Дом возле леса

Глава 1

Квартира 4

Итак, она звалась…

Земфира! Как она ненавидела свое имя, как недоумевала, какими хитрыми путями мама и папа Коробкины, живя в скучно-русском городе, могли придумать своей новорожденной дочери это имя. Где они вообще его взяли, эти Коробкины?

Ей так хотелось быть Татьяной. Такой, с волосами цвета меда, длинными ногами, карими задумчивыми глазами, волнующим декольте. А получилось совсем не то, что хотелось. Какие-то невзрачно-серые, вечно растрепанные волосы, которые не держатся ни в одной гульке, не говоря уж о нормальной прическе, ноги с торчащими коленками (а ведь не девочка уже), плоская фигура, на которую и не оглянешься в трамвае, и вообще вся она была такая дурацкая – нескладная, несвязная, несуразная… Тетенька-порванные бусы, где каждая бусинка – какое-то «не».

Кажется, другое имя подарило бы ей и другую внешность, и другую судьбу, и не сидела бы она сейчас на пороге между комнатой и коридором, глядя пустыми глазами в пространство и мечтая просто заснуть. Лет на сто.

Она купила эту квартиру, потому что это был самый дешевый вариант во всем их городе. Еще бы. Старенький дом на отшибе, квартира на первом этаже, с совмещенным санузлом и без кухни. Они называли это «студия». Земфира раньше думала, что «студия» – это что-то весьма гламурное и изысканное. Вот и получила, по полной. Живи теперь тут своей гламурной жизнью, тетка со странным именем и уставшей судьбой.

Зареветь бы. Но на это нужны силы, а у нее их не было. У нее теперь совсем ничего не было, только эти четыре стены с ободранными обоями и забытым в углу веником, который выглядел еще более измученным, чем она сама. Его не забрали прошлые хозяева, убегающие из этой обрыдлой квартиры. В их новой прекрасной жизни он был не нужен.

На самом деле Земфира, конечно же, не знала, насколько прекрасной была новая жизнь старых хозяев. И про веник тоже придумала. Скорее всего, подметали пол перед тем, как в последний раз закрыть за собой эту дверь, да и оставили, не выкидывать же.

Земфира оглядела весь свой скучный скарб. Пожитки. Такое же несчастное слово, как и она сама. По-жит-ки. Остатки от житья? Обломки жизни?

Надо бы встать, разобрать хотя бы пару коробок, устроиться на ночь, не сидеть же до утра на полу. Зажечь свет, поставить чайник, создать себе иллюзию дома. Лампочка под потолком на длинном шнуре – как будто повесилась и теперь ждет вечного покоя, когда ее, наконец, снимут и похоронят.

Вечер настойчиво заглядывал в единственное окно. То ли будил, то ли, наоборот, убаюкивал. В сумерках и при свете уличного фонаря комната уже не казалась такой никчемной. Земфира подумала, что как только она включит свет, вся улица увидит и ее новый дом, и ее саму, и всю эту безжизненность и одинокость.

Увидит – и посмеется. Ну не жалеть же, в самом деле.

Зажигать лампу-висельника расхотелось окончательно. Света фонаря вполне хватало.

Она все-таки встала и подошла к плите в углу комнаты. Маленькая, двухконфорочная, но очень чистая. В уголке – спички. Земфира зажгла газ, и синий огонек осветил угол комнаты, по стене забегали тени прохожих.

Стало уютнее. Надо бы найти чайник, в какой он коробке? Впрочем, никакого чая, конечно же, не хочется. Да и заварки, конечно же, никакой нет.

Только сейчас она заметила, что в комнате, несмотря на разруху, очень чисто. Убитые ободранные полы – без единой пылинки, широкий подоконник чист настолько, что с него можно есть. Обои не свисают клочками, старенькая ванна сияет белизной.

– Могло быть и хуже, – сказала она вслух. Это были первые звуки, разорвавшие тишину, и от них стало совсем спокойно. Хуже и правда могло быть. В конце концов, она может ходить, разговаривать, брать руками, что ей вздумается, видеть, слышать. И в конце концов у нее впереди еще несколько попыток зажить счастливо. Ну или хотя бы терпимо. Терпения-то у нее больше, чем везения.

В ванной Земфира нашла маленькую – новую, как будто для нее припасенную – толстую свечку, зажгла ее, поставила в центре комнаты, аккурат под висельником.

– Ну вот и заживем.

В играх света и тени – фонарь, свеча, газ, веник как будто ожил, превратившись в худого и лохматого гнома – потасканного жизнью, умученного, но такого настоящего, живого.

– Ну что, Акакий? – имя родилось само по себе. – Справимся как-нибудь?

В окне мелькнула чья-то тень, заслонив на секунду свет фонаря, и Земфире показалось, что веник кивнул своей сто лет нечесанной шевелюрой.

Она не стала больше садиться. Натянула куртку, погасила газ и свечку и отправилась в магазин за заваркой.

Магазин был рядом, в нескольких метрах от дома, он был очень маленьким, даже тесным, но там было все.

Земфира шла за заваркой в пакетиках и дошираком. Чтобы быстро перекусить и… что «и», она пока не решила. Почему перекусить надо быстренько – тоже.

Она долго бродила между узких полочек в поисках непонятно чего. В итоге к кассе она подошла с фарфоровым чайником, жестяной банкой с заваркой, французским багетом, пачкой масла, сливками, пакетом спагетти коробочкой с шампиньонами. Она и сама не поняла, как все это – особенно чайник – оказалось у нее в корзинке.

Продавец – немолодой человек с очень усталым лицом – посмотрел на ее набор и внезапно достал откуда-то из-под прилавка… чашку. В прозрачной коробочке, из тонкого фарфора с черным иероглифом на белом боку.

Достал и протянул Земфире. Удивление ее было так велико, что она вышла из своего полусонного привычного отчаяния и уставилась – не на продавца, на чашку.

– С какой стати?

– Возьмите, – сказал он тускло, глядя куда-то мимо нее. – Она вас ждала, это точно. Это бесплатно. Ну как будто бы в комплект к чайнику, если вам так легче.

То, что он говорил, настолько не вязалось с тем, как он это говорил, что Земфира застыла в недоумении, а продавец уже сложил в пакет все ее покупки, отдал ей пакет, а чашку отдал прямо в руки.

– Она счастливая. Держите. Удачи на новом месте.

– Но…

– А сюда только свои ходят. Ну или на машине кто мимо проезжает. Дом-то на отшибе, кто сюда пойдет.

Дома было тихо. Акакий смирно стоял в углу. Зажечь свечу, оставить включенным свет в прихожей, включить газ, найти коробку с кастрюлями…

Такой активности Земфира не наблюдала за собой очень давно. Последние несколько лет, после смерти сына, она жила очень медленно, в режиме крайнего энергосбережения, стараясь шевелиться как можно меньше.

Над головой заиграла музыка, и она начала танцевать под эту музыку, помешивая спагетти в кастрюльке.

Через полчаса, устроившись на широком подоконнике, Земфира с аппетитом наматывала спагетти на вилку. Спагетти. С шампиньонами , тушеными в сливках. Чай из красивой чашки. Конфета. Кстати, а откуда в доме конфета? Она такие не покупала.

Веник в углу внезапно зашевелился, как живой, покачнулся и упал, но Земфира не удивилась и не напугалась. Она бодро соскочила с подоконника, налила себе еще чаю, вымыла посуду в светлой ванной, и пошла искать коробку с постельными принадлежностями.

– А завтра, – сказала она себе, – куплю пушистый плед. И обдеру все стены. Ничего, Акакий, мы с тобой еще заживем! Лучше прежнего

А после полуночи, когда Земфира сладко спала на своем старом диване и улыбалась чему-то во сне, из-за веника крадучись вышел кто-то маленький и лохматый.

– Надо же, Акакий! – прошептал он едва слышно. И ушел в свою норку под полом. В этом доме все будет хорошо и без него.

Глава 2

Квартира 17

– «В этой безумной любви мы конечно утопим друг друга», – рефреном звучало у Леры в голове, когда она проходила мимо комнаты, где были родители. Иногда ей казалось, что она лишняя в этом доме. Взрослые люди, которые непрерывно заглядывают друг другу в глаза, целуются каждые пять минут, говорят «любимый/дорогая», вместо того, чтобы называть друг друга по именам. Тошнит!

– Ты дура, – сказала ей когда-то Катя. – Мои все время орут друг на друга и на меня тоже. Редкий вечер в тишине, а ты – «целуются»! Мои б целовались, да меня не трогали – я была бы только счастлива.

– Лучше б орали. Это было бы по-настоящему.

– Я и говорю, дура.

Лера чувствовала себя лишней в своем же доме. Ее не замечали. Идеальная семья – муж и жена. Утром вместе встают с кровати, вместе завтракают, мама заглядывает папе в рот:

– Бутербродик с чем? Кашка соленая?

Папа в ответ целует ей ручку, наливает обоим чаю. Лера завтракает у себя в комнате, потому что смотреть на эти бесконечные сопли нет никаких сил.

Папа приходит с работы поздно, но до его прихода мамы все равно как будто нет дома. Она мечется между кухней и уборкой, каждые пять минут бегает посмотреть в окно и телефон, наряжается в «милое домашнее платье»… Лера уже даже не пытается разговаривать с мамой о чем-то, выходящем за рамки быта – где сметана, можно ли отрезать колбасы, мама, дай денег на колготки… Мама обычно отвечает коротко и по делу. Иногда Лера думает, что, если она исчезнет, родители заметят примерно через неделю, не раньше.

Все в классе Лере завидуют. Леру не ругают за опоздания в школу, за тройки, ей не звонят, если она гуляет допоздна, ее не заставляют носить пресловутую шапку. А Лера не может объяснить, почему жить в этом так плохо.

Вечерами, если не хочется гулять, Лера сидит за закрытой дверью своей комнаты. Особенно плотно она закрывает дверь, когда папа все-таки приходит с работы, часто в начале одиннадцатого. К этому времени вообще хорошо бы уже лечь спать, закопать голову под три подушки и не слышать их разговоры. Один в один из книжек про идеальный брак.

Так было не всегда. Раньше они много гуляли втроем, по выходным выбирались в парк, кино или на озеро, по вечерам играли в настолки или читали книжки Лере. Иногда гуляли и вдвоем – Лера и мама, Лера и папа. У них были свои разговоры, свои секреты. Ну да, мама ругала дочь чаще, чем папа, но вполне за дело. Ну да, мама и папа ссорились, спорили, мирились, И вообще это была какая-то нормальная, как у всех жизнь.

А потом… Лера до сих пор не помнит, как это случилось. Наверное, не резко, не в один день, а как-то потихоньку, после того, как папа получил повышение и начал приходить позже, потому что работа этого требовала. И родители перестали ссориться. Каждое утро мама встает пораньше, чтобы позавтракать вместе. Леру не выгоняли, она сама начала исчезать, потому что слушать этот щебет каждое утро было совершенно невыносимо. А родители, занятые друг другом, не заметили.

Иногда, когда все это становилось совсем невозможным, Лера представляла, как уходит из дома и родители с перекошенными от ужаса лицами ищут ее по городу, обзванивают больницы, бегут в полицию… Но они же прибегут и в школу. И тогда все, даже учителя, узнают про все, а Лера не хотела бы выносить из избы такой сор. А еще хорошо было бы оказаться в реанимации. Ну вот так, как в фильмах, когда вся семья собирается в больничном коридоре, у них трясутся руки, они плачут друг у друга на груди… Хотя, пожалуй, нет. Родители слишком залюбуются своей поддержкой друг друга. А она в своей реанимации может даже умирать, им будет не до нее, им важно оставаться Парой.

Еще можно начать прогуливать школу, перестать учиться, и их начнут дергать, вызывать в школу, пугать грядущим ОГЭ. Но рушить свою, столь успешную карьеру умной девочки ради призрачной надежды было бы слишком рискованно.

Научиться бы жить своей жизнью, не обращая внимания на родителей в принципе. Кормят, дают денег на одежду и карманные расходы, не задают вопросов, ничего не требуют. Но как жить своей жизнью, если тебе 14, и тебе нужны родители.

Как-то Лера попыталась усесться с ними за обеденный стол, сама положила себе супа в тарелку, на нее уже давно никто не накрывал, и, как ни в чем не бывало, завела светскую беседу о прошедшем дне.

Рассказала про пожар в туалете у мальчиков, которые курили и бросили окурок в пластиковое ведро с туалетной бумагой. Про физичку, которая устроила истерику из-за промокшей тетради. Про то, как она поскользнулась на улице и чуть не влетела головой в трубу.

Ее дослушали. Молча. Вежливо.

– Добавки? – спросила мама, мягко касаясь папиной руки. – Или уже к чаю переходим? Сегодня на десерт шоколадный мусс.

Лера встала. Аккуратно задвинула за собой стул. И даже поставила тарелку в раковину. И спокойно зашнуровала ботинки. И даже по лестнице шла спокойно, медленно, аккуратно наступая на каждую ступеньку. И только на улице, в палисаднике, на скамейке разрешила себе разрыдаться в голос. И долго потом не могла остановиться. И уже даже с интересом наблюдала за собой со стороны – когда же кончатся эти слезы, когда станет легче дышать и вернется привычное ровное состояние.

Так она узнала, что плакать можно не только потому, что больно или обидно. А просто для того, чтобы жить дальше.

Когда она вернулась домой в тот вечер, дверь в родительскую комнату была закрыта. И она даже не знала, спят ли они или ждут, когда она вернется. Хотя очень хотелось надеяться на второе.

Четырнадцатое февраля. День влюбленных. Весь день в школе все в радостных предчувствиях и ожиданиях. Лера содрогается от одной мысли о том, что кто-то подарит ей валентинку. Хоть на секунду представить собственную жизнь как родительскую… только не это.

Ей хотелось дружить, а не обожать, разговаривать, а не щебетать, но, вероятно, это не любовь.

Лера сбежала домой после второго урока, не в силах больше выносить эту атмосферу . Дома никого не было, и девочка устроилась в кресле с детской книжкой, случайно выдернутой из шкафа – лишь бы не про любовь. И на пятой странице уснула, вымотанная этими окружающими эмоциями, неудобно свернувшись клубком там же, в кресле.

Когда она проснулась, мама уже была дома, а Леру кто-то укрыл пледом и подставил под ноги пуфик. Понятно, что мама, а не кто-то, но это было так странно, что проще было поверить в потусторонние силы.

– Выспалась? – спросила мама, когда услышала Лерины шаги. И это тоже было странно. Она даже обернулась, чтобы посмотреть, с кем мама разговаривает. Ну не с ней же, в самом деле.

– Скоро придет папа, мы с ним идем в ресторан сегодня. Прости, без тебя, пусть это будет как будто свидание.

Лера открыла рот, чтобы сказать «у вас каждый день как свидание» – и закрыла рот. Хотела сказать «не за что извиняться, вы меня давно никуда не берете», и тоже не сказала.

– Но я приготовила тебе ужин. Чтобы ты не скучала без нас.

– Без вас? – не сдержалась Лера, но тут же оборвала себя и прошла мимо мамы в ванную. Ей надо было умыться. Понять, что происходит, она и не пыталась, но надо было это как-то принять. А для этого – как минимум умыться.

Папа пришел через часа полтора, мама встретила его нарядная, с прической и макияжем, и они почти сразу ушли.

Лера поела, вымыла посуду, вышла пройтись, вернулась домой, выпила огромную кружку чая с оставленным мамой пирожным, от скуки села за уроки, хотя была пятница, и можно было ничего не делать.

К полуночи она начала беспокоиться, но звонить родителям не стала. Если бы что-то случилось, то не с обоими же сразу. А нарушать их свидание идиотским вопросом «вы где» не хотелось. Она даже легла в кровать, но какое-то неясное беспокойство не давало ей заснуть, она крутилась, пыталась читать, играть в телефон, считать овец – не помогало ничего.

Послышался звук открывающейся двери, и Лера уснула тут же, не дождавшись даже шагов по коридору. Как будто какие-то внешние силы ее выключили. И правда, тяжелый выдался денек.

А потом наступило утро. Мрачное, как и положено в феврале и тихое, как будто и не суббота. Где этот утренний щебет, запахи и звон посуды с кухни? Даже музыки, которая всегда сопровождала утро выходного дня (никакого телевизора за завтраком, нужно общаться!) слышно не было.

Надсадно и раздражающе капала вода из крана и Лера выбралась из кровати только для того, чтобы его плотно закрыть.

В кухне сидел папа. Один. В той же одежде, в которой вчера уходил в ресторан. Перед ним на столе – литровая пивная кружка с очень темным чаем. Но он не пьет, сидит, прислонившись к стене и, кажется, дремлет.

Лера на цыпочках дошла до крана и закрыла воду, не давая каплям ни одного шанса.

Папа вздрогнул, выпрямился и уставился на дочь.

– Ты чего тут, а не в комнате? – спросила она.

– Я, – проговорил папа хрипло. – Я так.

– Все нормально? – пытаясь быть вежливой, спросила Лера, думая, как бы удачнее сбежать обратно к себе. И плотно закрыть дверь, пусть они тут… Так. Стоп. Они.

– А где мама?

– Она… Она больше с нами не живет.

Лера тихонько опустилась на стул, пытаясь понять услышанное.

– У нее уже год другой мужчина.

Тишина. Даже кран не капает.

– Ну и вчера мы решили, что хватит нам всем друг друга мучить. Мы с тобой будем жить вдвоем. Ты и я. Я и ты.

Боже мой, зачем она закрыла этот кран. Кап. Кап. Кап.