о-о… – он жмурится. – Откушаете – и душа возликует.

– Желудок мой не искушён в изысках, оставлю осьминогов тем, кто крепок духом, – замечает Ратибор. – Мне ж лучше поискать попроще пищи, которая в дороге непростой и кошельку, да и пищеваренью изрядной тяжести не станет представлять.

– О! – только и смог вымолвить причёсанный, видимо, удивлённый высоким слогом; но он тут же приходит в себя, склоняется к шиноби и старательно предлагает:

– Попроще-с желаете? Можем предложить игуанью ногу жаренную с имбирём, превосходную жирную отбивную из барсуленя, тушёные с мёдом мидии; и для утончённых путешественников – салат из болотного каштана с тараканьими яйцами… – он собирался продолжать, но шиноби уже выбрал.

– Пусть будет игуана. Тростник толчёный, если свежий есть, – произносит юноша и в знак расположения похлопывает человека по плечу, а сам, старясь не выдать своего любопытства, почти боковым зрением, разглядывает пейзан. И замечает, что двое из них внимательно наблюдают за их с официантом разговором. Пожалуй, слишком внимательно для простых отдыхающих крестьян.

– Тростник наисвежайший, ещё сегодня утром колосился в болотах. Хлеб, водочку, грибного отварчика крепкого или не очень… Грибы у нас, для отдыха или забвения, опять же имеются – весь набор-с, какие пожелаете… – продолжает причёсанный, обнадёженный добрым жестом посетителя.

– Достаточно мне будет хлеба с чаем, – отвечает ему Свиньин, – и чай, прошу вас, заварите свежий, чтоб скулы не сводило от него. За это я готов платить отдельно.

– Не извольте-с беспокоиться, – заверил юношу официант. – Велю, чтобы заварили так, как себе заваривают. Только, сами понимаете, чай – дело небыстрое.

– А ничего, я здесь у вас надолго, пока мой козлолось не отдохнёт, пока возница не поест на славу, чтобы потом в пути не отвлекаться, – отвечает ему молодой человек.

А официант уже кланялся, уже было хотел удалиться, но Свиньин остановил его:

– Любезный друг мой…!

– Да, барин?

– А где у вас тут можно… – юноша снял перчатки и показывает официанту руки, – освежиться?

– А, так сортир-с у нас, – тот указывает юноше на входную дверь, – как выйдете – и за угол направо. Там у нас и умывальник-с.

– Спасибо, друг мой, – отвечает молодой человек и встаёт.

Он забирает свою шляпу и, не обращая внимания на четырёх пейзан, двое из которых не стеснялись глазеть на него, выходит на улицу, а там прямо на пороге заведения Ратибор нос к носу сталкивается со своим кучером, собиравшимся, видно, побаловаться живыми осьминогами. Шиноби тут же спросил его:

– Хочу от вас ответ я получить, мне отвечайте быстро – это важно: готовы ль вы уже пуститься в путь? Чтоб не терять нам даже и минуты.

– Помилуйте, барин, я Анютку только напоил, только силоса ей задал, кушает животная, и мне бы покушать. Да и вам…

– Друг мой, сейчас не время отдыхать, не время предаваться наслажденьям, мне нужно уезжать отсюда срочно, – твёрдо произнёс молодой человек и, чтобы придать своим словам убедительности, добавил: – Вам премия хорошая за спешку уже отсчитана, лежит в моём кармане весомый шекель, ожидая только согласия от вас продолжить путь немедля.

– Шекель? Это… это к уже обещанному?– уточнил возница, почесав бороду.

– Да, я удваиваю цену! – быстро говорит ему Свиньин. – Два шекеля – если помчим немедля и в этот день до Лядов доберёмся.

– Ну раз так, тогда, что же, Анютка и до вечера потерпит, – соглашается кучер.

– Я в туалет, но это ненадолго, – сообщает ему юноша, – и вы уж времени, прошу вас, не теряйте, коляску снарядите быстро и сразу у ворот её поставьте, чтоб я, едва сортир покинув местный, вскочил в неё, и сразу нас увёз ваш козлолось на диво быстроногий к туманам лёгким, что скрывают юг.

– Всё сделаю, барин, – заверил его возница, с пониманием воспринимая его слова. – Как же за шекель не расстараться.

***

Его ещё не старый, но уже мудрый учитель Пантелеймон, читавший юноше курс безопасности и конспирации, неоднократно ему говаривал:

– Запомните, молодой человек, если вам кажется, что за вами следят, или кажется, что кто-то замышляет против вас что-либо, – скорее всего, вам не кажется. Это один из самых простых и верных постулатов безопасности. Помните, что у вас всегда будут недоброжелатели, которые не преминут прикончить вас. Вы всегда должны быть начеку. И уходить при малейшем подозрении на серьёзную опасность.

Всю эту науку юноша усвоил и пренебрегать ею, тем более в подобной ситуации, не собирался. И он пошёл к туалету, хотя непосредственной надобности в посещении санитарного узла он и не испытывал. А уединившись там, он мыл руки и больше прислушивался к тому, что происходит снаружи. А снаружи… кто-то топтался. И посему юноша, надев перчатки, взялся за вакидзаси, прежде чем открыть дверь. Вернее, приоткрыть, чтобы в образовавшуюся щель разглядеть и понять: кто там бродит вокруг туалета? И когда он понял, кто это, ему стало чуть полегче, так как это был напомаженный официант, который стал Ратибору радушно улыбаться:

– Всё хорошо у вас, барин?

– Прекрасно всё, спасибо, что спросили, – отвечал ему Свиньин. А сам думал: «Видно, работы у него нет, что он посетителей у туалета отслеживает! А может, боится, что я не расплачусь за заказанную еду». И чтобы избавиться от внимания напомаженного, он уточняет: – Вам нужен от меня задаток за заказ?

– А, нет, нет… – сразу отвечал тот, – просто хотел сказать, что уже подал я вам игуану-с.

– Ах, игуану, как это чудесно, – говорит Ратибор, – ну что ж, пойдёмте, раз обед поспел.

И сам жестом предлагает официанту пройти вперед и после следует за ним, но едва они выходят из-за угла, как и напомаженный, и сам шиноби видиит, как его коляска покатилась не спеша к воротам трактира. А кучер с козел очень даже призывно смотрит на Свиньина: ну так что, едем иди нет?

«Едем».

И тут официант переводит немного изумлённый взгляд с юноши на кучера, а потом обратно… Потом ещё раз туда-сюда… И в его напомаженной голове вдруг всё складывается. Глаза официанта вытаращиваются… И это был верный признак того, что он вдруг всё понял. Понял и заорал голосисто и слегка напевно:

– Убийца-а утика-ает!

Он хотел ещё что-то добавить, но короткий, акцентированный, без замаха удар снизу вверх, под правое ребро, оборвал его лебединую песню на первом вздохе… Что-что, а наносить точные, обездвиживающие удары в печень Свиньин учился многие годы.

– Хох… – только и вымолвил напомаженный, у него подогнулись колени, и он, екнув диафрагмой, повалился в грязь.

А Ратибор весьма скорым шагом поспешил к коляске и сразу, заскочив в неё, сказал:

– Теперь спешите, ловкий мой возница, теперь нас здесь уже ничто не держит.

– Но, разгонись, пропащая, – кучер щёлкает кнутом, – раззадорься! – и недокормленная козлолосиха Анютка весьма резво набирает ход. – Наяривай, давай! – лихо понукает её возница, то и дело звонко щёлкая кнутом, отчего их тележка полетела по главной улице Осьмино-Гова, вызывания удивление у местных жителей такой неожиданной для их селения лихостью. Ратибор же, выглянув из-под верха коляски, увидал, как из ворот трактира на улицу выскочили один за другим двое из тех самых пейзан, которые вызвали у юноши, как теперь выяснилось, вполне обоснованные подозрения. Они некоторое время смотрели вслед уезжающей коляске, а потом бегом кинулись обратно на двор трактира, и поэтому юноша сделал для себя вывод, что ничего ещё не закончилось. И пока он обдумывал свою стратегию на ближайшее будущее, его возница, продолжая щёлкать хлыстом, интересовался:

– Барин, а за что же это вы половому по рёбрам-то вдарили?

– Мне показалось, он в тарелку плюнул, – тут же соврал ему юноша. А сам снова выглянул из повозки и поглядел назад.

– А-а… – понимающе тянет кучер. И соглашается. – Ну, за это стоит. Эти половые… народец-то, конечно, безобразный, сами сначала стелются, елей источают, а сами так и норовят тебя обсчитать – или обобрать, ежели пьяный уснёшь… Да ещё и харкнуть могут, если мало им дашь, а уж за это стоит их поучить… Стоит.

Так и закончилась та встреча в таверне

Пришлось шиноби уйти.

Вот только враги не оставили планы свои.

Спешат за ним вслед.

Теперь даже не пряча в одеждах точёную сталь

Глава 3

Коляска, разбрызгивая грязь из луж, вылетела из населённого пункта и понеслась по дороге на юг, вот только юноша всё выглядывал и выглядывал из-под верха, чтобы взглянуть назад. Он чувствовал, что вот-вот покажется повозка с преследователями.

«То были не обычные кабацкие грабители. Нет, не обычные». Простых деревенских душегубов он распознал бы сразу, и они бы не послали официанта следить за ним к туалету; да и не свирепствуют грабители в тех местах, где сосредоточены солдаты и всякая власть. Нет, эти люди ждали именно его. Они были предупреждены о его прибытии. И официант, должно быть, был с ними заодно. А то, что за ними не кинулись в погоню тут же, а дали выехать из селения и даже отъехать от него, ровным счётом ничего не значило… Просто на дворе трактира не было ни одной повозки, готовой к моментальному выезду. И Свиньин, разглядывая селение, исчезающее в туманной дымке, думал, что именно сейчас из ворот трактира выезжает большая коляска с погоней. Но пока юноша не просил своего кучера ускорить бег его Анютки. Он ждал, хотел понять, как дальше будут развиваться события.

И вскоре молодой человек получил подтверждение своей правоты. В очередной раз выглянув из-под верха коляски, как раз тогда, когда та взлетела на пригорок, он увидал большой, крепкий и вместительный тарантас, в который были впряжены два крупных козлолося. И в той тачанке полным-полно было всяких людей, которых он пока не мог разглядеть как следует. Ему пришлось всматриваться, чтобы различить за влажной пеленою в тарантасе возницу и пятерых пассажиров.

«Пять их; и кто же этот пятый, интересно?».

А ещё Свиньин понял, что тарантас движется весьма быстро, что он, несомненно, настигнет их коляску. Ну что ж… В этом случае он решил перейти к плану «А».

– Друг мой, послушайте меня, прошу вас, – обращается он к кучеру. – Те, кто задумали меня убить в таверне, от планов злых совсем не отказались; теперь они, снедаемые злобой и сожаленьем об упущенной добыче, летят за нами в бешеной погоне.

– Чего? – не понял возница. Удивился и, естественно, обернулся назад. Увидал спешащий за ними тарантас, повернулся к молодому человеку и спросил удивлённо:

– За нами они, что ли?

– Увы, мой друг, увы, они за нами.

– А чего им надо-то? – удивлялся возница, и на сей раз в его голосе слышался неподдельный страх.

– Они меня решили умертвить ещё в таверне той, где мы приют искали, – разъяснял ему юноша, – но мне их планы удалось раскрыть, мы потому сбежали – так поспешно, что люди эти выдали себя.

– А половой с ними заодно, что ли был? – догадался кучер. А сам меж тем поддёрнул вожжи: – Но-о… Пошла, родимая, пошла.

И козлолосиха Анютка сразу прибавила шага.

– Так в том-то и беда, он был подослан ими, чтобы за мной следить и чтобы не сбежали мы внезапно, – взглянув на приближающийся тарантас, пояснил ему Свиньин. – Вот и пришлось его подуспокоить. Но нам теперь спасаться нужно с вами; свирепы эти господа, поверьте. И, к сожаленью вашему, добавлю, что ежели догонят они нас, свидетелей расправы надо мною они в живых уж точно не оставят.

– Не оставят в живых? Рогата жаба! – выругался возница. Он обернулся на своего пассажира, и его лицо выражало крайнее удивление, человек просто недоумевал: «Это в каком смысле не оставят в живых свидетелей? Кого? Меня?». Видно, слова молодого человека произвели на него впечатление, и поэтому он снова сосредоточился на движении и даже привстал на передке коляски; и, крепко удерживая вожжи, свистнул в этаком разбойничьем стиле, а потом размахнулся, звонко щёлкнул кнутом и проорал со страстью:

– А ну выноси, родимая, выноси!

Нет, конечно, юноша и не предполагал, что эта поездочка будет для него безмятежной, этакой идиллической прогулкой по сельским просторам с их живописными топями и разливными хлябями, с крестьянами, поющими красивые тоскливые песни на своих мидийных полях, и пастушками, выпасающими в грязях благодушных и упитанных барсуленей. Но он и не думал, что вот так, в открытую, будут гнаться за ним по большой дороге целой бандой. И причём даже не бандой, а скорее отрядом подготовленных убийц. Которые тут никого стесняться не собираются.

Ратибор в который раз уже выглянул из-под верха коляски…

Тарантас летел вперед, а два молодых могучих жеребца тащили его весьма споро, разбрызгивая мощными копытами грязь. Очень, очень хороши были те жеребцы, а значит, неплохо шла и погоня. Из тарантаса, и с одной, и с другой стороны, свисали, встав на ступеньку, два человека, и они были так уверены в своих силах, что не старались убраться в кузов тарантаса, когда тот изрядно мотался на ухабах и поворотах.

«Джигиты, однако! Чертовские ловкачи!».

Всякий иной человек, увидав, что за ним гонится группа крайне неприятных людей, может, пал бы духом или даже запаниковал, но все учителя юноши, с первых дней его обучения, учили его сохранять самообладание. «Одно из главных орудий шиноби – хладнокровие!».

И, снова оборачиваясь назад, он прикидывал, за какое время тарантас убийц настигнет их коляску. И выходило… что времени у них с возницей оставалось не так чтобы много. И тогда он говорит:

– Друг мой, они весьма быстры, а можем ли и мы ну хоть чуть-чуть прибавить?

– Бари-ин… – тянет кучер едва не плача, – да что же…? Да где же нам прибавить? Э-эх… Мы же Анютке покушать даже не дали как следует; ещё немного, и она вообще сдавать начнёт. У-у-у-у… – завывает от страха возница. – Она весь день шла, а у них жеребцы-то вон какие свежие! Толокном кормленые, сволочи!

«Угу, понятно».

И он говорит вознице, положив руку ему на плечо, чтобы успокоить того:

– Ну, в случае таком не унывайте, как можно дольше темп держите бодрый, я всё устрою, главное – не бойтесь и не теряйте самообладанья.

– Эх, ба-арин, – простонал кучер, но уверенность в голосе и взгляде молодого человека немного успокоила его. – Ладно, барин, но долго Анютка не сдюжит.

Шиноби, ещё раз похлопав его по плечу, – держись, друг, – садится на своё место и подтягивает к себе торбу. Он достаёт оттуда ценный ларец, и несмотря на то, что коляску немилосердно мотает из стороны в сторону и трясёт на кочках, он отпирает замочек и вынимает оттуда сначала одну небольшую коробочку из рябины с простеньким орнаментом. После со дна ларца извлекает другую коробочку, на сей раз грубой работы, а уже из неё вытаскивает пару стальных сюрикенов. Это прекрасные шестиконечные метательные снаряды отменной работы с бритвенно острыми кромками. И на всё извлечённое из ларца и делает свою ставку молодой человек. Нет, конечно, он не собирается сразить двумя сюрикенами пятерых опытных убийц, что преследуют его… Он понимает, что это невозможно, но у него есть план, вполне себе здравый. Теперь он аккуратно, если не сказать с опаскою, открывает ту коробочку из рябинного дерева. И небольшой лопаточкой, что была в коробочке, зачерпывает оттуда же почти чёрную мазь и начинает наносить её на кромку первого сюрикена.

– Ба-арин! – начинает паниковать возница. Он то и дело привстаёт на козлах и оборачивается назад. – Нагоняю-ут!

– Держите темп, мой друг, держите просто темп, – не отрываясь от своего занятия, громко, но спокойно отвечает ему Свиньин. И вот первый сюрикен уже готов и аккуратно уложен на тряпку на пол коляски. И тогда юноша берёт второй сюрикен и также начинает наносить на него чёрное вещество. И вот второй метательный предмет готов.

– Бари-и-ин! – подвывает возница. – Они вон уже где!

И тогда шиноби снова выглядывает из-под верха и, смерив расстояние до преследователей, отвечает ему:

– Пока что далеко; держите темп, дружище.

После чего он стал спокойно складывать свои нужные и важные вещи обратно в торбу, оставив при себе измазанные чёрной мазью сюрикены.

– Барин, – не унимался возница. Он был уже, кажется, на грани паники. – Анютка-то сдаёт. Долго так не протянет… Я её знаю.

– Всё скоро кончится, вы только темп держите, – успокаивает его Свиньин, – хотя бы пять минут или, может, десять.

– И как же всё закончится?! – кричит ему кучер.

– О том лишь только Господу известно, – едва ли не со смехом отвечает ему молодой человек. И, поставив левую ногу на приступок возка и левой же рукой ухватившись за поручень у верха, он вдруг почти выскакивает из коляски, обернувшись лицом к преследователям… Он сам и его правая нога висят над лужами, но зато теперь Свиньин отлично видит преследователей и их тарантас. Ах, как хороши были жеребцы, как сильны, их грудные мышцы великолепны, а мощные ноги просто вырывают жирные куски грунта из дороги своими подковами. Звери свирепые, злые, они летят по лужам и упиваются своей силой. И пусть тарантас намного тяжелее коляски и пассажиров в тарантасе пятеро против одного юноши, тем не менее отличные козлолоси настигают беглецов, и у козлолосихи Анютки нет никаких шансов оторваться от них. А тут из-за плеча кучера преследователей выныривает голова… напомаженного!

«Неужто это он? – шиноби не верится, что какой-то официант решил броситься в погоню за ним вместе с убийцами. – И всё из-за того, что сделал я заказ и по нему потом не расплатился?! Насколько ж здесь свирепы половые, что за заказ поистине грошовый готовы кинуться в смертельную погоню! Иль, может, человек обиду затаил за тот удар, что возле туалета он от меня по тушке схлопотал?».

Но все эти домыслы молодого человека были тут же развеяны, так как официант занёс над своей головой руку с чем-то и… что-то кинул в сторону убегавшей от преследователей коляски. Кинул умело, так как предмет этот, хоть и летел долго, но тем не менее долетел и ударился в поднятый верх, пробил кожу и повис в ней. И юноша сразу понял, что этот официант – никакой не официант, так как официанты не умеют так далеко бросать кунаи (метательные ножи). А именно кунай торчал из поднятого верха коляски. И да, он должен быть отравленным. Иначе в таких ножах нет смысла.

«Вот вам и половой! Кунай так хорошо официант не бросит, – юноша восхищается одним из своих преследователей. – Насколько точен образ, что этот человек изобразил. Как ловко передал характер и манеры тех, кто разносит пищу в ресторанах. Как хорошо, что есть не стал в таверне: съев там хоть малость – трупом был бы уже!».

А преследователи всё ближе!

– Барин, делать-то что? Нагоняют ведь! – кучер уже не только щёлкает хлыстом над своей Анютой, теперь он уже и её саму «прижигает». – Давай, давай, девочка моя, налегай, я тебе потом толокна задам самого жирного и жеребца сыщу самого красивого. Ты только вывези!

– Держите темп, мой друг, держите темп! – отвечает ему Свиньин, аккуратно берёт первый сюрикен и снова свешивается из коляски.

Ратибор начинал бросать и сюрикены, и кунаи ещё в восемь лет. И тогда у него не очень хорошо получалось, детская рука ещё не имела достаточной силы, да и глазомер подводил. Мальчик тогда и кинуть не мог точно, и пальцы всё время резал об острые кромки. И поэтому жаловался своему сэнсею, и тогда говорил ему его учитель, суровый старик по фамилии Лунёв, который несмотря на возраст, всё ещё был настоящим атлетом:

– Если у тебя нет врождённого таланта Саске Учиха, то найди в себе упорство и целеустремлённость Наруто Узумаки. Брось сюрикен тридцать тысяч раз, и у тебя наконец начнёт получаться.

Учитель Свиньина немного ошибся, у юноши и вправду начало неплохо получаться, но лишь после пятидесяти тысяч бросков.

Глава 4

И вот оно, постепенно приближалось то мгновение, в которое и должна была состояться развязка. Шиноби так и висел над дорогой, упираясь в ступеньку коляски ногой и держась за поручень одной рукой, юноша уже видел лица, глаза преследователей. Прилизанный и ещё один неприятный тип из трактирных «крестьян», носивший вовсе не крестьянские усики, прямо нависали над своим кучером, причём «официант» снова сжимал в руке кунай, теперь он ждал нужного расстояния для броска; ещё двое «крестьян» «свисали» из тарантаса так же, как и шиноби из своего транспорта, а кучер тарантаса беспощадно нахлёстывал своих козлолосей и орал ещё:

– А ну, распались, ленивые, набавляй, набавляй!

И те набавляли, неслись по лужам так, словно то была самая твёрдая земля на свете, только брызги разлетались веерами из-под колёс тарантаса. А шиноби спокойно смотрел на преследователей и ждал приближения погони. Ждал, ждал, ждал… Подсчитывая метры, нужные для точного броска. И так был невозмутим молодой человек, что его кучер, время от времени бросающий на него взгляды через плечо, и сам проникался его хладнокровием.

И вот когда до адски быстрого средства передвижения преследователей оставалось метров двадцать, когда юноша мог уже расслышать, как жадно дышат жеребцы погони, он и поднял руку, и будь в тот день на небе хоть луч солнца, непременно в нём сверкнула бы кромка прекрасного сюрикена.

Свиньин поднял руку, застыл на пять… шесть… семь или даже восемь секунд… Дождался, нашёл нужное для себя мгновение, то самое, в котором в один клубок сплелись и траектории транспортных средств, и кочки с ухабами, и движения животных… Он поставил ногу поудобнее, чуть подался назад…

И… Шуххх…

…с видимым усилием запустил навстречу тарантасу преследователей свой метательный снаряд. И что же… Спасибо сэнсею Лунёву и пятидесяти тысячам тренировочных бросков… Все они были сделаны явно не зря, сделаны именно для того, чтобы в нужный, в очень нужный момент глаз, предплечье и кисть правой руки шиноби выдали тот единственный результат, который был сейчас так нужен ему и его вознице.

Сюрикен, оборачиваясь, прошил болотный воздух, перемешанный с мелкой взвесью из грязи, и ударил левого в упряжке рысака прямо в его мощную грудь.

Козлолось лишь дёрнулся в ответ на это лёгкое действие и шага даже не убавил, а тарантас просто мотнуло из стороны в сторону, но умелый возница тут же привёл всё в норму и снова поддал жара животным при помощи хлыста.

– Налегай, рогатые! – орал он так, что юноша прекрасно его слышал.

Нет, конечно, Ратибор и не рассчитывал, что столь лёгкое оружие могло бы убить столь мощного зверя или даже ранить его серьёзно. Тем не менее сюрикен впился в грудные мышцы животного и не выпадал из них, пока жеребец не сделал полдюжины шагов. Впрочем, шиноби уже сжимал в пальцах и второй сюрикен. А вот второй бросок у него не получился: сюрикен летел точно, но в последний момент возница преследователей чуть потянул вожжи, беря правее, чтобы объехать большую лужу, и козлолось послушно взял вправо, и метательный снаряд лишь скользнул по коже жеребца, ударился о дышло и упал в грязь под копыта животных, под колёса повозки.

И Свиньин возвращается на своё место, на такой уютный диванчик под верхом. И вид у него был такой безмятежный, словно в двадцати метрах от него, за его спиной, не неслись за ними во весь опор огромные жеребцы, таща за собою тарантас, набитый целой кучей убийц. Взглянул на него возница – и только подивился спокойствию столь молодого человека. Но тот лишь улыбнулся ему: всё хорошо, не волнуйтесь. И его совсем не волновало, что второй сюрикен, брошенный им, не достиг своей цели.

В принципе, в принципе… Должно было хватить и одного попадания, второй бросок был контрольным, дублирующим. Так что… Но тут снова о себе напомнил возница:

– Барин, впереди холм! Большой! – почти в панике сообщил он своему пассажиру. – На холме они нас настигнут, не вытянет Анютка моя такого подъёма. Устала она, долго подниматься будет.

– Надеюсь, холм мы тот преодолеем, – с поражающим возницу спокойствием отвечал ему шиноби, поглядев, сколько ещё осталось до того холма. – И думаю… переживём его.

Все дело было в том, что сюрикены перед использованием молодой человек смазал вываренным соком черновника, шипастого и очень токсичного растения. Это был концентрированный отвар, который варился на самом малом огне, так как излишне высокая температура значительно понижала его отравляющие свойства. Вываривался яд медленно, в течение многих суток, и потому был необычайно силён из-за огромной концентрации в нём пептидных нейротоксинов. Яд был так крепок, что даже микроскопических доз его хватало, чтобы вызвать у человека, к которому он попал в кровь, мышечные спазмы почти моментально. Сначала в областях, близких к поражённому месту, а потом и во всём остальном организме, куда только кровь разносила молекулы токсина. А разносила она их вплоть до диафрагмы и сердечной мышцы. И если сердце, хоть и с перебоями, ещё как-то продолжало работать некоторое время, диафрагму несчастного скручивала тяжелейшая судорога. После чего человек начинал синеть и… умирал. От попадания токсина в кровь до полной остановки дыхания проходила одна или в лучшем случае две минуты. Черновик был очень надёжным ядом и действовал он на всех теплокровных без исключения.

Конечно, Ратибор понимал, что поражённый козлолось был в десять раз крупнее человека. И яду нужно было намного больше времени, чтобы дать какой-то результат. Тем не менее юноша не сомневался, что результат будет, так как яд он варил сам и сам же испытывал его. И сейчас шиноби, достав из торбы фляжечку с коньяком, стал смывать с перчаток коричневые пятна, оставленные отваром. Яд был опасен только при попадании в кровь, тем не менее токсин был силён и оставлять его на своей одежде было неблагоразумно. А возница ёрзал и ёрзал у себя на козлах, то и дело оборачиваясь назад; он глядел то на Свиньина, то на преследователей, но ничего пока не говорил, а вот преследователи стали кричать, что-то там происходило, и даже в кожаный верх коляски один за другим прилетели два метальных снаряда. Молодой человек слышал, как они глухо ударялись о верх, и даже чуть отодвинулся подальше… Впрочем, он понимал, что преследователи нервничают. А почему? А потому, что токсин начинал действовать. Впрочем, он не удержался и на всякий случай, чуть опустив сугэгасу, выглядывает из коляски и видит, что тарантас преследователей, ещё минуту назад шедший всего в двадцати метрах за ними, теперь идёт уже в тридцати. А поражённый сюрикеном козлолось выдаёт забавные па передними ногами, не идёт так, как надо, вступая в явный диссонанс со зверем, скачущим рядом. Их этот явно несинхронный шаг, которого так избегают опытные возницы, то и дело затягивал тарантас к обочине дороги влево. И кучеру, чтобы не сорваться и не укатить в болотную жижу на радость кальмарам, приходилось всё время удерживать жеребцов на дороге, на правильной траектории, и посему притормаживать… В общем, на это шиноби и рассчитывал и поэтому, будучи удовлетворённым своей работой, он даже помахал преследователям пропахшей коньяком перчаткой: «Бывайте, ихтиандры хреновы». Конечно, это было мальчишеством, но ведь Ратибор был юн, что тут с него взять. И после он спрятался под верх и откинулся на диванчик повозки. На что из всё более отстающего тарантаса, кто-то – кажется, это был напомаженный – проорал обиженно:

– Ты ещё доиграешься, крыса!

А тут и холм уже – вот он. Сухая земля, где два мощных жеребца непременно настигли бы аккуратную Анютку. Но и кучер его уже успокоился. Он, хоть ещё и оглядывался назад, но теперь уже без ужаса в глазах. И по его поведению Свиньин понимал, что преследователи отстают всё больше и больше. И убийцы «отвалились» вовремя. Потому что, так как и предполагал кучер, его кобылка на подъёме сильно сдала. Плелась, тянула из себя последние силы, чтобы вскарабкаться на возвышенность по скользкой и липкой грязи.

– Уморилася, скорбная… И как не умориться – от таких-то бесов бежать! – соболезнует своей животине кучер. И как въехали они на холм, он, ещё раз поглядев назад, там уже своей Анютке дал передохнуть – остановил коляску. – Надобно отдышаться, барин.

Отдышаться так отдышаться…

Слез кучер и пошёл вокруг коляски, нагибаясь к каждому колесу и разглядывая рессоры. Козлолосиха Анютка трясла головой, тяжело дышала, наслаждаясь недолгим покоем. И Свиньин тоже вылез из-под верха, спрыгнул на землю размять члены, потянуться.

А возница, эдак покачивая головой, и говорит ему не без восхищения:

– А вы барин… того?

Свиньин смотрит на него с непониманием: что того? Вы о чём?

– Говорю, крепкий вы человек, – поясняет ему возница. – Такая прорва всяких подлецов за нами летела, я уже и не знал, какую молитву ещё прочесть, а вы знай себе сидите и в ус не дуете. Копаетесь там что-то в своей торбе… Я уж думал, вы того… от страха… малость головой обмякли… А вы вон, оказывается, как… Сильны вы, конечно, сильны… Не зря гутарят, дескать: холодный, как убийца.

– Есть в каждом ремесле достоинства свои, – замечает ему юноша, но сам тем не менее радуется, что посторонний человек смог оценить его хладнокровие. – В моём умение хранить рассудок в хладе – одно из первых надобных умений.

Он потягивается, всматриваясь в даль, на преследователей, которых через усилившийся дождик было не очень хорошо и видно. Но главное он рассмотрел, тарантас так и не доехал до подъёма на холм, остановился. Люди вышли из него и окружили козлолосей, видно, принимали решение, что теперь им делать. И, встав с ним рядом, возница, почесав бороду снизу, заметил:

– Один у них демон остался-то! Второй последнюю версту совсем шага не держал. Болтало его. Остатний, он, конечно же, злой, но такой знатный тарантас, да ещё с пятёркой таких откормленных мужиков… – он качает головой. – Нет, даже такой жеребец нас теперь не догонит. К тому же он уже и не свежий. Нет, не дастся ему моя Анютка. Не дастся…

И тут с ним шиноби спорить не стал. Вот только в том, что всё закончено, Свиньин был не уверен.

«Скорее всего, они выпрягут неспособное тащить тарантас животное и поедут на одном козлолосе. Медленно, но поедут, дело они своё не бросят. Они знают, куда я направляюсь. А может, решат догонять нас в урезанном составе. Вдвоём, например… Вдвоём? У них нет копий, так что… Мы ещё на них посмотрим».

Но то, что затягивать с передышкой им не следует, юноша осознавал отчётливо. И он, продолжая глядеть через пелену дождя на убийц и их козлолосей, как бы размышляет вслух:

– Мой друг, пора продолжить путь, решимости враг вовсе не утратил, всё взвесив, снова кинется в погоню.

– Едем? Уже? – отзывается кучер. Он как раз разглядывал попорченную кожу верха своего возка. – Анютке бы отдышаться.

– Отдышится, ведь мы с горы поедем; нам с вами лучше здесь не прохлаждаться, и гандикап, что нами честно взят, противники давно покрыть желают.

– Ну, ехать так ехать, – возница лезет на козлы, а юноша забирается в коляску. – Но! Трогай, родимая! – он снова щёлкает кнутом. И чуть отдохнувшая Анютка начинает спуск с холма. А возница оборачивается к пассажиру и начинает с заминкой, как бы немного стесняясь: – Барин, а барин?

– Что, друг дорожный мой, вас так тревожит? – видя его смущение, спрашивает юноша.

– Вы уж не взыщите, барин… Но мне там кожу всю сзади порубали ножичками этими… Что же теперь делать с этим?

– Я всё вам возмещу, мой бережливый друг, – обещает ему шиноби. И вправду, верх стал им укрытием от метальных снарядов преследователей. И теперь он был повреждён в нескольких местах. – Достаточно ли шекеля вам будет?

– Шекеля? – прикидывает кучер. – Ну что ж, шекель так шекель, – и он подсчитывает: – Итого на круг три монеты выходит с вас?

– Пусть так и будет, скрупулёзный друг, – согласился юноша и полез к себе в торбу; он не зря приобрёл ещё в Кобринском еды и чая. – Товарищ, вам поесть не удалось в трактире том, где нас убийцы ждали. Но ничего! Я кое-что припас с собой в дорогу – силы поддержать. Еда без изысков и утончённых вкусов да чай, чтобы согреться и взбодриться. Надеюсь, вы разделите со мной мой скромный стол, не покидая козел.

– Покушать? Покушать оно, конечно, можно, – соглашается возница. Он, кажется, удивлён, ведь нечасто пассажиры его коляски предлагают ему разделить с ним свою снедь.

Но юноша был как раз из таких, и они с удовольствием съедают всё, что было припасено шиноби из съестного. Свиньин оставил себе лишь пару мандаринов да полтермоса чая. В общем, дорога стала казаться им не такой уж тяжёлой, и даже им стали попадаться телеги, что тянулись им навстречу.

А дождь к тому времени сначала пошёл сильнее, а потом и сошёл до самой мелкой мороси, которая, перемешавшись с туманом, выползающим из болот, что тянулись с левой стороны дороги, очень ухудшила видимость, что не нравилось нашим путникам. И кучеру, который всё оглядывался назад, и молодому человеку было не по душе, что они могут обозревать окрестности едва ли на сто метров. А всё остальное укрывала серая пелена, обычная для этих заболоченных равнин.

Глава 5

А тут что-то начало вырисовываться у дороги. Ратибор стал поначалу думать, что это какое-то странное дерево, в тумане было ему не разобрать, но возница, оборачиваясь к нему, и говорит:

– Всё, барин, вот и первые виселицы пошли, значит, господские земли тут и кончаются.

Но юноша видит, что они проезжают мимо ухоженных мидиевых полей. И это удивляет молодого человека.

– Здесь нет крестьян? Но чьи же это земли? Поля разбиты в чёткие квадраты, повсюду вбиты вешки временные, что говорят о зрелости продукта, ограды от бобров и пеликанов поля те прикрывают вдоль кустов.

– Да хрен их тут разберёт, – отвечает ему кучер. – Тут какой только шушеры нет, и хутора из беглых, и фермеры-атаманы, и кибуцы… В общем, тут они все такие, что с ними со всеми ухо, оно, держи востро. Зазеваешься – так прирежут сразу… За одну вашу одёжу могут зарезать.

Да, Свиньин, конечно, слыхал о ничейных землях, но пребывал в подобных впервые. Вокруг его родного Купчино свободной земли и быть не могло. Там возделывался каждый, даже самый малорентабельный кусочек болота. Не мидии – так каштан, не каштан – так тростник, не тростник – так ещё что-то… Всё, всё, что только можно было съесть, гигантский мегаполис поглощал без остатка. Только подавай… А тут… Он ещё больше удивился увиденному. Так удивился, что глаза захотел протереть.

Ведь теперь они проезжали как раз мимо виселицы, и юноша смог разглядеть повешенного. И это был… раввин! Да, несомненно раввин. Белая рубаха, чёрный лапсердак почти до колен, борода на сером мертвецком лице и… прибитая к голове огромным гвоздём шляпа-кнейч. Только вот не было на повешенном ни брюк – вместо них белели несвежие кальсоны, – ни ботинок с носками на больших ступнях.

– Неужто то… раввин? – изумился вслух юноша. И тут было чему изумиться: раввины были во всех населённых землях людьми крайне уважаемыми. Никто бы не стал вот так запросто вешать равнина; нет, убить его, разумеется, можно, но вот так повесить и не снимать как вора…

– Хе-хе-хе… раввин! – засмеялся кучер немного злорадно. И тут же заговорил уже другим тоном и со вздохом: – Если бы! Скорее всего оборотень. Раскусили подлеца, и вот… Тут-то их, этих чертей, полно.

– Ах вот как дело обстоит! – понял Ратибор.

– Ага… И башку, видите…? Ему гвоздём пробили неспроста же, это чтобы не воскрес, подлюка, и не вылез из петли. А то они же такие… Они же тут шастают, раввинами бродячими прикидываются, – объясняет возница. – Лезут в доверие, втираются в общины… А там уже… ну… сами понимаете.

– Теперь мне всё понятно, – говорит шиноби. Он даже оборачивается на висельника, когда коляска уже проехала мимо того. – И что же, много здесь подобных?

– Кого? – уточняет возница. – Бродячих раввинов или оборотней? – и, не дожидаясь ответа собеседника, продолжает. – А и тех, и других навалом. Бродят по болотам и те, и другие… Ищут себе пропитание, кто как умеет.

– Раввины бродят тут? – удивляется Свиньин.

– Конечно, конечно… – уверяет молодого человека возница. – грамоту выучат, талмуд трактовать научатся, умные, значится, здрасте вам, а все хорошие места уже и заняты, вот так-то… Везде уже своих раввинов кучи, до драк доходит, и куда новым образованным податься? – тут он смеётся. – Ну не в кучеры же идти. Вот и идут они людишек окучивать, где только сыщут. А где же искать, как не здесь, в этакой-то дичи?

– А вы, мой уважаемый попутчик, как кажется, здесь вовсе не впервой. Обычаи и местные расклады знакомы вам отнюдь не понаслышке, – замечает молодой человек.

– Хех, барин, – смеётся возница, – а чего же мне не знать местных раскладов, ежели я сам родом из Лядов. Вырос я там. Правда, переехал давненько, но по этим дебрям нет-нет да и прокачусь, что с пассажиром, что родных проведать. Уж, конечно, эти места чуток знаю.

– Так вы из Лядов? Как это прекрасно! – обрадовался Свиньин. – Быть может, вам знакомы будут те фермеры, что проживают в предместьях этих самых Лядов.

– Э-э, барин! Так разве всех их упомнишь, там же вокруг Лядов много всяких ферм. Там ведь болота весьма урожайные… Грязь там жирная, хоть ложкой ешь её, если бы только не ядовитая была. Там всё прекрасно плодится и произрастает. Мидии – во, – для вящей убедительности кучер показывает свой немаленький кулак. – Вот такие. Осьминоги и вообще всё, что хочешь… Вот только спокойствия там нету. Фермы, кибуцы… Всё присутствует, но что характерно, за ними же, за фермерами, не уследишь… Хозяева земель там меняются постоянно, один пошёл мидий собрать, так его бобры заели или, к примеру, кальмар схватил, другой сдуру в религиозном порыве оборотня в дом пустил – и всё, привет… Всё семейство под корень, а землица свободна снова. А третьим тот же самый