Восьмое министерство

Пролог

Иннокентием меня назвала мама – в честь Смоктуновского.

В детстве я это имя ненавидел. Но с годами понял, что мама просто хотела дать мне шанс быть лучше, чем я был на самом деле. Она вообще считала, что актёр – это святая профессия. Почти. Хотела, чтобы я вырос таким же, как и её кумир: умным, благородным, с глазами, в которых целая драма. Показывала мне фильмы, где он говорил тихо, но так, что у всех замирало сердце и приговаривала:

– Вот, Кешенька, вот таким должен быть мужчина. Без суеты, без пошлости, с глубиной.

Папе, если честно, было до лампочки. Он только буркнул: «Ну пусть будет Кеша. Как попугай из мультика».

Я этого, конечно, не помню – мне тогда было часов пять от роду.

Мама потом рассказывала, что папа в тот момент стоял под окнами роддома, в руках – чемоданчик с инструментом, потому что только что с работы.

Работал он тогда на стройке, где шутки были короче, чем перекуры. На руках – мозоли, в голове – кредит на стиралку «Вятка автомат» и телек «Берёзка», в кармане – сто сорок рублей аванса. До Смоктуновского ему было так же далеко, как до Голливуда.

Поэтому он называл меня всегда только «Кеша». Просто слово «Иннокентий» звучало для него как диагноз. А вот «Кеша» – это по-домашнему. Понятно и проще звать с балкона:

– Кеша, домой! – а не «Иннокентий, изволь явиться к ужину».

Так и пошло: мама мечтала о сцене, папа – о нормальном пацане. В результате получился промежуточный вариант между актёром и попугаем. В хорошем смысле. А когда я вырос – стал журналистом. Не по зову сердца – просто писать умел лучше, чем копать, строить или воровать. Мама сказала, что это хоть и не подвиг, но уже поступок. Иногда мне казалось, что она хотела вырастить философа, а папа – нормального мужика, и где-то посередине застрял я – пытающийся соответствовать обоим и одновременно ни одному. Я и правда часто играл роли. Не потому, что хотел казаться лучше, а потому что так проще было не показывать, что внутри вечно что-то дрожит и сомневается.

От маминых мечтаний об актёре во мне осталась только привычка не выходить из роли, даже если роль – идиот с микрофоном.

Сначала писал про рыбалку и самогонные аппараты, потом – про взрывы, выборы и прочие природные катаклизмы. К тридцати понял: новости – это просто способ показать чужие глупости в красивом оформлении.

Редакция у нас называлась громко – «Национальный репортёр», но внутри всё напоминало старую коммуналку, где в каждой комнате своя религия. Отдел политики молился на инсайды, отдел культуры – на сплетни, отдел науки – на гранты, а отдел лайфстайла – на котиков и гороскопы. Самое шумное царство занимала рубрика «Происшествия»: там даже кофе варился со звуком сирены. Рядом сидели «экологи» – тихие фанатики, которые могли три дня спорить, из какого материала нужно делать многоразовый стакан для одноразового кофе. В углу, под плакатом «Пиши сердцем, проверяй мозгом», спал корреспондент по сельскому хозяйству – уже четвёртый год.

Мы вечно шумели, ругались, спорили, но именно это и было жизнью. Правда, внутри всегда оставалось ощущение, что я стою чуть в стороне – как будто между мной и остальными тонкое стекло. Я слышу их, вижу их, но не всегда с ними.

Наш главный редактор, Виктор Михайлович Рудаков, был человеком эпохи, когда газеты ещё пахли типографской краской, а не озоном ксероксов и лазерных принтеров. Он ходил в свитере с протёртой дыркой на локте и верил, что журналистика – это война, где все уже сдались.

Говорил коротко, как в телеграммах:

– Заголовок есть? Нет? Тогда нет и новости.

Но сколько бы я ни подкалывал его про себя, я уважал его до дрожи. Он был тем редким человеком, который ничего не требовал, но к которому хотелось хотя бы немного приблизиться. Может, поэтому я и рвался в командировки – подсознательно пытаясь заслужить от него то самое «молодец», которое он почти никогда не произносил.

Виктор Михайлович мог часами смотреть на стену, где висела карта России, истыканная булавками с цветными шариками. Каждая булавка – тема. Каждый цвет – классифицированная головная боль. А на карте, казалось, всё меньше оставалось мест, куда ещё не ездил его любимчик Серов.

То есть я.

Что я из себя представляю? Да ничего особенного. Выше среднего роста, русые волосы и карие глаза. Красавцем уж точно меня не назовёшь. Внешность – самая обычная, из тех, кто легко растворяется в толпе. Разве что взгляд иногда выдает – слишком уж внимательно смотрю на людей, будто пытаюсь услышать не слова, а то, что между ними.

В общем, обычный парень с блокнотом и привычкой копаться там, где не просят.

В тот день я сидел в редакции, пил четвёртый кофе и ждал, пока интернет рухнет окончательно.

Рудаков выглянул из кабинета:

– Серов! Поехали в Сибирь.

– А конкретно куда?

– Туда, где никого нет. Сделаем цикл про мёртвые зоны, забытые города, советские Атлантиды…

– Атлантиды – это где тепло.

– А у тебя будет мороз, комары, уссурийские тигры и белые медведи.

Он бросил на стол папку: «Проект ЭХО. Архив. 1983–1991». На обложке – печать «рассекречено».

– Там, говорят, был секретный полигон. После развала Союза – пропал. Ни на картах, ни в архивах. Ходят слухи, что там до сих пор живут люди. Проверь.

– И если живут?

– Возьми интервью. Если не живут – снимешь пейзажи и привезёшь мне ежевики. Но ежевика – при любом раскладе.

Я только обречённо вздохнул. Очередная командировка в никуда. Но что-то в словах «Пропал, ни на картах, ни в архивах» зацепило. Фраза уколола так, будто в ней был спрятан вызов лично мне. Ненавижу такие штуки – они заставляют идти туда, куда идти вовсе не хочется.

Короче, уже через неделю я стоял в аэропорту Красноярска. В кармане – служебное удостоверение, смартфон, блокнот и билет до Туруханска. В дорожной сумке помимо стандартного дорожного хлама – заветная папка, в которой на последнем, чистом листе была единственная надпись чернилами – размашистой рукой было выведено: «Если ты это читаешь – значит, время настало.»

Это был почерк деда.

Глава 1. Купол

Выписка из проекта «КУПОЛ»

Статус: рассекречено частично

Гриф: «Совершенно секретно» (утратил силу)

Дата начала работ: 12 марта 1983 года

Руководитель: д-р техн. наук Алексей Сергеевич Серов

Объект: закрытая автономная зона в пределах Красноярского края

Кодовая категория: Экспериментальная социально-технологическая модель

Резюме проекта

Проект «КУПОЛ» представляет собой комплексную разработку по созданию замкнутой инфраструктурной системы – города нового технологического уклада с полным внутренним циклом жизнеобеспечения и ограниченным внешним взаимодействием.

Основная цель:

проверка возможности существования саморегулируемого общества без внешнего управления.

Для выполнения задачи выделена изолированная территория площадью около 800 кв.км. (ориентировочно – площадь крупного города).

Внутри зоны размещены:

– энергетический комплекс на базе малой АЭС;

– исследовательские корпуса;

– система связи и наблюдения;

– город-спутник с плановой численностью населения до 200 000 человек;

– генератор защитного поля (далее – «Купол»), обеспечивающий полное экранирование радиосигналов, теплового излучения и визуальных спутниковых наблюдений.

Поле «Купола» создаёт эффект «молчания» – отсутствие любых отражений и сигналов извне. Согласно техническим отчётам, за пределами зоны наблюдается лишь искажённый фон, что делает её невидимой для систем глобального мониторинга.

Примечание к архиву:

После 1991 года проект был переведён в автономный режим.

Документы о его закрытии не найдены.

Сведения о местонахождении персонала и жителей отсутствуют.

Связи с территорией нет с 1993 года.

После выхода объекта на автономный режим территория получила условное название Город Эхо.

Дальше шло описание – сухое, но такое, от которого только мурашки по коже.

«Город Эхо – это не просто экспериментальный посёлок. Это законченная экосистема, рассчитанная на постоянное проживание населения численностью до двухсот тысяч человек. В состав зоны входят административный центр, жилые секторы, промышленные и научные кластеры, сельскохозяйственный контур, транспортная и энергетическая инфраструктура.

Энергетическая независимость обеспечивается малой атомной электростанцией замкнутого цикла. Внешняя подача энергии использовалась только на этапе строительства и ввода в эксплуатацию АЭС. После пуска генератора защитного поля («Купола») объект должен функционировать в полностью изолированном режиме.»

Дальше – цифры, схемы, всё как положено: среднегодовая температура, нормы радиации, климатическая стабилизация, система внутреннего водообмена.

Город под куполом жил своей жизнью, будто маленькое государство. Собственные фермы, заводы, учебные заведения, медицина, телевидение, – всё автономно, всё внутри.

Всё это я прочитал ещё в редакции – по диагонали, между кофе и ещё кофе.

Рудаков вызвал меня вечером, когда почти все уже разошлись, и в коридоре пахло смесью выдохшегося кондиционера, лавандового освежителя и остатков пиццы.

– Откуда это? – спросил я.

– Принесли, – сказал он, не поднимая глаз. – Старый приятель из министерства. Они там сейчас архив перетаскивают на новое место. Папку нашли на складе, в ящике с какими-то планами ГО. Говорит, хотел просто выбросить, но заинтересовался. Полистал – ничего не понял.

– А ты понял?

– Я понял, что здесь пахнет тем, чего не должно быть.

Рудаков пролистал пару страниц, потом замер, прищурился:

– Кеша, у тебя же дед в Сибири работал, так?

– Было, – кивнул я. – Геофизик. Экспедиции, какие-то изыскания. Потом пропал. Мама говорила – авария, но никто ничего точно не знал.

Редактор тихо хмыкнул, постучал ручкой по полям документа.

– Тут, в резюме проекта, есть фамилия. Серов Алексей Сергеевич. Доктор технических наук, руководитель работ. Очень похоже, что это он.

Мне хотелось сказать что-то умное, задать кучу вопросов, но в голове теперь звучало только одно гулкое: «Это он…». Дед, который, по словам мамы, «просто исчез».

Поэтому я только молча кивнул. Когда я увидел в папке на первом листе фамилию деда – мир вокруг словно треснул. У меня реально пересохло во рту. И на самом деле мне сейчас хотелось уйти. Просто выйти в коридор, вдохнуть запах старого кондиционера и забыть, что всё это существует. Редакция, командировка, вся эта рутина внезапно стали фоном. Дед… человек, которого я помнил смутно, но очень любил, боялся и… потерял. Что бы это ни было – это уже не про работу. Это про меня.

– Видишь, – Рудаков сделал вид, что не заметил моего состояния и продолжил, – всё сходится по годам. Экспедиция, девяносто первый, Красноярский край. Я проверил – никаких упоминаний больше. Ни приказа, ни отчёта. Будто проект просто исчез вместе с людьми.

Он взглянул на меня исподлобья:

– Вот поэтому я и решил, что заняться этим должен ты. У тебя, как ни крути, к этой истории своя ниточка. И если здесь правда был твой дед – а это так и есть, я просто уверен – то, возможно, ты единственный, кто сможет разобраться, что они там построили.

Он встал, подошёл к окну и тихо сказал:

– Не хочу, чтобы этим занимались какие-нибудь блогеры или фрики с ютуба, если информация просочится. Сделай материал нормально. Без сенсаций, без мистики. Просто факты.

– А если фактов нет?

– Тогда ищи то, что осталось между ними.

Он постучал пальцем по обложке.

– Проект «КУПОЛ». Когда это было – восемьдесят третий, девяносто первый… Уже при Горбачёве. Что-то про закрытую территорию, автономную энергосистему, биоконтроль… Я пробил по своим каналам – в других архивах действительно вообще ничего нет. Как будто стёрли подчистую.

– Может, и не было ничего.

– Может. А может, было, да слишком хорошо получилось.

Он посмотрел на меня как-то странно – не как редактор, а как человек, который сам боится узнать ответ.

– И, Серов… если там что-то действительно было, не вздумай геройствовать. Снимай, записывай и возвращайся. А дальше разбираются пусть те, кому положено.

И сейчас, пока летел в вертолёте, я решил вернуться к папке и ещё раз её пересмотреть.

Старые страницы пахли пылью и чем-то ещё – может быть, так пахнет в секретных архивах? В Советском Союзе умели писать пафосно: «новый тип социальной среды», «человек совестный, не ведомый страхом». В реальности всё звучало прозаично: закрытая зона, генератор защитного поля, полная автономия.

До Туруханска я долетел без приключений. Маленький аэропорт, столовая, два таксиста, три собаки.

Когда я спросил, где находится «зона Эхо», таксист хмыкнул:

– Что, снова кто-то туда собрался?

– А что, уже пытались?

– Да кто только не пытался. Говорят, метеорит там когда-то шандарахнул. Или ещё что.

– И что?

– А то. Хочешь жить – не лезь туда.

Он высадил меня у гостиницы – деревянный двухэтажный дом с табличкой «Север». Внутри пахло мазутом и пережаренным луком.

Я показал папку дежурной.

– Проект «Эхо». Слышали?

Она покачала головой.

– Может, мужики в гараже знают, у них свои байки.

Ближе к вечеру я всё-таки нашёл человека, который знал. Проводник, бывший геолог, по имени Дерсу (так и представился: «ну как в книжке»). Сказал, что слышал о куполе ещё от отца:

– Он там работал, дороги строил. А потом всё это закрыли. И с тех пор место проклятое.

– Проклятое?

– Не… просто туда нельзя. Ни зверь, ни птица не идут. Людей выворачивает. Башка трещит, кровь из носа.

Я спросил, можно ли подойти ближе. Дерсу посмотрел, как на идиота, но потом махнул рукой:

– За деньги – можно. Только не дальше просеки. Там, где деревья вдруг молодеют.

Меня передёрнуло не от слов, а от того, как спокойно он их произнёс. Молодеющие деревья. Сказал буднично – как «за этим бугром поворачиваем налево». В тот момент до меня впервые дошло: я даже примерно не представляю, куда лезу.

– Молодеют?

– Да. В том месте у всех всё молодеет – пока не сдохнет.

Так мы и договорились: утром – в путь. Он обещал довезти до границы зоны, показать направление. Дальше – сам. Говорил, что это максимум, на что способен человек, если не хочет потерять рассудок.

Я не сказал ему, что рассудок – вещь, к которой я уже привык относиться как к расходному материалу.

Рано утром, как только проснулся, у меня было ощущение, как перед экзаменом – всё внутри буквально сжалось. Но отступать было уже поздно. Иногда жизнь подбрасывает такие моменты, когда, хоть ты и понимаешь, что делаешь глупость, но всё равно идёшь вперёд – просто потому, что назад теперь никак.

Выехали рано. Тайга стояла ещё влажная и сонная, солнце цеплялось за верхушки сосен, будто боялось подняться. Дерсу вёл старый вездеход, гремящий как консервная банка, по дороге, которая давно перестала быть дорогой. Колея шла сквозь низину, потом поднималась на каменистый гребень – и всё время тянулась в одну сторону, туда, где по карте должен был начинаться «пустой участок».

Километров за пять до цели радио сначала захрипело, потом просто умерло. GPS показывал ровно ноль спутников. Телефон – нет сети. Дерсу молчал, лишь изредка затягиваясь сигаретой.

– Сейчас почувствуешь, – сказал он наконец.

– Что почувствую?

– Башкой.

Через пару минут у меня действительно начало звенеть в ушах. Воздух стал густым, как перед грозой. Сначала лёгкая тошнота, потом давление в висках, будто кто-то незаметно надел обруч и начал медленно его сжимать. Мотор закашлялся, стрелка тахометра дёрнулась и упала.

– Всё, – сказал Дерсу. – Дальше нельзя.

Мы вышли.

Перед нами тянулась просека – прямая, как натянутая струна, метров пятьсот длиной. На конце её был просто лес. Обычный. Берёзы, ели. Дальше – дымка горизонта. Только воздух там чуть дрожал, как над асфальтом в жару.

– Вот она, – сказал Дерсу. – Зона твоя.

Я сделал пару шагов вперёд. Дерсу схватил меня за рукав.

– Не дури. Даже зверь туда не идёт. Люди тем более.

Я вырвался, шагнул ещё. Голова загудела сильнее, зубы заломило, как от мороженного в жару. Экран смартфона мигнул, пошёл рябью и погас.

Ещё шаг. Воздух стал тяжёлым, пахнуло озоном. Я успел подумать: «ну вот, дед, я добрался», – и мир вокруг меня начал расплываться.

…Тишина.

Когда очнулся, было непонятно, сколько прошло времени – минута, час или день.

Я лежал на холодной земле, во рту вкус железа. Сердце билось где-то в висках, не в груди. Никаких звуков. Даже собственного дыхания почти не слышно – будто воздух проглатывал шум.

Попытался подняться – получилось с третьей попытки. Колени подрагивали, но стоять можно. Голова налилась тяжёлым гулом, как если приложить раковину к уху – всё внутри, ничего снаружи.

Подумал, что, пожалуй, хватит, – и всё же сделал шаг.

Потом другой.

И вдруг – все шумы внутри головы исчезли. Не стало ни гула, ни давления, ни боли. Шагалось легко, как по ровной дороге.

Сделал ещё пару шагов – и понял, что что-то изменилось вокруг. Лес стал другим: деревья действительно выглядели моложе, стояли плотнее, свет был мягче, трава выше. Было ощущение, что я попал в фотографию, которую кто-то подретушировал. Всё то же – но слишком гладко, слишком аккуратно. Природа так не работает. В воздухе чувствовался сладковатый запах – не тайга, не сырость, а что-то живое, тёплое. Повернулся – позади не было ни просеки, ни следов шин. Только ровная стена зелени.

Сердце билось спокойно, даже удивительно спокойно. Будто система наконец узнала меня, посчитала «своим» – и впустила.

Шёл долго, не меньше часа. Сначала – кустарник и мягкая, вязкая трава, потом под ногами вдруг ощутил асфальт. Настоящий. Серый, почти чёрный и чистый, как будто его только что выкатали катком.

Я остановился, прислушался. Воздух был неподвижен, но издалека доносился ровный гул, как от далёкой электростанции. Ни ветра, ни насекомых – только этот низкий, едва ощутимый бас, будто сам купол дышал.

По обочине тянулись ровные ряды светильников. Лампочки не горели, но от металлических стоек шёл слабый озоновый запах.

Дальше – знак. Жёлтый щит: краска местами облупилась, но чёрная надпись сохранилась: «ГОРОД ЭХО. ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ».

Смешно – «добро пожаловать», когда за спиной ни одной живой души. Я достал телефон – батарея цела, но сети по-прежнему нет. Камера включилась, и, на удивление, работала. Снял щит, дорогу, край леса – просто чтобы убедиться, что всё это мне не снится.

Через пару минут показались первые дома. Обычные, панельные, в четыре этажа. Архитектурно они напоминали стандартные советские хрущёвки. А ещё они были похожи на старые израильские многоквартирные постройки семидесятых-восьмидесятых: лет пять назад я делал накануне православной Пасхи в храме Воскресения Христова репортаж в Иерусалиме по поводу схождения Благодатного Огня. Но и те, и другие я видел только старыми, а эти были явно новенькими, ещё не обжитыми – ни пятен ржавчины, ни трещин, ни потёков от влаги, стекла целые. Стояли ровно, окна – как глаза, тёмные и спокойные. Всё казалось слишком правильным, как макет. Вот только людей забыли добавить.

Я шёл по улице и смотрел вокруг. Фонари, дороги, клумбы, даже вывески – всё было на месте, но не было дыхания.

А в голове крутилось только одно слово: Чернобыль. Но Чернобыль мёртв, а этот город жил, только без жителей.

И где-то внутри, под этим ровным шумом, будто тихо работал механизм, огромный и невидимый, поддерживая это совершенство.

Я знал, что в проекте «Эхо» дело было не только в технологиях. Меня поражало, как в те годы вообще могли создать подобное – город, купол, автономную энергетику, идеальные системы жизнеобеспечения.

Но я помнил и другое из протокола. Там говорилось, что целью проекта было не просто построить изолированную систему, а вывести новый тип общества – без страха, без власти, без закона. Город, управляемый не приказом и не выгодой, а внутренним чувством справедливости.

«Государство, где мораль заменяет политику», – стояло в резюме.

Когда я впервые прочитал об этом в редакции, подумал, что всё это звучит как утопия из старого журнала «Техника – молодёжи». Но теперь, глядя на этот город – на фонари, дороги, ровные фасады – я невольно понимал, что, может быть, они действительно смогли.

Несмотря на то, что я не встретил ни одного человека, складывалось ощущение, что город живёт своей тихой, размеренной жизнью. Улицы были освещены, асфальт – чистый, трава – подстрижена. Может, я просто попал на окраину? Может, эта табличка «Добро пожаловать» стоит тут с того самого дня, когда просека впервые привела кого-то внутрь купола.

Ну что, Иннокентий Сергеевич Серов… Добро пожаловать, что ли?

Глава 2. Точка входа

Сначала я подумал, что это ветер. Но ветер не рычит на холостых и не перегазовывает, переключаясь с «бриза» на «муссон». Усталость была такая, что мозг хватался за любые логичные объяснения. Хотелось, чтобы всё оказалось просто. Но тут, похоже, ничего не было простым.

Гул шёл издалека – низкий, тяжёлый, с перебоями, будто кто-то завёл старый дизель после зимовки. Я обернулся. Из-за угла дома, из полосы тумана, выползал… ЗИЛ-130. Самый обычный, с круглыми фарами и квадратной мордой, покрашенной в сине-голубой цвет – такой можно было встретить сейчас разве что в музеях техники или до сих пор ещё в некоторых деревнях. Ну и в кино про период СССР времён «застоя», разумеется. Эту морду я помнил с детства – такие же таскали на дачу кирпичи, когда отец строил сарай, а я помогал ему вместе с пацанами – друзьями, детьми таких же дачников.

Откуда он тут взялся, среди безлюдных домов? Но вот он – одинокий призрак советского автопарка стоит передо мной.

Грузовик остановился в нескольких метрах. За рулём сидел мужик в брезентовой куртке, старой армейской серой шапке-ушанке и с сигаретой в зубах, которая почему-то не дымилась. Он смотрел на меня, будто я только что вышел из телевизора.

Потом рывком открыл дверь, выскочил и выругался.

– Ты кто? Здесь же нельзя!

Голос дрожал не от злости – от шока.

– Иннокентий, – спокойно сказал я. – Журналист.

– Откуда?!

Я махнул рукой назад, туда, где осталась стена леса.

– Оттуда.

Он перевёл взгляд в ту сторону, нахмурился, потом снова на меня, уже удивлённо.

– Не может быть, – ошарашенно произнёс он. – Поле же закрыто.

– Какое поле? – спросил я, но он будто не услышал.

– Чёрт… – выдохнул он. – Стой тут. Не двигайся. Сейчас приедут.

Мужик подбежал к кабине, вытащил из-под сиденья какую-то небольшую круглую коробочку с антенной, поставил на капот и ткнул в неё пальцем. Коробочка тихо пикнула, беспорядочно вспыхнула, как лампа дневного света, и начала равномерно мигать.

– Кто приедет?

– Хранители совести, – ответил он так тихо, будто боялся, что эти «хранители» приедут не за мной, а за ним.

Я стоял посреди улицы и смотрел на человека, который, кажется, всерьёз решил, что я привидение. Ну, или, на крайний случай – шпион. Он не подходил, не отводил глаз. Только держал во рту сигарету, так и не собираясь её прикуривать.

Минут через десять показались они. Из-за поворота тихо выехала белая машина – гладкая, бесшумная, без опознавательных знаков. Напоминала овальную таблетку на колёсах. Фар не было, но дорогу освещал, казалось, весь бампер.

Из неё вышли двое – мужчина и женщина в одинаковых серых куртках без погон и таких же серых брюках. На груди – эмблема: круг и в нём семь серых точек. У них даже причёски были похожи. У него – типичная армейская короткая стрижка, у неё – что-то напоминающее каре, но… более компактное, что ли. Их вид явно наводил на одну единственную мысль: передо мной – служители закона.

Они остановились напротив меня.

– Добрый вечер. Как вы оказались в закрытой зоне периметра? Вы что, не знаете, что районы, подлежащие заселению не в текущем году запрещены для посещения? – спросила женщина. Голос ровный, без эмоций, но спокойный, не холодный.

– Оттуда, – сказал я, махнув рукой назад привычным уже жестом. – Снаружи.

Мужчина с удивлением уставился на меня, молча достал узкую коробку, похожую на ручной 3D сканер, и провёл ею передо мной. Из коробки послышалось гуденье и потом – короткий писк. Он взглянул на экран устройства и произнёс:

– Совпадение биокода: около девяносто семи процентов.

Женщина нахмурилась и отрывисто спросила:

– Чей?

– Самого, – удивлённо ответил он ей. Похоже, он только сейчас окончательно понял, что происходит что-то необычное.

– Пройдёте с нами, – невозмутимо кивнула она мне. – Не беспокойтесь, это не задержание. Проверка и регистрация.

Она была или более выдержаннее мужчины, или просто старше по званию.

– Вы часто принимаете гостей снаружи? – спросил я, пытаясь сообразить, что за совпадение, какого такого биокода и кто такой этот загадочный «Сам».

– Последний раз – тридцать лет назад, – невозмутимо ответила она.

Водитель ЗИЛа, всё это время молча стоявший рядом, чуть в стороне, перекрестился так быстро, что этого можно было и не заметить.

Белая таблетка двинулась бесшумно – мотор был не слышен вообще, только тихое шуршание шин по идеально гладкому асфальту. Мы свернули на параллельную улицу. Из окна виднелись дома – большие, стекло, бетон и пластик, широкие одинаковые балконы. Рядом – пустые детские площадки, у дороги – пустые остановки. Где-то вдалеке, ближе к центру, виднелся шлейф дыма – аккуратный, вертикальный, как нарисованный.

– Почему окраина пустая? – спросил я.

– Не заселена, – спокойно сказал мужчина, явно пришедший уже в себя. – Дальнейшее расселение по мере роста населения. Зона периметра поддерживается в состоянии готовности. Освещение, датчики, водоснабжение, отопление.

– Как китайские города-призраки?

– Я не знаю, о чём вы говорите, —ответила женщина, переглянувшись с напарником коротким взглядом.

Пункт учёта оказался в здании, которое могло быть чем угодно: поликлиникой, школой, почтой. На фасаде – барельеф ладони, в середине ладони – глаз. Внутри – серые панели, серый кафельный пол, стеклянные раздвижные двери. Запах – чистый, больничный, но хлоркой не отдаёт.

– Снимите куртку и положите на лоток, – сказала женщина-хранитель. – Калькулятор, часы, металлические предметы – туда же.

Калькулятор? Похоже, она имела ввиду мой смартфон. Я послушно выложил всё. Лоток мягко уехал в стену. Меня провели через арку, внутри которой слабым потоком равномерно дул воздух. На экране рядом вспыхнули цифры: «Совпадение 98,71%. Уровень допуска: подтверждён».

– Какое совпадение? Чего? – спросил я.

– Биокода, – она снова повторила это слово. – Подождите здесь.

Меня посадили в маленькую комнату: из мебели только стол и два стула. На стене висел экран – старый, чуть выгнутый, как кинескоп. В углу тихо шуршал вентилятор. Через минуту вошла женщина, симпатичная блондинка лет тридцати в белоснежном халате – не хранитель, похоже – медик. Тонкое лицо, у виска – небольшой бледный шрам, как штрих маркером.

– Дайте руку, – сказала она, протирая спиртом знакомую с детства небольшую тёмную металлическую пластину с острым выступом на конце.

Я дал. Она уколола палец, взяла кровь в такую же привычную стеклянную трубку с красными метками, как на линейке, тут же приложила палец к датчику – холодная линза, вспышка зелёного света.

– Фамилия, имя, отчество?

– Серов, Иннокентий Сергеевич.

– Отец?

– Сергей Алексеевич.

– Дед по отцу?

Пауза.

– Алексей Сергеевич, – сказал я, пристально смотря на неё.

Она кивнула, не глядя на меня. На экране у неё что-то собралось в таблицу, побежали полоски. Потом она наконец подняла глаза.

– По нашей базе, вы – потомок Алексея Сергеевича Серова, руководителя проектов «КУПОЛ» и «ЭХО». Доступ по крови – подтверждён.

– Вот как.

– Иначе вы бы не прошли поле, – спокойно сказала она. – Оно не пропускает внешних. Только линии основателей.

– Основателей? Их было семь? – спросил я, глядя на шеврон с семью точками.

– Восемь, – машинально поправила она и тут же словно спохватилась, оборвала фразу. – По медицинской части больше сказать не могу. Дальше – Хранители.

Она нажала кнопку. Вошёл мужчина – тот, что привёз меня сюда. Положил на стол небольшую, как кредитка чёрную матовую карточку. На ней – всё тот же круг, в нём семь белых точек.

– Временный пропуск, – сказал он. – На нём ваши права и ограничения. До решения Совета Просвещения – перемещайтесь в пределах обозначенной в приложении зоны.

Я взял карточку, похожую на наши банковские: даже микрочип был почти на том же месте.

– В нём вы найдёте также ответы на многие вопросы, но, если что – любой Хранитель Совести поможет вам по мере возможности, – и он вручил мне что-то вроде небольшого буклета.

– Есть у вас здесь газета? – спросил я. – Журнал, радио, что угодно, связанное с прессой или журналистикой.

Мужчина впервые улыбнулся. Улыбка вышла слегка натянутой, но настоящей.

– Есть. У нас всё есть.

Внезапно на стене включился экран. Картинка ожила – серо-голубой фон, та же эмблема круга с семью точками, бегущая строка на красном фоне. Женский голос произнёс: «Городская хроника. Срочное сообщение». На экране появилась ведущая – лет тридцати пяти, волосы убраны назад, лицо без косметики, взгляд сосредоточенный, внимательный. За её спиной – лаконичная графическая информация: «СОВЕТ МИНИСТРОВ СОВЕСТИ» и ниже семь круглых условных значков, похожих на эмблемы.

– Сегодня утром, – сказала она, – в четвертом административном секторе обнаружен министр Чистоты Арзамасцева Виктория Леонидовна без признаков жизни. Смерть наступила предположительно в период с 6:00 до 7:10. Следов насилия не выявлено. На место выехали Хранители Совести и представители Комитета Меры. Просьба к жителям сохранять спокойствие и следовать обычному распорядку. Дополнительная информация будет сообщена после подтверждения данных.

Картинка на секунду дрогнула, по экрану прошла горизонтальная рябь, как будто телевизор вспомнил, что он старый. Потом изображение выровнялось. Ведущая повторила: «Просим сохранять спокойствие». После этого эфир сразу же вернулся к расписанию: «Сводка по ресурсам», цифры, какие-то графики.

Я посмотрел на мужчину. Тот не отводил взгляда от экрана.

– У вас часто министры?.. – Я не договорил.

– Нет, – мрачно ответил он. – У нас ничего «часто» не бывает.

В комнату заглянула та же женщина-медик:

– С идентификацией всё. Можете перемещаться. Но лучше – не сейчас.

– Почему? – спросил я.

– Из-за сообщения. По протоколу мы ограничиваем движение в периферийных секторах в первые часы после чрезвычайных уведомлений. Это стандартно.

– Министр – это чрезвычайное уведомление? – спросил я.

– Любая смерть – чрезвычайное уведомление, – ответила она невозмутимо. – В нашем городе.

Мужчина кивнул ей, и та ушла.

– Вы можете ждать здесь, – сказал он. – Либо пройти в холл. Там есть автомат с горячей водой и карта жилых секторов: если хотите, подберите себе район проживания. Дом пока не выбирайте, вам назначат согласно общего списка заселения в районе, который вы выберете. Или вам назначат и район, и дом. Ваш пропуск будет действовать до окончания суток.

– И что со мной дальше?

– Дальше вас пригласят в Городской Центр для беседы. Мы сообщим.

Он встал, сделал шаг к двери, но остановился и повернулся ко мне.

– Вы правда – журналист?

– Да.

– Тогда, – сказал он, будто приняв решение, – совет. Смотрите и слушайте. Но не спешите ничего писать. Здесь не приветствуются поспешные выводы.

В холле пахло кипятком. Автомат для воды, как назвал его Хранитель, был смешной – хромированный цилиндр, внизу которого торчал кран с красной ручкой, как в древнем купейном вагоне. На стене висела большая карта города: круг, разбитый на сектора, от центра – кольца, похожие на годовые на спиле дерева. Если я правильно сообразил, то красный крестик обозначал местоположение здания, в котором я сейчас находился. Почти все дома на карте, находящиеся ближе к периметру, были отмечены голубым цветом. Выходит, незаселённые – именно они?

На стойке лежала газета. Настоящая – плотная, серая, крупный шрифт. ГОЛОС ЭХА. Дата: 2 июня 2021 года. Под шапкой – четыре колонки, заголовки сухие:

«Норма воды в секторе-3 выполнена на 102%»

«Комитет Знания объявляет набор на курсы инженерной переподготовки»

«Красная зона на северном периметре закрыта на профилактику»

И в самом низу:

«Официальное сообщение. Введён режим ясности в рамках сектора 4»

Я провёл ладонью по бумаге. Она была тёплой, будто только что из типографии.

Дверь открылась бесшумно. В холл вошёл тот самый мужик, что первым меня заметил. Снял шапку, растерянно огляделся, увидел меня, подошёл и встал рядом, не глядя, будто мы старые знакомые.

– Гаврилов я! Егор! Служба периметра! – громко произнёс он, будто пытался вылечить мою амнезию.

– Серов, – ответил я. – Иннокентий. Журналист «оттуда».

Он кивнул на экран, где всё ещё бегали цифры.

– Видал?

– Видал.

– Тридцать лет такого не было, – сказал он. – То есть – вообще не было. Я с самого начала тут. Министры у нас… да какие там министры… – Он запнулся. – У нас всё по распорядку.

– А сегодня – нет?

Гаврилов не ответил. Помолчал несколько секунд. Потом сказал:

– Ты чаю хочешь?

Я кивнул.

Мы пили кипяток из белых стаканов, похоже, керамических. На стойке висела табличка: «Сахар – по индивидуальной разнарядке». Сахара не было.

Ладно, потом разберусь, что это за разнарядчики такие, что сахар зажимают.

– Скажи, – спросил я Гаврилова. – У вас здесь милиция называется «Хранители Совести» – это что, официальное?

– Ну да, – сказал он. – Они следят, чтобы было по совести.

– И как это – «по совести»?

Гаврилов посмотрел на меня с усталой улыбкой.

– По совести – чтобы всем хватало и никому не было стыдно. – Он пожал плечами. – А у вас там что, сейчас не так разве? А, ну да… Моя милиция меня бережёт. Как же давно это было…

Он облокотился на стойку, посмотрел на мои руки.

– Тебе дадут жильё, пока разберутся, – сказал он. – На окраине. Там пусто, но свет и вода есть. Хочешь – я провожу.

– Хочу, – ответил я просто.

Как только я получил данные по моему временному месту жительства, мы вышли на улицу. Туман начал рассасываться, купол над городом был почти невидим – только если смотреть по касательной, можно было заметить тонкую дрожь воздуха высоко-высоко. Фонари равномерно освещали улицу. Где-то далеко в центре тихо звенели колёса трамвая – звук, знакомый с детства.

– Трамвай? – спросил я.

– Есть, – сказал Гаврилов. – И троллейбус есть. И всё есть. – Он усмехнулся. – Только людей не хватает.

– Потому и окраина не заселена?

– Ага. Вся жизнь – ближе к центру, – сказал он. – Там всё и происходит.

– А что «всё»?

Гаврилов снова не ответил. Мы шли вдоль забора – чистый, свежевыкрашенный, без граффити, без объявлений, как почти везде там, «снаружи». В одном месте висела металлическая табличка: «Сектор 7. Граница обслуживания». Под ней мелкими буквами: «Ответственный – Служба подкупольного обеспечения».

– Скажи, – сказал я, – у вас есть газета? Телевидение есть? Радио?

– Есть, – сказал он. – Всё по расписанию. – Он помолчал и добавил: – И по мере.

– По мере?

– Тут у каждого своя мера. – Он поморщился. – У нас так всегда.

– В редакцию газеты подскажешь как попасть? – спросил я Гаврилова.

– Центр. Там у любого спросишь, все знают, – моментально ответил он.

Дальше мы шли молча, и уже минут через пять подошли к одному из домов, один в один как те, что я увидел тут впервые. Возле дома – клумбы с цветами, две лавочки, похоже, из пластика. Мы зашли в пустой подъезд. Внутри – чистые ступени, в углу аккуратно висят новые почтовые ящики с номерами. Квартир, похоже, было по две на каждом этаже. Гаврилов поднялся со мной на второй этаж, тут же открыл дверцу с электрическим щитком, вмонтированным в стену, вставил мою карточку в прорезь.

– На сутки хватит. Потом тебе дадут постоянную. Или не дадут – как решат.

– Кто решит?

– Те, кто решают, – сказал он просто.

Мы стояли в пустом коридоре квартиры, которая теперь была моим домом. Временным, или постоянным – дальше будет видно. Тишина была такая, что слышно, как где-то в стене журчит вода. Гаврилов надел шапку.

– Я на периметр, – сказал он. – Работа. Если что – в Пункт учёта придёшь, спросишь меня.

– Спасибо.

Он уже повернулся, но вдруг снова посмотрел на меня:

– Ты не удивляйся, если тебя будут разглядывать. Здесь внешних не бывает. Я давно на обслуживании периметра, так что знаю. И… – он поискал слово, – и министры тут обычно не умирают. И вообще…

Он резко повернулся и ушёл, быстро спустившись по ступенькам.

А я впервые за последние сутки оказался один. И только тогда почувствовал, насколько устал. Устал не от дороги – от неизвестности. В квартире было не холодно. На столе – лист бумаги и простой карандаш. В углу – радиоточка, похожая на те, что были почти во всех советских квартирах. Только там была ручка громкости, а на этих коробках с вращающейся шкалой были деления и семь маленьких белых точек. Я крутанул ручку. Динамик зашипел, и спокойный голос без интонаций произнёс:

– Официальное сообщение. Введён режим ясности в секторе 4. Просим жителей воздержаться от перемещений без необходимости. Напоминаем, что все вопросы можно адресовать Хранителям Совести.

И тут радио зашелестело и тот же голос сообщил уточнение, что личность погибшего подтверждена, причина смерти устанавливается.

– Совет выражает соболезнование семье и просит жителей сохранять спокойствие.

Музыка вернулась. Та же, только теперь ещё тише.

Я провёл ладонью по лицу и подумал о пустых домах на окраине, об идеальном асфальте и ровно растущей траве. О том, как легко я шёл после того, как Купол меня принял. О семи точках на значке. О том, что министр – это не просто должность, а часть механизма, где всё подогнано к совершенству.

И ещё – о том, что совершенные механизмы тоже ломаются. Но редко сами по себе.

Телефоном я сразу решил не пользоваться для записей. Мало ли что тут с напряжением? Я тупо взял со стола обычный простой карандаш, открыл свой блокнот и написал сверху: ЭХО. ДЕНЬ ПЕРВЫЙ. И ниже – «Министр Чистоты найден мёртвым. Несчастный случай? Убийство?»

Сквозь занавески в окно проникал свет от уличных фонарей. Далеко, где-то ближе к центру, трамвай снова зазвенел – коротко, как бы предупреждая: «А вот и я». Город был жив. И он помнил, зачем создан.

А я понял главное – он впустил меня и принял.

Глава 3. Глас Совести

В холодильнике оказалось всё то, что должно было безропотно ждать хозяина вечность: консервы, пастеризованное молоко, упаковка «супа быстрого разума» (название внушало опасения), и что-то вроде тушёнки в стеклянной банке, но с маркировкой «растительный белок, 89% одобрения Комиссии Чистоты». На полке – крупы в керамических полупрозрачных банках, две пачки галет и банка с надписью: «Соль йодированная, государственная».

Я выбрал тушёнку: всё-таки 89 процентов одобрения – это вам не 39. Индукционная панель включалась не кнопками, а касанием – точно также, как дома. Металл сковородки нагрелся, жир зашипел. Странно, но эти мелочи меня окончательно успокоили. Плита включается, жир шипит – значит, жизнь идёт. Судя по всему, мысль человеческая, даже под куполом, двигается в одном направлении – и плита, и микроволновка оказались почти такими же, как и «снаружи». Надеюсь, с утюгом, если понадобится, тоже проблем не возникнет.

Утюга я, кстати, не нашёл.

Пока тушёнка пыталась изобразить говядину, я нашёл в ящике вилку, сел за идеально чистый стол и впервые за день позволил себе расслабиться. Тишина была просто гробовая, будто звукоизоляция входила в стандарт местных строительных норм.

После ужина я долго крутил в руках папку «ЭХО». Странно, почему никто у Хранителей не посмотрел её содержимое? Смартфон, кстати, тоже: даже не спросили, почему «калькулятор» без кнопок. Очевидно, личные вещи тут были своего рода «табу». Надо будет не забыть уточнить это.

Жизнь под куполом выглядела слишком продуманно, слишком… живо. Не руины, не фантом. Город стоял. Работал. Светился. Значит, кто-то его обслуживает. А значит, надо поскорее добраться до редакции, найти архив, и тех, кто знает, почему здесь такое «интересное» общество – «совком» тут явно даже не пахло. Впрочем, на «Полдень, XXII век» братьев Стругацких тоже было не похоже.

Во мне начинал просыпаться журналист. Причём тот старый, университетский – который верил, что слово может менять мир, пока редактор не объяснил, что мир меняют бюджеты и рейтинги. Я задумался, как завтра искать редакцию. Спрашивать у первого встречного, если честно, мне не хотелось – было как-то… неудобно, что ли. По идее, если это город-государство, то должна быть администрация, справочная, и что-то вроде почты. Или, всё-таки, спросить у кого-нибудь, «где у вас редакция?», как посоветовал Гаврилов? Похоже, так, наверное, и придётся сделать. Тем более, других вариантов у меня пока всё равно не было. И ещё надо разобраться с транспортом: как-то же надо добраться до центра? Не пешком же идти: далековато, всё-таки. И ещё надо как-то узнать за деньги. Интересно, тут тоже рубли – или что-то своё? Какие-нибудь «эхи».

– Девушка, сколько с меня?

– Один эх.

– Эх, дорогая у вас тут жизнь.

– А что вы хотели? Всех эхов не заработаешь…

Смешно. Мой мозг цеплялся за юмор как за спасательный круг. Если уж я попал в этот стеклянный террариум, то юмор поможет хоть немного побарахтаться, прежде, чем утонуть.

Перед сном решил помыться. Ванны не было, а душевая оказалась странной – прозрачный цилиндр со сдвигающейся поворотной дверью и равномерным приглушённым светом внутри. Ни кранов, ни ручек – только панель с пиктограммами: солнце, дождь, облако. Нажал на «дождь» – сверху пошёл тёплый пар, потом мелко распылённая вода: реально, как моросящий дождь. Давление менялось само, будто кто-то регулировал его: то струи становились сильнее, то снова шёл тёплый пар. Повернёшься – струя поворачивается за тобой. Через две минуты на панели загорелось «60 с», и ровно через минуту вода выключилась. Потом засветилась картинка с солнцем и сверху подул тёплый воздух, быстро высушив всё тело.

– Вот это сервис… – пробормотал я. – И экономия воды в комплекте. Главное – успеть намылиться и смыть потом всё мыло за три минуты. А то буду как тот инженер, муж Эллочки из «Двенадцати стульев», сидеть на ступеньках в подъезде голый и весь в пене.

Около полуночи я уже засыпал в обычной, кстати, и, довольно-таки уютной кровати, укрытый таким же обычным одеялом – когда вдруг издалека донёсся звон. Громкий, металлический, будто бил не колокол, а звучал сталью сам купол. Звон шёл не из одной точки, а будто бы сразу со всех сторон – от центра и откуда-то сверху. Зонтичный такой себе звон. Монотонный, густой звук, от которого хотелось вскочить, как при первых аккордах гимна, и в то же время заткнуть уши: настолько он был давящим.

Я вышел на балкон. Над городом – ни луны, ни звёзд. Только ровное небо почти чёрного цвета и тёмные окна пустых пока ещё домов. Звон длился минуту, не больше. А потом стих – как будто кто-то резко выключил.

Это был, как позже я узнал, Глас Совести – полуночный сигнал к «внутреннему размышлению». Скорее всего, заменитель отбоя. Ничего удивительного для страны, где даже сна, наверное, полагалось стыдиться.

С этой мыслью я всё-таки уснул.

Мне приснилось, будто я бегу по просеке, прочь от города. За спиной топот и крик – Гаврилов, в своей вечной шапке, мчится следом с сигаретой в руках и орёт:

– Дай прикурить! Дай прикурить!

Я споткнулся о большую черепаху, переползающую дорогу, упал, а он навис надо мной, тяжело дыша:

– Уходи отсюда. Не мешай нам спокойно жить…

Проснулся от резкого звука – не колокола, а дверного звонка. Часы на стене, стрелочные, к слову, совершенно обычные, показывали ровно восемь. После звонка в дверь ещё и постучали – вежливо, но настойчиво.

Я открыл. На пороге стояла женщина лет тридцати, в сером костюме и белой рубашке. Всё идеально выглажено, чёрные волосы – аккуратное объёмное каре с короткой рваной чёлкой, очень красивые карие глаза, выражение лица – как у человека, который уже три раза извинился мысленно, прежде чем войти.

– Серов Иннокентий Сергеевич?

– Он самый. Если вы с опросом – мне пока нечего вам ответить. Я тут ещё ничего толком не понимаю.

Она не улыбнулась, но уголки губ дрогнули.

– Меня зовут Нина и мне поручено ваше сопровождение. Я из ведомства Хранителей Совести, Отдел Реабилитации.

Если бы мне поручили сопровождать странного мужика из тайги, я бы задумался о смене профессии. Но Нина смотрела уверенно. Будто с такими, как я, она имеет дело каждый день. Она прошла внутрь, осмотрелась, после чего положила на стол небольшой пластиковый конверт.

– Это ваша идентификационная карта. Теперь она постоянная. С ней вы сможете получать питание, пользоваться транспортом, иметь доступ в общественные зоны и получать всё необходимое по запросу.

Я открыл. Внутри – тонкая карточка с логотипом в виде семи точек в кругу, как на шевроне у вчерашних «гвардейцев»

– А без неё?

– Без неё вы живёте, но не участвуете.

– Значит, вы – мой куратор?

– Помощник. На первое время.

– А потом?

– Потом вы либо адаптируетесь, либо…

– Либо?

– Либо возвращаетесь вовне.

– Понятно… – сказал я. – Ладно, Нина, раз уж вы моя помощница, скажите: как мне попасть в редакцию?

– Мне как раз рекомендовано доставить вас именно туда.

– В редакцию? О, отлично. А она далеко?

Она явно удивилась и чуть приподняла бровь.

– В центре, конечно. Я вас провожу и буду помогать первое время, пока вы не адаптируетесь.

– Ну да… Либо адаптируюсь, либо нет, – добавил я, улыбнувшись. – Ладно, дайте минут десять на кофе и одеться. Вы, кстати, не хотите кофе?

Она снова удивлённо посмотрела на меня:

– Я утром выпила уже свою норму, – после чего вдруг добавила, вспомнив, видимо, что перед ней «Маугли». Хотя, нет, скорее – «Тарзан». – Не волнуйтесь, Иннокентий. Здесь не причиняют вреда. Здесь исправляют.

– Отлично, – весело сказал я, – я как раз неисправимый.

И пошёл ставить чайник.

Чайник закипел тихо – без привычного громкого бульканья. «Боже… даже кипение здесь звучит воспитанно!» – подумал я.

Нина стояла у окна и разглядывала двор – или, скорее, делала вид, что разглядывала. А я стоял, и тоже делая вид, что жду чайник, а сам украдкой поглядывал на неё.

Красивая – бесспорно. В ней была та редкая красота, из-за которой мужчины теряют голову. Я не скажу, что я сама добродетель и что у меня никого не было, но сейчас… Сейчас, глядя на Нину, вдруг почувствовал: вот та девушка, с которой я хотел бы прожить жизнь.

«Эх, Кеша, Кеша… В себе разберись сначала, Ромео недоделанный», – укоризненно сказал внутренний голос.

Я вздохнул и взял закипевший чайник.

– У вас тут всё так… округлое, – сказал я, наливая кипяток в чашку и украдкой поглядывая на неё. – Даже мебель без углов.

– Углы – источник столкновений, – ответила она. – Мы стараемся от них избавляться.

– И от столкновений тоже?

– По возможности.

Интересно, а что они делают с людьми, у которых характер – сплошной угол? Обтачивают? Полируют до блеска? Или… списывают, как производственный брак?

Я допил кофе, сполоснул чашку, быстро оделся и уже через десять минут мы вышли. Возле подъезда стояла машина – такая же гладкая, как та белая вчера, только немного меньше размером и цвета «мокрый асфальт», как называли «там». Колёса утоплены, дверей вроде нет. Но, как только подошли ближе, часть корпуса плавно отъехала назад, как фонарь кабины пилота в самолёте. Если честно, как у той вчерашней белой машины Хранителей открывались двери, я даже не заметил: как-то было не до того.

– Личная, – указав на машину коротко сказала Нина, очевидно для пояснения. – Служебная, но личная.

Салон оказался светлым, почти без приборов. Только сиденья и узкая панель с нежно-голубой подсветкой. Никакого руля – Нина просто набрала какой-то код на небольшом, но широком экране.

Машина тронулась бесшумно, будто не ехала, а скользила. На улицах – ни одного рекламного щита, ни лозунгов. Только таблички на зданиях: «Дом Милосердия», «Ателье Справедливости», «Мастерская Памяти».

– Красиво, – сказал я. – И жутковато.

– Почему жутковато?

– Потому что слишком правильно. Когда всё идеально – всегда где-то спрятан подвох.

Нина быстро посмотрела на меня:

– Здесь нет подвохов. Есть только выбор.

– Да, я уже понял, – усмехнулся я, – между добром и… ещё большим добром.

Она не ответила.

Я вспомнил, как вчера Гаврилов тоже пару раз промолчал, не ответив мне. Похоже, они тут все не стремятся отвечать на неудобные вопросы.

Мы проехали мимо парка – деревья высажены идеально ровными рядами, одинаковой высоты, одинаково зелёные. Даже ветер тут казался дозированным.

– И всё-таки, – сказал я, – странно видеть, что у вас тут новые машины, а по окраинам ездит старый ЗИЛ.

– Старое – для обслуживания нежилого. Новое – для жизни.

– Просто идеальный подход, – хмыкнул я.

Мы ехали молча: я глазел по сторонам, а Нина что-то читала – то ли записи в блокноте, то ли какую-то инструкцию. То ли просто делала вид, что читает. Город просыпался без суеты: люди выходили на улицы не толпами, а ровными потоками, будто по сигналу невидимого дирижёра. Все двигались в одном темпе, никто не разговаривал, не жестикулировал. Каждый – в сером, белом или песочном: почти вся одежда была именно этих оттенков. Ни одного яркого пятна. Только редкие дети, одетые в такие же цвета, позволяли себе шагать чуть быстрее и более вольно.

– Как-то у вас… не спешат, – сказал я, глядя на ровный поток пешеходов.

– Спешка – следствие страха, – ответила Нина. – У нас не принято бояться.

И тут же добавила, на мгновение запнувшись:

– И нечего.

– Зато принято синхронно ходить.

Она снова промолчала. Но я увидел в отражении стекла, что губы у неё дрогнули – едва заметно. Непонятно, правда: то ли от улыбки, то ли от раздражения.

Машина свернула на широкую магистраль. Вдоль неё – фасады в стекле и бетоне, но без вывесок, без рекламы, без витрин. Всё гладкое, одинаковое. На одном из зданий прямо над входом крупными буквами: «Институт Труда и Смысла». Рядом – ещё одно: «Дом Семьи и Верности». Я отметил про себя – стоит запомнить, пригодится для статьи.

– Газета, куда мы едем, – она общая или у вас разные издания по ведомствам?

Нина удивлённо посмотрела на меня:

– Одна, конечно. А что, может быть как-то иначе?

– То есть всё – в одной газете?

– Всё, что нужно знать.

– А если кто-то хочет узнать то, что не нужно?

– Тогда он идёт к Хранителям Совести, – спокойно сказала она.

– Прекрасная редакционная политика, – усмехнулся я.

Машина мягко остановилась. Перед нами возвышалось здание из чёрного стекла – не башня, а скорее монолит, без вывесок, без антенн, и, конечно же, без уродливых ящиков сплит-кондиционеров. Только над входом – простая надпись: «ГОЛОС ЭХА».

– Лаконично, – заметил я. – И без пафоса.

– Выражает суть, – ответила она и удивлённо добавила: – У вас не так?

– У нас много издательств. На разные темы.

– Странно и неудобно, – нахмурилась Нина.

Мы вошли. Внутри – бежевые стены, пол, в котором отражались фигуры людей в одинаковых светло-серых костюмах. Никаких фотографий, никаких газетных вырезок на стенах. Только огромная фраза из металлических букв: «СЛОВО – ОТВЕТСТВЕННОСТЬ».

У нас слово – оружие. Здесь —ответственность. Вариант помягче, но ощущение, что ответственности здесь больше, чем слов.

– Красиво, – пробормотал я. – И слегка пугающе.

Нина подошла к стойке регистрации, за которой сидела рыжая девушка – тоже без тени эмоций, без макияжа, что-то печатающая на терминале чёткими, отточенными движениями.

– Новая аккредитация, – сказала Нина. – Серов, Иннокентий Сергеевич. Временный допуск.

Девушка кивнула, проверила что-то на терминале и выдала мне ещё одну карточку – с тем же символом семи точек в кругу, но синего цвета и с белой полосой вверху: «Пресса».

– Проходите. Вас ждут в третьем секторе, отдел «Публицистика и наблюдение».

– «Публицистика и наблюдение», – повторил я. – А у вас, случайно, нет отдела «Сатиры и сомнений»?

– Был, – тут же ответила рыжая девушка. – Правда, только сатиры. Очень давно. Его расформировали за ненадобностью.

Я внимательно посмотрел на неё. Она не шутила.

Мы пошли по коридору. Воздух пах чистотой – не свежестью, а именно чистотой, как в больнице. И ни единого звука, кроме наших шагов. За стеклянными перегородками сидели люди, похоже – журналисты. Каждый – перед экраном, в наушниках, с идеальной осанкой. Я заметил на некоторых мониторах какие-то тексты, таблицы…

– Информационный рай, – пробурчал я. – Только информации нет.

– Есть, – спокойно ответила Нина. – Просто она не тревожит.

– Да уж, не тревожит, – пробормотал я под нос. – Особенно вчерашняя.

Нина не услышала. Или снова сделала вид, что не услышала.

Мы остановились у стеклянной двери с надписью: «Редакционный сектор 3. Главный корреспондент – Тошин А.В.»

Я усмехнулся:

– Тошин?

– Да. Вы сейчас познакомитесь. Он… своеобразный.

– Главное, чтобы не скучный.

– А вот это я вам точно гарантирую, – и я первый раз увидел искреннюю улыбку Нины.

Изумительная.

Дверь открылась. За терминалом сидел Тоха – Антон Викторович Тошин, человек, который ещё не знал, что станет моим лучшим другом и что его размеренный мир скоро начнёт рушиться.

В кабинете Тошина пахло кофе и бумагой. На столе – аккуратная стопка напечатанных листов, клавиатура и чашка с отколотым краем. И это при том, что той, «нашей» посуды я тут вообще нигде не видел. А тут вдруг – обычная фаянсовая чашка: семейная, что ли? Он также, как и все, сидел прямо, как будто позвоночник подпёрли линейкой, и печатал так быстро, будто спасал кого-то от смерти – ровно, размеренно, но без эмоций. Впрочем, эмоциями не был особо обременён никто в этом городе, чему я уже перестал удивляться.

– Антон Викторович, – сказала Нина, обращаясь к нему, – это Иннокентий Сергеевич Серов. Новый корреспондент. Переход из внешнего сектора.

– Вижу, – не поднимая глаз, ответил он.

– Извне, – уточнил я.

Он всё-таки поднял глаза. Зрачки сузились.

– Это невозможно.

– А вот и нет, – сказал я, – возможно. Я, видимо, исключение из ваших правил.

Он наконец оторвался от клавиатуры и поднялся. Ростом чуть ниже меня, простая короткая причёска, худой, в очках, какие носят обычно деятели науки, и с лицом, на котором не отражалось ровным счётом ничего. Вот только голубые глаза выдавали нечто похожее на любопытство. Он достал из кармана салфетку, снял очки и стал усердно их протирать, близоруко прищурившись.

– Впервые вижу живого «извне».

– У вас что, были мёртвые?

Он не понял шутку.

– После отключения внешних связей сюда никто не попадал. Ни случайно, ни специально.

– Ну вот, теперь попал. Исправляйтесь.

Нина вздохнула.

– Иннокентий, здесь не принято иронизировать.

– Вот это-то и тревожит, – сказал я. – Если даже ирония под запретом – значит, система должна просто прийти в ужас от смеха. Нет?

Губы Тошина чуть дрогнули – будто он инстинктивно вспомнил, что такое улыбка.

– Я буду вашим наставником, – произнёс он, надевая очки и пряча салфетку снова в карман. – По линии адаптации.

– Ещё один? У меня уже есть.

– Я – по профессиональной адаптации, – добавил он, мельком взглянув на Нину. – Давайте вкратце введу вас в курс дела.

Он повернулся к стене – там был экран, на котором вместо привычного интерфейса текли строчки текста, как биржевые котировки. Никаких картинок, графики, ничего – только слова и цифры.

– Это лента, – объяснил он. – Общая, новостная.

– Центральное агентство?

– Не знаю, о чём вы, но нет. Это город.

– Город пишет сам?

– В некотором смысле, да. Каждое ведомство отправляет сводку. Мы проверяем стиль, формулировки, соответствие Кодексу.

– Кодексу чего?

– Совести, – спокойно сказал он. – Для нашей редакции, а также редакций радио и телевидения существует Свод Правил.

– И кто решает, что соответствует совести?

– МИРА.

Я чуть не рассмеялся.

– Кто такая Мира? Главная начальница по Своду Правил?

– Главный вычисли�