Исповедь замученного Бога
Солнце ломится в окна праздничным фейерверком первых лучей. Оно как бы неразумно в своём стремлении осветить, обогреть, поднять настроение просыпающегося рода человеческого, который и не подозревает, что вместе с ним поднимается зачастую невидимый мир природы. Всякие там звери, букашки, растения.
А ведь оно, солнце, связующее звено времен, подумал Георгий. Он стоял у окна на двадцатом этаже новой квартиры в подмосковном Подлесье и смотрел на горизонт, забитый дальней полоской леса, оставшейся после прихода строителей, как некоей отметки ещё не взятого пространства. А ведь там, как раз суетятся ещё какие-то суслики, тушканчики, может быть и зайцы, которым некуда прятаться от беспощадных лис, да и одичалых собак. Но и сами хищники начинают ощущать неумолимое наступление человека.
Георгия передёрнуло от жесткости этой мысли. Какая же всё-таки мерзость, человек!
Рядом, на подоконнике стояла чаша выкрашенных яиц. Вчера Таисия с дочкой красили их, прикладывали рисунки, критиковали свою работу, но, в основном, радовались этому занятию, которое приближало их к какому-то таинству.
Женщины сильны мгновенными эмоциями. Так устроена их жизнь – укладывать секунды, минуты, часы и дни в поступки, связанные с охраной достигнутого порядка. А у мужчин?
…Боль прибитых к крестовине рук и ног притупилась. Начало мучить солнце, которое сначала ласкало казненных, но, не добившись благодарности, стало жалить и тело чесалось. О многое бы он отдал, чтобы освободить руки и дотронуться до изнывающих от зуда частей тела, которое скоро перестанет Ему принадлежать. Лишь эта мысль прекращала зуд. Мысль – это сила!
Рядом застыли в принудительных позах разбойники. Он их не знал, хотя прекрасно понимал, что это те же обычные люди, доведенные до безумия в своих повседневных делах. Они крали, убивали, насиловали, не задумываясь о том, что творят. Одни всепобеждающие и стирающие человеческую личину инстинкты!
Крайний к нему, Иисусу, молчит, а вот дальний от Христа стонет и бормочет ужасные проклятья на головы римлян. Римлян ли? Нет, можно разобрать имена Ханны и Терезии. Он превратил боль в арену только одному ему понятных страстей! Ах эти люди!
И римлянины, хотя какие там, италы?! Наверное, персы и германцы, перешедшие в войско цезаря, потому и выполняют эту постыдную работу охраны ещё живых трупов!
Иисус поднял голову, всматриваясь в небо. Там Его Отец! Он огромный, но невидимый миру, всматривается в людей, изучает Его и думает. О чём?
Разве не жалко Ему своего отпрыска, которого Он видел крохотным человечком в вырезанном плотником деревянном корыте, ставшим Ему люлькой. А потом, вероятно, отслеживал бегающего мальчонка по пыльным улицам города, той его части из глинобитных домов, которые сразу же разрушаются от лёгкого землетрясения или затянувшегося ливня, где жила семья плотника и его жены Марии. И люди, как муравьи снова начинают вместо разрушенного лепить новые дома, как только выглянет мирное солнце.
Иисуса покрыла волна жалости к тем людям, что жили рядом с Ним, знакомым с детства и постоянно встречающимся во время его долгих скитаний по долинам и пустыням, по горам и глубоким лощинам. Что Он искал, без устали перебирая дороги своими ногами? Место, хоть как-то отдалённо напоминающее кущи рая Господня? Нет, не только своим видом и благоухающим тенью, и запахами цветущего миндаля, нет, местом, где люди оставались бы людьми, любя друг друга, заботясь друг о друге, моля прощение за свои непредвиденные грехи, прерывая цепь нарушений заповедей Господних покаянием и умиротворением в своих беспокойных душах.
Да, встречались такие селенья в горах, прикрывающих Мертвое море с востока, где филистимляне страстно молились Яхве, чтобы он оберегал их идиллию! Но и они в богатые урожаем годы боялись за заработанное богатство и косились на тех, кто приходил к ним с протянутой рукой. А в неурожай запирали свои амбары и сгребали последние свинцовые оболы у односельчан. Никто из живущих в этих затерянных в горах райках не желал терпеть! Одни не терпели в богатстве, другие – в бедности! Никогда весы благополучия не оставались и не останутся на одной строго горизонтальной линии!
Но мгновением далее Он с улыбкой, слегка тронувшей его потрескавшиеся губы, видел лица сверстников по Назарету. Да, они все перед глазами, озорные и тихие.
И в Кане, когда Он сам уже работал плотником, были друзья… Стефан, сын горшечника, Иоанн из кузнецов, Магда от виноградарей. Все были уже почти взрослыми, но их объединяли мечты о счастливой и полной благих дел жизни… Ах эти юношеские мечтания победить злость, подлость и страх! Сделать жизнь людей свободной от зависти, невежества и, опять же, от того вечного страха потерять всё и саму жизнь!
Вот Он прикован и замучен. Тело сопротивляется насилию и преждевременному окоченению! Тело! Он знает истинную цену ему!
Тело требует покаяния перед сильными, оно стонет от наивности человека, им владеющим! Что стоит Его рту взмолиться о пощаде?! Что стоит заполнить Голгофу стенаниями и призывами к людям, хмуро смотрящим на Его мучения, и заставить их перебить стражу, снять с крестов, унести в прохладу домов, приложить лекарства к ранам?! Ничего не стоит!
Ради чего Он здесь в презрении и злорадном облегчении врагов Его, молящихся одному и тому же Богу? Как он выглядит в равнодушном созерцании иноземцев, прибывшим сюда из долины Тибра, окруженных сонмом своих богов, теряющих власть над Новым Человечеством? Что Он им всем?
Терпение. Нет боли и страдания Его плоти! Они лишь плод его воображения! Плотью Он наделён, чтобы ощутить Рабство Желаний и Потребностей. В этом дать равным с людьми, окружающими Его невидимой тканью жизни!
Сейчас они смотрят на Него глазами, полными чувством жалости! Но придут ли от этого к ним смирение и очищение душ? Не станет ли Он каким-нибудь маленьким глиняным божком, удобным своими размерами, чтобы спрятать и унести от разрушений варваров? И будут ли смотреть в его слипающиеся от пота и усталости глаза на этой крестовине ещё какое-то время, гадая, зачем и ради чего была принесена такая Ужасная Жертва? Или эти глаза "откроют" на бесчисленных иконах, которые однако не покажут Истинного Лица Дающее Искупление!
Георгий отшатнулся от окна. Ему показалось, что лицо Иисуса, незнаемое им, оказалось прямо перед ним без всякого укора в глазах. В них светилась только неугасимая любовь!
Что это за свет от неё такой? То же солнце или нечто иное, исходящее из глубины Бесконечной Божественной Ласки, не требующей ничего взамен! Та Бескорыстность руки дающей, руки, спасающей, тянущей тебя из пропасти Безверия и Бездушия к краю, за которым долина бесконечного блаженства Света, Доброты и Сочувствия?!
Мужчине у окна занудилось рыдать. То ли от счастья оказаться в неведомом никому мире Гармонии Чувств и Дел, то ли от невыносимо упрекающего взгляда лика Великой Жертвы, терзаемой на кресте на вершине горы, сливавшейся с Небом Великого Бога?
Он вздрогнул от прикосновения сзади. Почувствовал тёплые руки Таисии, её дыхание и её же тревожащее ожидание ответа на вопрос: что с ним?
– Встречаешь солнце? – предугадывая лишь часть ответа, спросила она.
– Да, – чуть слышно ответил Георгий.
Он повернулся к Таисии и взял её лицо в свои ладони и выдохнул, словно сдувал невидимые пылинки:
– Я, кажется, видел Божественный Лик! И это напомнило мне о Долге перед Ним, как о необозримо огромном и неповторимом Родителе, держащем нас в своих дланях Любви и Прозрения.
Планета роботов
Жить надо так, чтоб там, наверху, офигели и попросили на бис!
Ledi из блога
Часть первая
Вступление.
Галактики
Свод спал, обхватив руками несколько галактик.
Гетм, наблюдавший развитие малыша, присел рядом, как раз между плотными галактическими облаками.
Свод открыл глаза и радостно воскликнул:
– Дедушка, ты здесь!
– Ну а куда я денусь?
– Чем мы сегодня будем заниматься, дед?
– А что тебе хочется?
– Не знаю. Но самое лучшее – это узнать, для чего я существую?
– Хм. Ты так молод, но серьезен. Никто не знает, что нас ждет, зачем мы живем, кому мы нужны…
– А много нас?
– Этого никто не знает. Лучшие умы Верии уже бесконечность бьются над этим вопросом.
– А ты, что думаешь, дед?
– Я? Мы существуем для того, чтобы поддерживать систему жизни в Эксплое.
– А она велика, Эксплоя?
– Она бесконечна.
– И много в ней таких кластеров, как наша Верия?
– Их бесконечно много.
– А что внутри нас?
– Свои галактики, свои звезды, свои планеты.
– Как странно устроен наш мир.
– Может быть и странно… на твой взгляд. Но все, что есть вокруг нас и в нас самих – это система.
– Дед, это скучно. Придумай невероятное открытие.
Гетм улыбнулся. Он, как и Свод был прозрачен и миллиарды звезд сверкнули в его теле.
– Система Эксплоя и есть лента Мебиуса. Все, что в нас и вокруг нас – взаимопроникаемо. Атомы и Галактики входят друг в друга. Так достигается бесконечность существования.
– Значит, мы пленники Системы?
– Нет. Мы развиваем систему. Вот, на мой взгляд, смысл нашего существования.
– А откуда мы знаем про ленту Мебиуса? И кто он такой, Мебиус?
– Мебиус человек.
– Расскажи о человеках?
Алкаш.
Земля
Нестор вышел на балкон. Свежий воздух окутал его тело. На восемнадцатом этаже автомобильной гари почти не чувствовалось. Панорама большого города очерчивалась широкой изломанной полосой Волги. Дальше темнел лес, который был на подступах к Жигулевским горам.
Мужчина подошел к перилам и посмотрел вниз. Там через дорогу шла кукла. Нестор узнал в ней Берту. Точнее красный берет и красное пальто.
Берта покинула его.
Она бросила его.
Она перестала верить в него.
Он стал для нее другим человеком.
Полчаса назад она сказала, кем он стал.
Алкашом.
– Такое невозможно, – запротестовал Нестор, он попытался подойти к жене, обнять ее за плечи и усадить в кресло.
Все может образумиться. Она не понимает его пристрастия к питью. Это же его программа и она, как и любая другая программа, должна закончиться. Это все временно. Это надо мужчине, чтобы подойти к краю Бездны и посмотреть, ради чего надо терпеть обыденность – ежедневные и еженощные действия, еду, отправления, эмоции или их полное отсутствие в виду привыкания к жизни. Что еще придумал Бог для человека? Точнее, для своего робота.
Нестор нисколько не сомневался, что Бог – это Некий Великий Ученый, Сверх существо, которое придумало для себя человечество, как мир роботов. Возможно, он ведет единовременный сеанс наблюдения за каждым из множества миллиардов людей, живет их мыслями, эмоциями, поступками, тем самым осуществляя их смысл существования как свой.
И он, Бог, любит алкоголиков, потому что они юродивые. И с ними он говорит напрямую.
Берта перешла дорогу, остановилась у обочины и подняла голову. Она увидела мужа. И тотчас же подняла руку навстречу такси.
Нестор вернулся в комнату, сопровождаемый звоном падающих с узкой полки пустых бутылок.
Они жили в однокомнатной квартире, в небольшой ячейке этого огромного мира. Жили неплохо, упиваясь любовью второго для каждого из них брака. Дети выросли, и их отсутствие не очень тяготило немолодых влюбленных. Приедут, получат тепло, деньги, отдадут свой смех и еще детские переживания.
Нестор подошел к столу, взял телефонную трубку, пощелкал кнопками:
– Борисовна, где Гришка?
– Спит он. Викторыч это ты?
– Я.
– Хочешь послать его за бутылкой?
– Нет, пусть заберет у меня.
– Что-то новое, ладно скажу.
Нестор представил, как дежурная на первом этаже женщина своим криком выуживает из-за закутка Гришку. Тот всегда готов на подвиги.
Через три минуты лифт остановился на этаже.
Гришка вошел в открытую дверь:
– Где бутылка?
– В магазине.
– А че ты?
– Собери все пустые, на пузырь хватит, да я добавлю сотню рублей.
Через пять минут Гришка полностью очистил жилплощадь от пустой тары в большую клетчатую сумку. Он ждал деньги.
Нестор порылся в кармане и протянул, но дал не сразу:
– Ты спал?
– Ну и че?
– Сон видел?
– Что я, банутый какой?
– Ты робот.
Нестор отдал сотню и пошел за алкашом закрывать дверь. Тот не оборачиваясь, ринулся к лифту.
– Я тоже робот, – почти весело крикнул вдогонку Нестор.
Но это признание никого не интересовало.
Так закончился очередной этап жизни Нестора. А новый уже выклевывал скорлупу изнутри.
В этот же день он засел за книгу. В ней появились строки:
«От меня ушла жена. Красивая, умная, честная, но больная моим пристрастием к выпивке. Ну что ж, будем лечиться.
Звон падающих бутылок – это как перезвон колоколов по душе спившегося человека.
Люди редко звенят как эти колокола, когда не выхолощены всем земным. Они просто тихо падают вниз, как осенние листья. И хрустят, шуршат, когда по ним идут толпы таких же, как они…»
Книга Нестора Гришаева «Переправа Хорона» стала бестселлером года.
Книга потрясла тех, кто спился еще не до конца.
В дверь позвонила Берта.
– Я даже не могла представить, что ты ушел в образ.
– Я же не раз так делал. Помнишь, работал грузчиком на рынке?
– Это была твоя писательская блажь.
– Нет, я не просто писатель, я философ. Заходи, а то я уже почти перестал быть мужчиной.
– Какая у тебя чистота! Сам убирался или нанял служанку?
И без перехода:
– Прости, что не поняла тебя.
Писатель буркнул в свои усы:
– Да уж куда там, понять алкаша…
Матери.
Мир теней
В мире призраков сенсаций не бывает. Когда прибыл Гитлер, его матери пришлось умолять Всевышнего оградить сына от нападок миллионов душ.
– Он получает то, что заслужил Мария, – ответил глас Божий.
Бедная мать обратилась к Богородице:
– Спаси и заступись!
– Уже просила. Но ты заметила, что толп атакующих стало меньше?
– Нет.
Но все-таки заметила Мария Шиклгрубер, что волнующееся вокруг ее сына море призраков стало делиться на островки. Пригляделась она и поняла, что люди стали расходиться к свите ее сына, которая стала появляться в мире призраков по мере времени. Крупных партайгеноссе казнили по-разному, но больше их появлялось с оборванными веревками виселиц.
Потом повторилась эта история, но только с матерью Сталина.
Екатерина Джугашвили умоляла всех святых оградить ее сына от гнева призраков.
Святые отстранённо молились за душу диктатора.
И лишь только матери убийц, великих грешников, атеистов страдали на Том Свете.
Тот Свет контролировал Гетм. Это был склад одухотворения роботов.
Водитель.
Земля
Водитель был молод. Одной рукой он держал баранку, в другой у него был сотовый телефон.
– Проехал Советскую Армию. Ты где?
– Остановите, – крикнул кто-то.
– Не гони, – водитель стал давать советы кому-то по телефону. – Вижу красавчиков.
– А стоя можно?
Это пассажир не решался войти.
– Нет, впереди менты.
– Я присяду.
– А я отдам им бабки? Беги вперед, на следующей остановке сядешь.
Хлопнула дверь с криком неудавшегося пассажира: «Задорнов, хреновый!»
– Ладно, звони! – водитель положил сотовый на приборную доску. – Сходить кто будет?
На следующей остановке вышел один, освобождая единственное место, но в салон рвались двое:
– Места есть?
– Полно!
Измученные ездой и частыми остановками пассажиры с забитых ими мест дружно засмеялись, оценивая юмор водителя.
Для людей это была естественная реакция. Но они были дружны в своей реакции. Свод подумал, что это реакция существ, запрограммированных на конкретные раздражители.
BMW вынырнула из-за поворота, как черный призрак. Столкновение было неизбежным. Водитель рванул руль вправо, нажимая на тормоз. Газель с размаху завалилась набок. Ее замызганное маслом дно напоминало о какой-то внеземной машине, но не о микроавтобусе.
Никто не пострадал, вылезли из открытой двери все. Но ушибы подсчитывал каждый. Детей здесь не было. Почти все – молодежь.
BMW исчезла, один из пассажиров запомнил ее номер. Водитель после того, как узнал, что живы все, запел какую-то песню.
– Вот ведь водила, – сказала одна пожилая женщина, все еще охая, держась за дерево, – такой же, как мы. С головой, ногами и руками. Два века никто не проживет.
– Проживет, – крикнул студент, – такие сучары живучи!
Реплика.
Галактика
– Странный этот мир, – сказал Свод Гетму, наблюдая за жизнью землян. – Никто из них не думает друг о друге.
– Они еще сильно отстают в развитии, – отозвался наставник.
Проститутка.
Земля
Клиент быстро собрался и ушел. Молодой мужчина заявил, что хочет сравнить… знать… Изменяет ли ему девушка? У нее как-то не по-молодому.
Ушел озабоченный.
Дурашки, все дело в желании женщины. Если его нет, то мужчина счастлив…
Вера очень устала. Ей не хотелось вставать. Она закрыла глаза.
«Почему мне так плохо? – спросила ее чувственная часть. – Я же работаю как машина».
«Если бы как машина, – ответила ее разумная часть. – Даешь, как машина. Но ведь всю неделю твоим телом распоряжались уроды. Сначала анал, затем в рот… Тянут за груди, щипают за ягодицы, хватаются за голову. Если что не так, то наотмашь по лицу! Или сбрасывают на пол, пинков не жалеют. Что только не делают, заплатив деньги! Здесь уже невозможно быть просто машиной…»
Пришла Кызынка, которая убирает номера. Стала ругается по-своему.
Совком убрала два презерватива, что бросил клиент.
– Вставай джаляп, – сказала Вере, – сейчас Горовна придет.
Значит Егоровна, а точнее, Зинаида Егоровна, хозяйка заведения.
Вывески о том, что здесь дом терпимости, нет. Гостиница с салоном красоты для мужчин в правой половине на втором этаже.
Если говорят о стрижке, то подавай клиенту женщину, если заикается о педикюре, то ведут к Гоше. Удивительно, но он не простаивает
Вера нехотя стала подниматься, потянувшись за халатом.
Вошла Горовна, зыркнула на Веру:
– Расслабилась?
– Да нет, все нормально.
Горовна посмотрела на склонившуюся над ковром горничную, убиравшую окурки.
– Что, прожгли? Пепельница же есть! Ты, Верка, следи, а то спалишь ковер. А он стоит, что десять мужиков оприходовать. А ты, Кызынка, ничего! Зад у тебя хороший. Может, начнешь зарабатывать? Есть любители восточных шлюх.
– Горовна, – тотчас же гневно выпрямилась Кызынка, – Аллах накажет меня!
– У тебя двое детей? Скоро в школу. Знаешь, сколько надо будет денег? Форма, учебники, сборы на содержание класса и охраны…
– У меня муж хороший. Аллах накажет, если я буду здесь джаляп.
– Джаляп – это по вашему проститутка? Ну, смотри, Кызынка, решай, кто тебе важнее – дети, муж или твой Аллах?
Горничная ушла. Вера, запахнув халат, подошла к окну. За ним в искрящемся свежем снеге рисовалась центральная улица. Когда она, Вера, могла просто пройтись по ней, заглядываясь на витрины, ловя взгляды молодых людей? Фигура у нее классная, она и сейчас в фаворе у клиентов.
– Вижу, что устала, – сказала Горовна. Потянуло сигаретным дымом. Значит, закурила свои любимые «Кент». – Как Митька, учится?
– Если бы не мама. Она его держит в руках, – ответила Вера. И неожиданно спросила, как у близкой подруги. – Зин, ведь какие уроды пошли! Готовы головой залезть! Готовы искромсать на части! Раньше ведь не такие были?
– Они всегда были скотами. Смотри, сколько дебилов повылезало! Помнишь, приходил часто Курносый? Поймали как маньяка, растлителя малолетних. Он убивал их и расчленял. И девочек, и мальчиков.
– Да мало ли что ли ему нас было! – Вера всплеснула руками. Она тотчас же подумала о Митьке, красивом, полненьком, беленьком. – Господи, как ты терпишь такое!
– Вся земля – дом терпимости, – сказала Горовна.
Дверь открылась, заглянул утренний клиент.
– Что тебе? – спросила Горовна.
– Ее!
Клиент показал глазами на Веру.
– Вот неугомонный! Заплатил в кассу?
– Да.
Горовна вышла.
– Ну чего ты, – Вера стала развязывать халат. – Поругался что ли?
– Нет, я никуда не ходил. Я подумал… Не нужна она мне.
Вера сбросила халат.
Клиент восхищенно посмотрел на нее:
– Ух, какая ты! Как тебя зовут?
– Ты же спрашивал, Вера я.
Усталость исчезла. У нее второй раз спросили имя.
– Я хочу тебя.
– Хочешь, начинай.
Но клиента словно подменили. Он совсем оробел.
Он лег вместе с проституткой и стал гладить ее тело. Потом приподнялся на локте:
– А давай я тебя отсюда заберу?
– Куда? – не поняла Вера.
– Домой.
– И что?
– Распишемся. Как муж и жена.
– Ты выпил или обкурился?
– Нет. Ты мне понравилась.
– У меня ребенок, – сказала Вера с дрожью в голосе. С ума сойти! Ее сватают здесь, в постели!
– Девочка?
– Мальчик.
– Как зовут?
– Дмитрием.
– Здорово! У меня хорошая работа. Две комнаты.
– Мне за тридцать.
– И мне тоже. Это я так выгляжу…
– Ну ты и кадр! Так будешь или нет?
– Буду. Дома, у меня…
Кафедра медуниверситета.
Земля
– Сегодня приступаем к изучению детородных органов. – Профессор Малышкина ткнула в плакат атласа. – Природа проявила удивительную изобретательность в формировании этих органов, их функции – это тонкие и сложные процессы. Механизм человеческого тела…
Кудрявый студент в третьем ряду наклонился к соседке:
– Двадцать раз прозвучало слово «механизм». Значит, мы с тобой, Лика, машины!
– Ты точно! – хихикнула голубоглазая Лика, но посмотрела на соседа с обожанием.
В этот момент оба подумали о вместе проведенной ночи в прошлое воскресенье. Тогда они отказались от презервативов.
Даллас. США.
Земля
Президент
– Жак, – Джон Кеннеди, помогая войти в машину, смотрел на жену во все глаза. Она была красива в утреннем свете далласского солнца, – садись и возьми плед.
– Я не замерзну, – улыбнулась Жаклин. – Плед скроет мои колени.
– Ты думаешь, что не оторву взгляда от них, когда будем проезжать мимо толпы?
– Это уже немного пошло Джо…
– Может быть, дорогая. Но я посмотрел на тебя и увидел ту, что встретил десять лет назад. Ты красива, как никогда!
– Это техасский воздух. Это воздух пустыни отуманил твою голову.
– Может быть, но мне сегодня хочется смотреть на тебя, не отрываясь.
Машина еще не тронулась. Люди из различных ведомств какой уже раз осматривали ее снаружи.
– Сэр, вам отрегулировать кресло? – спросил водитель.
– Все нормально, Билл. Все нормально.
– А как подлокотники, чтобы удобно подниматься и стоять?
– Все окей!
Президент посмотрел на жену:
– Жаклин, я все к тому, что время неумолимо бежит. Оно поглотило двух наших малышек.
– Ну что ты, дорогой, не думай сейчас об этом. Ведь двое живы и радуют нас.
– Я материалист. Но так хочется увидеть там, наверху их…
Кеннеди не договорил. Подошел некий господин.
Президент молча выслушал доклад. По его лицу пробежала тень.
Но Жаклин ни о чем не спросила.
К ним сел губернатор штата Техас Конноли. Он уже был в ней, но кто-то упорно звонил, обещая раскрыть ему важную тайну. Когда Конолли подошел, трубку на том конце положили.
Машина тронулась.
Вскоре появились первые группы людей, которые бежали навстречу машине. Чем ближе к центру, тем плотнее толпа, тем больше полицейских и людей в штатском.
«Разве они спасут, если сумасшедший спрячется на ком-нибудь верхнем этаже этих домов? – почему-то подумал Джон».
– Джон, надо встать, – Жаклин рассматривала улицы с множеством людей. Это избиратели. Они должны видеть ее мужа веселым и оптимистичным. – Так лучше ты запомнишься.
Президентская чета ехала, излучая огромную энергию любви к людям.
Но всех любить, значит никого.
Раздались выстрелы…
«Заговора, имевшего целью убийство, выявить не удалось».
Из ответа председателя комиссии Уоррена на пресс-конференции в Белом Доме.
– Что он о себе возомнил, этот Джон? Он кто, Бог, Линкольн или мой отец? – спрашивал накануне убийства некий Роберт Гринели в таверне «Под кустом ракиты», штат Эллинойс.
– Все мы винтики в этой махине, называемой Государственной Машиной. Но если один не из той обоймы, его убирают.
Из разговора двух джентльменов у камина за год до убийства Кеннеди.
Моисей
Земля
Шел тридцать седьмой год перехода сынов Израиля через пустыню. Те, кто были молоды, когда пошли за великим Моисеем, уже состарились и хоронили друг друга. А их дети уже нянчили своих. Это был путь могил, рядом с которыми молодые женщины освобождались от бремени, и пустыню оглашали крики новорожденных. Тем, которым предназначено было родиться в этот год, только лишь через три года уже доведется стоять на земле обетованной своими ногами.
Не все гладко в этой жизни, но люди даже в таком изнурительном долгом переходе, когда сменялись поколения, не унывали. Их вел сам Моисей.
Время его, казалось, совсем не тронуло. Морщины на лице и шее стали глубокими, словно трещины в расколовшейся от долгого безводья земле. Мелкий песок вбуравился в кожу, которой можно было затачивать до тончайшей остроты ножи. Но этого, конечно никто и не мог сделать. Крючковатый нос Моисея обострился и если бы не добрый блеск внимательных умных глаз, сходство с хищной птицей стало бы отталкивать людей от своего пророка.
Еще три года скитаний: три жарких знойных лета и три весны с коротким цветением пустынных трав, три осени с песчаными бурями и три зимы, к исходу которых люди истощались и падали, как не спасенный от мора скот. Этих сроков Моисей не знал. Он был странным пророком, который лишь знал две конкретные вещи: начало исхода, и оно свершилось, и конец. Этот конец был началом свободы.
– Мы должны прийти на землю обетованную очищенными от пороков и зла, – обращался Моисей к своей постоянной пастве. – Те, кто изверился во мне, могут убить меня в любое время. Я иногда сплю, молюсь в уединении, просто стою рядом с вами. Возьмите камень и размозжите мне, спящему, голову, накиньте за спиной шнур и удавите, вонзите в меня нож, которым только что потрошили пустынного зверя. Но знайте, когда придем на нашу новую родину, я не проживу и мгновенья, чтобы насладиться нашей общей радостью. Я слишком стар, чтобы из своей груди производить смех и растягивать лицо в улыбке.
Да, это и не был поход в том полководческом понимании, когда руководитель имел твердый план, размечал путь и наделял каждую минуту движения каким-то особым смыслом. Все шли, останавливались, чтобы приготовить пищу, и это растягивалось на дни и недели. Молились всегда, но также и при первых же признаках беды, оплакивали умерших и радовались рожденным. И казалась прежняя жизнь раем, а издевательства и лишения хмурой улыбкой того времени. И те, кто это помнил, уже почти все умерли. А их дети передавали эти воспоминания своим детям и не очень верили, что есть мир, где все иначе, чем здесь, в пустыне.
А что же сам Моисей? Он брал силу в беседах с Богом. Иногда наедине, иногда при участии всей паствы. Но и эта сила была не беспредельной.
Умирал старый башмачник Ицхак. Он позвал к себе Моисея и попросил склониться над ним, ибо шепот его был почти неслышным…
– Учитель, – шептал Ицхак, – ты помнишь меня?
-Да, помню, и помню твою семью, которую вырезали, и помню твой дом, который захватили враги наши, и помню твои слезы…
– Ты велик, но ответишь ли ты на вопрос: почему в мире так много зла? И надо было ли нам уходить от этого зла, чтобы приобрести новое?
– Почему ты так считаешь, башмачник? – спросил Моисей.
– На земле обетованной вновь будет литься кровь и слезы застилать глаза, но руку поднимет не чужеземец, не иноверец, а свой человек. Не уйдем мы от греха первородного…
– Наша жизнь – это его искупление, – сказал Моисей. – Греховно наше бытие, но иначе не должно быть: каждый орган, каждый человеческий член требует действия, движения. Откусив от древа познания, мы сами на себя взяли заботу о своем существовании.
– Я умираю, ты помнишь о моих бедах, а я о них уже забыл. Я не помню лица моей жены, не представляю, как выглядели мои растоптанные, истерзанные девочки, не помню, какой была дверь моего дома. Зачем я пришел в этот мир? Кому от того, что я жил, было хорошо?
– Когда ты был молод, ты был нужен тем, чья сытая жизнь зависела от твоего ремесла. Когда ты шел рядом, ты был нужен нам местом, которое ты занимал в пустыне.
– Учитель, для меня это сложно. Поясни свою мысль.
– Твое пребывание в этом мире не бесцельно, Ицхак. Ты вырос из семени и заполнил собой пространство, вытеснив этим часть неживого пространства. Наша задача – наполнить Вселенную мыслью.
– А что после меня? Эта мысль кому-нибудь будет нужна?
– Да, она нужна Вселенной. Отступает неживое, наступает жизнь. К чему бы ни прикасалась рука человека, ведомая мыслью, все оживает, наполняется особым смыслом, побуждает нас на новые представления и действия.
И умер Ицхак на переходе через сложные философские понятия, умер с улыбкой, ободренный тем, что прожил не зря.
А Моисей поблагодарил Бога за те же ответы, что он передал умирающему башмачнику. Почти все годы этого путешествия истощенный Моисей обращал свой лик к Богу и вопрошал: что есть добро и зло?
– Я увел народ от зла, – говорил он пустыне, – но новые беды обрушились на нас: зной и холод, болезни и смерть от когтей львов. Добро моих помыслов обратилось во зло…
– Добро и зло – суть одно, – сказал Бог. – Кормя свою овцу травой, ты приносишь ей добро, а зло – живым растениям. Но следующим росткам ты приносишь добро, освобождая место для роста. Любя своих детей, ты не любишь других детей. Любить всех одинаково ты не можешь. Ты любишь то, что рядом… В каждом добром поступке заключено зло, последствия которого неведомы никому.
– И тебе, Господи?
– Я есть и Зло, и Добро. Но по конечному счету я Добро, потому что оно движитель.
***
Ускоритель элементарных частиц выдал такое, от чего научный мир пришел в изумление: найдена частица мироздания!
Старый академик Моисеев торжествовал: то, что он предполагал, вычислив теоретически с мощью им же созданных формул, сбылось. Мир узнал, что есть некая частица, которую не увидеть, ни пощупать, ни измерить, благодаря которой существует Вселенная. Что там атомы, лептоны, криптоны! Они так же крупны, как для человека Земля, на которой он живет. Неизмеримо малая часть материи найдена, меньше которой теоретически не может быть ничего…
– Есть!
Академик оторвался от экрана вычислительной машины и в изумлении посмотрел туда, откуда исходил голос. А он шел от свечения в стене. На глазах это свечение стало приобретать контуры существа, похожего на человека. Приглядевшись, Моисеев догадался, что этот лик этого человека мог принадлежать лишь Богу.
– Как же так? Что еще может быть меньше этой частицы?
– Мысль. Но дело не в том, что может быть мизернее элементарной частицы. А в том, чем представляется вам?
– Основой мирозданья. Кирпичиками…
– Ах, это мышление строителей. – Свечение заколыхалось. – Эта частица неизмеримо больше, чем кирпичик! Больше стены, сделанные из непомерно большого количества таких кирпичиков. Это непробиваемый купол Вселенной в другой мир. А этот мир – мысль…
– Господи, – изумился Моисеев, – как же так может быть?
– Это и есть. В своих беседах с пророком Моисеем мы говорили о грани между злом и добром. Эти два понятия взаимопоглащаемы и суть одно. Я говорил Моисею, вашему очень далекому прапрапрародителю, что я и есть, в конечном счете, победившее Добро. Почему? Потому что на мне и со мной перевес в виде той самой элементарной частицы, которая и есть Ничто, и в то же время это грань перехода в мир добра и счастья.
– Значит ли это, что человеческому существу невозможно перейти эту грань при жизни, и только его душа способна пройти ее?
– Нет, это не так, – сказал Бог простым и чистым голосом – Каждый человек при жизни миллионы раз пересекает эту грань. Он, его совесть, мысль постоянно взвешивают на весах добро и зло. И доказано же вами, людьми, что всегда побеждает добро. Потому что на его чаше весов ваша частица мирозданья… это и есть Я.
Воображение, как память
Скрывая от друзей и знакомых, я пишу небольшие литературные произведения. Это – испорченность школьной поры, когда учительница русского языка и литературы как-то сказала при всех, что у меня богатое воображение. На этом уроке я поленился раздумывать о "минусах" и "плюсах" произведений других авторов для сочинения на свободную тему. Лучше положиться на своё литературное воображение!
Оно-то и заставило меня, уже взрослого мужчину, "отпустить вожжи", когда я предложил жене "рассказать" о первой с ней встрече.
Мы живем с Инной около четверть века. Она пожала плечами, предполагая плачевный для меня результат.
– Нет, не той встречи, – тот час же предупредил её опасения, – когда я увидел тебя в твоей библиотеке, а раньше, до этой.
– Разве до моей работы мы с тобой могли встретиться?
– Да, – твердо сказал я. – Только в нашей памяти эта встреча уложились в какой-то глубокий ряд. Итак, сначала вспомни, как это было.
– Так это было или ты выдумываешь?
– Для тебя будет неожиданным открытием! Сама поймешь.
Я откашлялся и важно начал выдумывать:
"Когда я учился в десятом классе, то каждый вторник мы с другом ходил в мастерские на практику. Они находились далековато от нашей школы – на территории вагонного депо, кстати, там когда-то и работал твой папа, а путь лежал мимо твоей школы. В первый же сентябрьский вторник ворота школы были открыты, и возле них, как обычно, на переменах резвилась школьная детвора.
Мы с Витькой Борисовым, а он всегда перед школой заезжал ко мне, чтобы оставить свой велик, ожесточенно спорили о свойствах Вселенной, перекрывая уличный шум криком своих глоток, извергавших понятия о «черных дырах», «парсеках», «геометрии Лобачевского» и прочем. Возраст был такой крикливый от выпирающих наружу из нас знаний, почерпанных черт знает откуда. И оба не слышали, как на нас наседал какой-то транспорт, кажется, легкий трактор. С его прицепа вихрем несся мусор по ближайшим к его холду улицам города, и только звонкий голос какой-то девчонки привел нас в чувство.
Она крикнула: «Мальчишки, берегитесь трактора!»
Всего несколько слов. И это была ты, да, ты! Я впервые увидел тебя. Как ты там оказалась? У тебя, кажется, закончился какой-то урок. И ты, как прилежная ученица, стояла у ворот с учебником и что-то зубрила по учебнику. Рядом с тобой девчушки из третьего класса играли в «классики», гоняя по квадратам, нарисованным мелом, баночку из-под сапожного крема, заполненной песком"…
Кажется, мне удалось увести Инну в страну воспоминаний о детстве. Она отстраненно уставилась в стену кухни, словно на ней проецировался фильм о ее школьных годах.
"А эта баночка «квакала», когда по ней ударяли ногой. Тебя могли бы заинтересовать новые перекрестные прыжки по квадратам: в твои годы, когда ты была во втором или третьем классе, так еще не прыгали"…
– Бандит, – засмеялась Инна, оторвавшись от вызванных волнующих воспоминаний, – что вы, мальчишки, понимали в этой игре! Но, самое интересное то, что я могла так подумать.
– Слушай дальше. Ты была одета…
Инна встрепенулась, да я и сам напрягся, потому что это была самая важная и сложная часть моего "рассказа", она должна быть самой убедительной:
"Ты всегда одевалась намного изысканней твоих подруг по классу, – польстил я, – в тот год у тебя появилось кремовое платье, сшитое руками твоей мамы. Она не любила строчить на машинке. И ее ручные строчки были идеальными. Поверх платья – белый сарафан-фартук. Волосы пепельного цвета зачесаны назад, до появления челки оставался год и три месяца, когда ты спалишь волосы над плитой"…
Инна не сопротивляясь вошла в мои «воспоминания» оттого, что они были достаточно точными в деталях. Мы ведь много делились друг с другом о себе и своей жизни. Ее мама, когда еще была живой, часто вспоминала, как она достойно «тянула» девочек – Инну и ее сестер.
– Вот такой я тебя увидел, когда ты, подняв голову от книги, крикнула, предупреждая об опасности. Мы шарахнулись в сторону тротуара и пошли дальше.
– Хватит сочинять, выдумщик! Собирайся, пора на работу… Хотя я тебе благодарна за возвращение меня в сказочное время школьной поры…
День прошел в обычной городской суете. Пришла ночь, и мы крепко заснули..
Около пяти утра Инна дотронулась до моего плеча и, увидев, что я открыл глаза, таинственно приложила палец к губам, словно заговорщик.
– Спишь? А я вспомнила, – зашептала Инна, – та встреча у ворот школы не твоя фантазия. Она была!
Мои глаза округлились. Вот так дела!
– Но все было чуть-чуть не так, – прошептала Инна, – как ты мне рассказывал. Третьим уроком у нас должна была быть литература. Я действительно стояла с учебником, когда девочки из 4-Б крутили скакалку. А рядом мальчишки гонялись друг за другом…
Благодаря её уточнениям я совершенно ясно увидел то утро, расцвеченное яркими красками ранней осени: до сказки было рукой подать. И в эту фантазию входили двое мальчиков. Один долговязый, чуть сгорбленный от привычки везде пригибаться. Он и по аллее шел так, словно боялся зацепить плечами кроны дубов. А второй был на голову ниже. Это я шел чуть вразвалочку.
– Да, это был ты. Я усмехнулась твоей кепке-аэродрому, которая козырьком была свернута вбок. Сзади на вас, действительно, катился транспорт и не трактор, а инвалидная коляска с ручным управлением. Инвалид подавал сигналы. И тогда я не выдержала и крикнула: «Мальчишки! Отойдите!» Меня то вы услышали и ошарашено оглянулись и, как ужаленные, отскочили в сторону. Такие два взрослых попрыгунчика…
Инна стала потирать виски не оттого, что их ломило, а словно движения пальцами должны были помочь определить ей степень точности ее воспоминаний.
– Послушай, дорогая, – мой хриплый шепот был вызван приятным ужасом от результата моего "воображения". Неужели я так просто смоделировал воспоминания о том? Так не должно быть! Неужели мне удалось выкопать "дальний" в нашей памяти эпизод, который оказался реальным?
Я осоловело сел на кровати и прижался к её спинке.
– Ты понимаешь, что это значит? – проснулся окончательно!
– Нет.
– Выходит, что воображение не исключительный дар, а возможность, данная человеку помнить больше, чем ему практически важно и держать это в глубине сознания, как бы на всякий случай. Вспоминать, оказывается, можно как бы скользя по оси координат времени от минус бесконечности до плюс бесконечности. То есть, между прошлым и… будущим. Человек, получается, складывает часть памяти в общую копилку, чтобы потом, иногда, черпать необходимую ему информацию. Она, копилка, ну пусть, по-научному, база, существует отдельно, независимо от нас, являясь собственностью всего человечества! Знание о жизни людей уже записано во Вселенной, и, когда мы говорим о воображаемом будущем, просто считываем то, что уже есть и предполагается нашим сознанием! Вот так и не иначе!
– Напыщенно, замысловато, – развела руками Инна, – и слишком категорично! А я все равно считаю первой встречу, как разумную, конечно, когда ты заглянул в нашу библиотеку. – На ее лице появилось мечтательное выражение.
– Я знала всю свою девичью жизнь, что встречу именно тебя. Это знание не торопило меня с замужеством. Я отвергала все попытки ухаживания за мной, не почувствовав, что появился именно ты! Со стороны это выглядело странным и мои подруги допытывались: «Кого ты ждешь? Принца? Как Ассоль на берегу моря вглядываешься в горизонт, не покажутся ли алые паруса?» Ты понимаешь, что при этом добавляли они? Догадываешься? Но я действительно не знала, как в деталях произойдет наша встреча. И вот ты впервые вошел в нашу библиотеку, и мне сразу стало ясно, что ты, именно ты, единственный и неповторимый…
Меня тоже растрогали ее воспоминания, и я почти забыл о своем открытии.
А Инна продолжала:
– Ты появился среди стеллажей веселый, самонадеянный красивый молодой человек. И требовал последние номера толстых московских журналов.
– Меня распирало от гордости, – радостно поддакнул я, – напечатали мой первый опус, мое "продолжение" "Мастера и Маргариты! Мне позвонили из журнала и поздравили. Я искал тот номер.
– Ты был в нетерпении, – улыбнулась Инна, – ты пошел за мной следом к стеллажу, где лежала стопка еще не разложенных поступлений. Я оглянулась и мне показалось, что на меня наплывает облако… А потом представилась армада парусников, заходящих в морскую бухту неизвестного континента. Представились сигнальные трубы у вахтовых, матросы забегали, сигналисты махали разноцветными флажками. Я встречала эту армаду одна, аборигенка, давно ждущая разнообразия в унылом существовании… Помнишь оформление сцены оперы "Юнона и Авось"?
Инна удивительно романтична. Огромная волна благодарности и нежности нахлынула на меня. За четверть века супружеской жизни ее душа не очерствела, не покрылась коростой обыденных обид, упреков и сожалений. Она каждый день с трепетностью невесты, идущей под венец, воспринимает мою близость с ней. Вот и сейчас Инна прижалась к моей щеке и очень медленно, мы пошли на сближение наших губ. От этой неторопливости и предвкушения поцелуй был изумительно сладким…
Прошел месяц с небольшим.
Вчера, когда я был один, а Инна ещё задерживалась, на память сама пришла сценка, как за год до школы в младшую группу детского сада пришла новенькая девочка. Я не видел ее лица. Людка Самойлова в полдник жевала крошащееся печенье, запивая его какао, своим шепелявым голоском щебетала: «А в младшей группе новенькая…»
С незнакомой мне девочкой я столкнулся один и, как оказалось, последний раз в… той жизни. Вопреки всем предупреждениям воспитателей мы притащили санки и взобрались на небольшую горку.
Очередной раз, съезжая с горки, меня потащило в сторону и я умудрился врезаться в дерево и потерять сознание..
А у столба внизу стояла новенькая.
Очнулся в кабинете медсестры: нас с этой девочкой повезли в поликлинику на рентген. Уже приехала мама. По пути медсестра рассказывала маме, что мои санки отлетели в сторону. От испуга новенькая девочка упала и расшибла бровь. Ей зашивали ранку.
В садик я тогда не вернулся. Приехала бабушка и просидела со мной до самой школы…
Раздался звонок в дверь. Я побежал в прихожую, включил яркий свет и пристально взглянул на вошедшую Инну.
– В чем дело, твои глаза как два монокуляра микроскопа высматривают микробы на моем лице!
– Нет, всё нормально, если так можно сказать. Тебе в детстве не лечили бровь?
– Ах это… Ты заволновался с большим опозданием!
Она молча приблизилась ко мне и пальчиком указала на едва заметный шрамик над правым глазом. Почти незаметный.
– Как я мог не разглядеть его сразу за все эти годы!? – Только и развёл я руками.
Тигион или Территория мысли
Книга первая
Звия
Предчувствие
Вы думаете, что невозможно перешагнуть через миллионы лет? Ещё как реально! Надо подумать о том, как оказаться в очень далёком будущем. Но сначала следует понять, что в другом времени многое не так, как в обычной жизни: и философия общества, и его развитие – совершенно иные… И тогда на помощь приходит анализ тенденций своего времени. Этот экскурс в диалектику даёт направление фантазии, как проекту будущего.
Необходимо отталкиваться от того, что мысль строит мир. Сначала это модель, цивилизация может воспользоваться и ею, а иногда и в сочетании с другой, не менее сумасшедшей, на первый взгляд, идеей. Ведь то, что происходит сегодня – разве не безумие, с точки зрения людей, живших всего лишь полвека назад?
Итак, я, как автор, начинаю верить в то, что пишу, когда «нащупываю почву» под ногами. Ведь так поступает и учёный, когда создаёт теорию, основанную на первых лабораторных результатах, когда вещество показывает неожиданные и противоречащие фундаментальным теоретическим основам свойства. И тогда человек начинает строить такую систему логических умозаключений, которая оправдывает новое поведение материи.
Глава первая
Через 1 час после вспышки
Конец июля 1982 года выдался архи жарким. В Вашингтоне, ближе к полудню, уже плавился асфальт. Именно поэтому в пятницу генерал Хейг с семи утра был в своём кабинете. После обеда в такие дни у него был запланирован час сна под кондиционером.
– Мэри, – вызвал он по селекторной связи секретаршу.
– Да, генерал.
Мэри никогда не называла шефа госсекретарём. Она стояла перед ним навытяжку, не старая и не молодая, не красивая и не безобразная.
– В корпорации «Дженерал Электрик» тебя ждут. Вот телефон. – Хейг перегнулся через стол, бросив подготовленную им карточку. – Свяжешься, когда тебе будет удобно.
– Спасибо, – несколько суховато для благодарности сказала женщина.
Спросила:
—Подать сводку?
– Неси. О моей отставке президент доложит на утренней встрече. А пока не будем нарушать порядка.
Он хитровато взглянул на женщину. Она промолчала. Его воспитание!
Все помощники госсекретаря Александра Хейга тоже были на местах. За информацией Central Intelligence Agency следил референт доктор Браун. Сводку он передавал опять же через секретаря. Так уж было заведено. Но на этот раз Хейг, просматривая последние события, вызвал Брауна.
– Джордж, присаживайтесь. Вы должны поладить с Шульцем.
Доктор не дошёл до кресла и остановился. На лице его было написано крайнее недоумение.
– Почему?
– Ну, не надо изображать невинность, вы же аналитик.
Браун изогнул бровь:
– Ну да, имена у нас сходятся.
– Не поладите, пристрою. А теперь ответьте, что это?
Он протянул лист сводки с отмеченной красным цветом фломастера строкой. Сведения об СССР он помечал именно этим цветом.
Доктор ответил:
– Зафиксирован мощный выброс фотонной энергии на территории СССР. Это произошло на В центре пустыни Кара-Кум.
– Что значит – фотонной? Объясните – это связано с ядерной энергией?
– Нет. Это нейтральная элементарная частица с нулевой массой и спином 1.
– Отлично! Вспомним Гарвард. Итак, это природное явление или взрыв?
– Это шло от поверхности земли. Но не пуск ракеты. Время зафиксировано – 13.44 по Москве.
– Вы уже живёте по Москве?
Государственный секретарь подошёл к окну. Солнечные лучи упали на его лицо. Он резко развернулся и посмотрел на помощника:
– В недавней речи на пленуме Брежнев хвалился новым сверхмощным оружием, способном вызвать природные катаклизмы.
– Это возможно, если взорвать водородную бомбу на определённой глубине океана, что позволит спровоцировать цунами и вызвать гигантскую волну, которая сможет «вылизать» любое побережье километров на сто.
– А что, если предположить, что они сумели обуздать фотонную энергию, точнее то, что не может быть? В чем это может выразиться?
– Пока это из области фантастики, – пожал плечами доктор. – Русские в Дубне пытаются раскрутить частицы, но фотоны неуправляемы.
– А если они их приручили? Фантазируйте, доктор, ну! – потребовал генерал.
– Если допустить прорыв русских в экспериментах, – предположил референт, – то они могут через два-три десятилетия вывести космические корабли на световую скорость, или… Нет…
– Продолжайте, не стесняйтесь.
– В сочетании с лазерными установками они могут сжечь из космоса любой объект на нашей территории. Вывести из строя мощным направленным лучом любые атомные реакторы.
– Вы это серьёзно?
– Вы потребовали фантазий, я допустил это.
– И что же у них там, в пустыне?
– В том квадрате лишь буровая. Шахты ракет у них гораздо севернее, вот здесь.
Браун подошёл к карте СССР на стене и ткнул указкой, которую он снял с крючка за драпировкой.
– Тогда я не завидую Шульцу, он ещё не знает коварства советов. У них всегда что-нибудь подают на десерт.
Генерал сделал паузу. Опять мысли об отставке. Рональд дрогнул. Да, это не съёмочная площадка, господин президент.
– Наши друзья в сенате,– по тону Хейга было ясно, что это за друзья, – хотели избавиться от «ястреба»! Но ведь кто-то должен клевать головы русским. Да и не только им… Проект о вводе экономических санкции против Польши предложил как раз я, «ястреб». И вот, поверьте, доктор, осенью на выборах в конгресс демократы, используя мой уход, продвинутся. За нами останется сенат, но дальше – не знаю…
Александр Хейг как в воду смотрел. За две недели до Рождества Палата представителей Конгресса США откажется удовлетворить запрос президента Рейгана о выделении 988 миллионов долларов на строительство и испытания первых пяти из 100 ракет класса «MX». Но это уже другая история. А в то утро генерал Хейг сложил свои полномочия государственного секретаря Соединённых Штатов. Им стал Джордж Шульц. Он то и отправил доктора Брауна дослуживать в Центральное разведывательное управление.
36 часов до вспышки. Москва
Сергей Лемешев опаздывал. Он быстро проскочил вахтёра, лифт услужливо открыл дверь, и оказалось, что придётся подниматься на шестой этаж одному. Неужели все уже работают? Когда он шагнул в полутёмный коридор, то понял, что ошибся этажом, взапарке нажал на пятый. Это был закуток главного редактора, его заместителей и ответственного секретаря. Ковры, кондиционеры, тишина. Дом отдыха!
– Молодой человек! Лемешев, зайдите ко мне!
Ну надо же, главный редактор помнит его ещё молодым человеком!
Андрей Николаевич Артухов, как и все люди невысокого роста, славился коварным гостеприимством. Он, как рыбак, вылавливал опоздавших и тащил на леске вежливых слов в свой кабинет, на ходу приказывая секретарше подать им чая, а лучше – кофе, на две персоны. Первая персона был он сам – бог и царь всех этажей, где располагалась редакция «Комсомольской правды». Вторая – подвернувшийся под руку сотрудник. Чем грозила беседа в кабинете главного? Да ничем особенным: в конце мирного разговора о «Спартаке» и «Динамо», видах на урожай зерновых, происках американских спецслужб в странах социалистического лагеря, Артухов звонил редактору отдела, в котором работал провинившийся, и приказывал оформить командировку такому-то туда-то! Обычно место командировки выбиралось такое, чтобы болельщик «Спартака» почувствовал, что о «Торпедо», любимой команде шефа, нельзя отзываться пренебрежительно! И в командировочном удостоверении появлялись Колыма, Аральское море, Монголия…
Так что дисциплина в редакции два года, пока Андрея Николаевича не перевели в ЦК ВЛКСМ, была железной.
– Давно не были в командировочке, Сергей Иванович? – ласково заглянул в глаза Лемешеву главный.
– Да вот отписываюсь после Молдавии…
– Михаил Абрамович, – энергично звонил главный в отдел Сергея по телефону, – Лемешева – в Ашхабад. Нет, не через неделю, и не в пятницу, а завтра! Во вторник через неделю должен быть материал.
Всё коротко и ясно!
– Андрей Николаевич! – попытался было увильнуть от поездки Сергей. – Там же на солнце в июле 70, по Цельсию, градусов! В пустыне, говорят, яйца мгновенно запекаются.
– Что, что запекается? – но рукой Артухов показывал на один из телефонов, который залился трелью. Мол, всё, аудиенция окончена, дела.
– В песке запекаются яйца…
Уточнение было уже сделано рядом с массивной дверью, обитой кожей.
– Надо же, – послышалось сочувствие главного, – береги себя, Лемешев.
Это уже по ту сторону двери, как по ту сторону жизни.
Про яйца Сергей сказал от отчаяния. Волновало другое: в конце недели у него была назначена встреча со Светочкой Сергеевой, которая пригласила его на дачу родителей, с ночёвкой. Молодые люди познакомились в метро, у касс. В вагоне выяснилось, что имя и фамилия у них совпадают перекрёстным образом. Чем не повод для более близкого знакомства? Они уже успели встретиться несколько раз. Наконец Светочка предложила дачу. «Будем одни!» – сказала она. Сергей настроился на очень приятное во всех отношениях рандеву. И вот облом из-за ошибки этажа в лифте! Артуховская казарма!
– Попал, дорогой? – Михаил Абрамович Коган вырастил огромные усы a-la Щорс, в которые коварно улыбался. – Не удивительно, что Туркмения! Вчера Артухову положили на стол республиканскую молодёжную газету, в которой промелькнула короткая заметка о колодце глубиной 220 метров! Самом глубоком в Каракумах, да и, наверное, в мире! Если считать природные пещеры и колодца. Есть возможность побывать на его дне! Вернёшься с полосой, – шеф сделал паузу, чтобы вложить в последующие слова весь пафос того замечательного времени, когда знаменитым можно стать, подвергнув себя смертельному риску ради общего дела, – встретим, как героя Космоса!
Сергей просунул руку за огромную тумбу своего письменного стола и вытянул недавно купленный индийский «дипломат», в котором находилось всё, что необходимо для таких экстренных случаев – от зубной щётки, блокнота для записей до фотоаппарата «Зенит» с запасом плёнок. Через минуту он уже забыл о свидании на даче.
24 часа до вспышки. Борт самолёта Москва – Ашхабад
Жара при выходе самолёта на глиссаду при подлёте к столице Туркменистана сдавила «героя Космоса» словно противника в классической борьбе, намереваясь положить на обе лопатки: по позвоночнику уже текли реки пота. Салон ТУ-104 превратился в парную бани. Взмокла рубашка, хоть снимай и отжимай! Хорошо, что народ здесь приветливый! Подкатила к трапу «Волга» ЦК комсомола Туркменистана. Инструктор отдела пропаганды и агитации Какагельды Байрамов, важный, сановитый, с животиком, спутником излишеств, вышел, чтобы под белы руки (у него были темные руки, как у любого местного жителя) проводить гостя к машине. И гостиницу подыскали уютную, коттедж для важных гостей в Ботаническом саду.
– Это же настоящий оазис прохлады, дорогой, здесь рай, – по-свойски склонился над ухом Какагельды.
Он лично провёл гостя в домик, открыл холодильник, забитый египетским пивом Stella, копчёной каспийской осетриной, запотевшими бутылками водки. Камера для овощей была полна крупным виноградом сорта «Дамский пальчик», гранатами и инжиром.
В первый же вечер Какагельды и редактор «Комсомольца Туркменистана» Мурад Гафаров в ресторане, примыкающем к Ботаническому саду и скрытым под сенью густых, экзотических для Туркмении дубов, угостили москвича пловом и шашлыком под многочисленные тосты. Наконец Сергей пришёл в тупое созерцание стройных ног разбитной официантки, которая разве что не садилась к нему на колени! И села бы юная проказница, сделай москвич ей знак. Но единственное, на что был способен столичный журналист, так это вспоминать Артухова со смешанными чувствами благодарности и ненависти…
Утром его поднял звук клаксона «Волги», остановившейся перед гостиницей. По Ашхабаду уже бегали «Жигули» первых моделей, но престижными в мире партийной и, естественно, комсомольской номенклатуры оставались «Волги», машины Горьковского автозавода.
Лемешев, морщась от боли в висках и тяжести в затылке, войдя в ванную, взглянул в зеркало. Но вместо мрачного человека, страдающего похмельем, увидел молодого мужчину с весёлым оскалом ровного ряда белых зубов. В отражении светлые, почти льняные, волосы истинного русича очень необычно сочетались с чёрными бровями. Голубые глаза, как у Алена Делона. Всё это производило на женщин неизгладимое впечатление.
Он знал об этом, но считал, что не родилась на свете та избранница, которая бы завлекла его в сети Гименея.
– Ты презираешь всех нас, красавчик, – сказала однажды на вечеринке в столовой редакции бойкая машин�