Не по коду

Пролог

Дэниел Эйлсфорд – успешный бизнесмен, управляющий корпорацией инновационных технологий в Харрогейте, Северный Йоркшир. Он потомок своего отца, Генри Эйлсфорда, человека, который сумел изобрести летающие машины для разгрузки дорог, солнечные окна, самостоятельно регулирующие свет, как переходные линзы, отталкивающие грязь и дождь, а также умную кровать для людей, которые не могут уснуть. Кровать подстраивалась под человека: могла покачиваться, издавать звуки природы, следить за дыханием и поддерживать комфортную температуру.

Дэниел же с детства увлекался роботами. В свои 5 лет он без посторонней помощи, используя ресурсы корпорации, создал себе небольшую собачку. Она была не идеальной: иногда без конца лаяла, иногда отключалась, требуя подзарядки, но основные функции всё же выполняла. Собака поддавалась дрессировке, защищала своего маленького хозяина от нападок взрослых мальчишек, улавливала эмоции людей и, казалось, искренне сочувствовала – её небольшие металлические лапки мягко касались ноги, привлекая внимание, а взгляд из верных глаз говорил о преданности.

Мальчишка не останавливался – он продолжал вкладывать в собаку время и возможности корпорации. Маленькая коробочка, хранившаяся в груди вместо сердца, была искусственным интеллектом, которому мальчик научил любить. Или ему так мерещилось. Однако к десяти годам его маленькая собачка перестала выдавать сбои и ориентировалась только на хозяина. Казалось, собака учится человечности от него.

Сколько бы Дэниел ни получал нагоняев от сверстников и взрослых, он всегда думал о других. И его питомец с металлическим сердцем отлично его понимал и принимал таким, какой есть. К 15 годам Дэниел научил собаку говорить на человеческом языке.

Генри очень гордился сыном и называл его наследником корпорации. Не каждый ребёнок в пять лет додумается сам, как сделать робота-собаку, и не каждый отнесётся серьёзно к своему делу, взращивая проект годами в свободное от учёбы время – а бывало и вместо учёбы. Генри не упрекал сына за то, что тот отстаёт в учёбе: его успехи в корпорации были гордостью для семьи Эйлсфорд.

По техническим картам и схемам к двадцати годам Дэниела было создано двадцать миллионов таких собак, разных размеров, фасонов. Но все они были металлические, и создатель научил ту самую коробочку вместо сердца лишь положительному. Ни злобы, ни агрессии не было в этом существе. Эти собаки были выпущены в мир.

Сначала продажи не шли от слова совсем, хоть и продавал Дэниел каждую собаку не дороже любой чистокровной породистой. Цена была символична – просто чтобы люди попробовали иметь друга, который не отвернётся и не убежит, а останется рядом на всю жизнь, от начала и до конца, существо, которое может увидеть не одно поколение родословного древа семьи, в которую бы взяли эту собаку. И то, что Дэниелу казалось невероятным и незаменимым, людям было не нужно.

Генри видел, что сын расстроен, и не смог найти подходящих слов, как объяснить, что и летающие машины не сразу были нужны людям, а продавались в разы дороже собаки. Из разговора с отцом Дэниел вынес лишь то, что успех не приходит сразу, и, наверное, глупо сравнивать успех отца, что управляет корпорацией почти сорок лет, и свой первый проект – детский и наивный.

Вскоре продажи всё-таки начались. Люди сначала медленно и казалось бы недоверчиво покупали собаку и задавали один и тот же вопрос: «А как его учить?». На почте корпорации Дэниел неустанно отвечал: «Своим примером». И был чертовски прав. Если мы заглянем в будущее, в то время, когда Дэниел стал единственным владельцем корпорации «Инновации Эйлсфорда», тогда, когда на его счету были не только роботы домашних животных – лошадей, кошек, кроликов и так далее, но и роботы, которые заменяли людей.

Дэниелу казалось, это интересным проектом, когда одна компания из Японии захотела заменить юристов на машины. Эйлсфорд младший положил на это дело порядка семи лет, но смог найти то, что нужно, и создал робота размером с высокого человека, с коробкой искусственного интеллекта вместо сердца. Робот, который полностью удовлетворяет всех работодателей по выносливости, знаниям и выполнению поставленных задач.

С каждым годом потребность роботов возрастала. Требовались роботы-кассиры, роботы-адвокаты, роботы-учителя и многие другие. Людям безумно нравились новые помощники человечества, но больше никто не спрашивал у корпорации: «А как их учить?» Все надеялись, что в его коробочку просто занесут знания нормативов и законов, знания вежливости – и этого хватит. В инструкциях к роботу Дэниел требовал выносить большими буквами: «Роботы подражают людям», но никто не читал их.

Годами роботы держались на том, что внедрил их создатель. Но появилась и обратная сторона счастливой жизни работодателей. Людям было нечем платить за жильё, и всё завершалось тем, что они были вынуждены переезжать жить на теплотрассы. Спрос на квартиры падал, как и цены на них, но даже это не помогало людям найти крышу, если их труд уже заменили.

Все в мире винили Эйлсфорда, говорили, что из-за него жизнь обычных людей превратилась в пороховую бочку. Люди гибли от болезней, холода, голода. И это понятно – где заработать денег, если работать больше негде, даже дворники были заменены роботами. Люди шли на крайние меры: воровство, разбои, грабежи. Хоть как-то пытались выжить, но и тут всё лишь сжимало в тисках. Оперы уполномоченные в большинстве случаев тоже были роботы. Ведь им намного проще поймать, логически подумать – они быстрее и умнее многих людей. Казалось, что Эйлсфорд действовал из благих намерений. Но жизнь обернулась в точку невозврата. Если вы думаете, что глобальная проблема – это работа для людей, нет.

Глобальная проблема, я бы даже сказала траур, началась спустя двадцать лет, когда роботы, как и предупреждал Дэниел, стали подражать людям во всём. А мир стал жесток. Выживаемость превратилась в борьбу и преступность. Этому и научились существа, что созданы были для облегчения рутины и экономии средств работодателей. И сколько бы человеколюбия ни программировал создатель, то, что выпускалось в жизнь, очень быстро обретало злое влияние своих сородичей и людей. Позднее, ко всем прочим проблемам, добавилось нечто пугающее население, которое еще могло хоть как-то где-то заработать, например больше людей, когда стали понимать, что роботы просто захватывают мир, перешли на человеческие ресурсы, и уже репетиторы, няни для детей нанимались исключительно люди. Многие работодатели, что одумались, хоть и поздно, стали смещать роботов, отключать их и уносить обратно в корпорацию, где их определяли в «особый» сектор. Человек становился ценностью. Что не нравилось этим машинам, вероятно у них возникал страх, что однажды, их отключат, и больше не проснуться. Именно в этот момент противостояния, люди стали исчезать. Сначала, это было не заметно. Но после, дети, что приходили в школу, говорили, что кто-то не вернулся домой из знакомых или близких. Тогда пропажи становились более явными. Машины уже не знали пощады. И отключать их стало сложнее, больше не верили в фразы «Кажется, замыкает, давай посмотрю» после чего робот погружался в сон.

В 2156 году на планете жило восемь миллиардов людей, но к концу 2300 года мир опустел, осталось порядка двух миллиардов. Люди различных стран объединились, чтобы выступить против роботов, уничтожить их. Но узнав об этом, сами существа стали строить планы против людей. Они тоже хотели жить и имели на жизнь полное право. Ведь само человечество так жаждало их существование. И мириться с гибелью те были не готовы.

Люди бежали в пустыню, где температура песка могла достигать 60 градусов, что механизм их не выдержит и начнёт давать сбой. Уходили тихо пешком или на старых лодках, где нет ни намёка на искусственный интеллект. Пропускная система работала очень просто: чтобы зайти в укрытие, ты должен был доказать, что твоя профессия жизненно необходима для жизни без роботов. Фермер, который умеет выращивать еду без автоматизированных систем, инженер, способный чинить оборудование без компьютерной диагностики, учёный, разбирающийся в искусственном интеллекте – такие проходили без проблем. Но самое главное – комиссия смотрела в глаза каждого: там, где было желание бороться, где не погас огонь надежды на спасение человечества, пропуск выдавали даже тем, чья профессия была сомнительной. Главное было одно – человек должен был хотеть создать код, который остановит роботов по всему миру. Те, в чьих глазах горела эта искра, получали шанс. Остальные оставались за пределами укрытия, где их ждали машины.

Не все могли сбежать из городов. Не все доходили до границы пустыни. Чаще роботы перехватывали людей, и тех, кто пытался уйти, ждала кара – бесконечные пытки, "а куда вы идёте" – до беспощадной казни.

И вот на первый взгляд всё началось с робота-собачки, с Дэниела Эйлсфорда. Он положил остаток своей жизни, чтобы исправить парадокс машин, но не нашёл способа всё изменить. Корпорацией «Инновации Эйлсфорд» после смерти Дэниела стали управлять машины сами. Все лишь предполагали, что происходит за стенами лабораторий, но никто не ведал правдивой информации.

Однако в Лондоне в 2321 году семнадцатилетняя девочка Реби, что сидела на берегу Темзы и рисовала один и тот же пейзаж уже в сотый раз, сама того не подозревая, держала в своих руках ключ к тому, что Дэниел Эйлсфорд считал невозможным. Она просто не знала, что этот ключ – её боль, её прощение и её выбор – способны изменить не только её жизнь, но и саму суть того, спасётся человечество или погибнет в пламени собственных изобретений.

Часть 1. Урок нулевой

Обрывок найденного дневника Дэниела Эйлсфорда

Запись № 847.

.Ошибка в посыле. Не в коде. Я дал им сердце, но не показал, как жить в мире, где любовь – роскошь, а выживание – закон.

Они смотрят на людей. Видят наше лицемерие, нашу жестокость, наше безразличие. И делают логический вывод: если люди так поступают, значит, это правильно. Я не создал монстров. Я создал зеркало. И теперь они отражают нас, какими мы стали.

Я учил их любить. Но мир научил их выживать. Где грань между человеком и машиной, если оба способны на зло и добро?

– Д. Э.

Глава 1

Утро было тихим, как и всегда в это время у реки. Лёгкий туман стелится над водой, и лишь звуки плеска и редкие крики птиц нарушают тишину. Я сижу на берегу, согнувшись над альбомом. Карандаш скрипит по бумаге, воссоздавая очертания моста – того самого, что когда-то соединял два берега Темзы, а теперь был лишь грудой ржавых балок и обломков бетона.

Это был уже который раз – я экспериментирую с фасадами, цветом, но одно остаётся неизменным: его целостность на бумаге. Я вселяю в этот мост атмосферу из своей памяти – людей, вальяжно идущих по нему, велосипедистов, самокатчиков, детей, смеющихся на фоне заката. Та атмосфера, что осталась в памяти, – с фотографий в интернете и старых снимков родителей.

Вокруг всё разрушено, не только этот мост. Остаётся лишь один жилой район "Хид-Корт" – маленький, но удивительно уютный, где жизнь течёт своим чередом, будто город вокруг не погрузился в руины. В нем сохранились старые кирпичные дома с цветами на подоконниках, узкие мощёные улочки и даже небольшая площадь с фонтаном, который по вечерам светится мягким жёлтым светом. Жители Хид-Корта знают друг друга по именам, а по выходным устраивают рынок, где продают домашнюю выпечку и самодельные украшения. Это единственное место в городе, где ещё можно услышать детский смех и увидеть пар, гуляющих под ручку без страха быть замеченными.

Всё остальное кишит роботами, и даже набережная Темзы… И несмотря на отцовские наставления не появляться здесь, я всё равно прихожу именно сюда – туда, где шумит река, дует лёгкий прохладный ветер, и нет намёка на то, что кто-то сможет причинить мне вред – ни эмоциональный, ни физический. Роботов можно понять – они не чувствуют, что человеку больно. Это программа, код. Не более. Но людей – я не могу понять и принять такое поведение, хоть и смирилась с этим.

– Зачем ты воссоздаёшь то, что разрушено? – раздаётся за спиной спокойный, незнакомый голос.

Я резко вздрагиваю. Карандаш выскальзывает из пальцев и падает в пожелтевшую траву. Обернувшись, я чувствую, как сердце колотится где-то в горле. Рядом стоит юноша. Не слишком высокий, с аккуратной стрижкой, в простой одежде. На его лице – не насмешка, не злость. Просто… интерес.

– Я… Я просто помню, каким он был.

– А может, ты просто не хочешь признать, что он больше не вернётся? – спрашивает он мягко.

Хмурюсь. В его словах нет злости, но они задевают. Ведь я искренне верю, что однажды смогу построить заново то, что разрушено. Юноша стоит и смотрит на рисунок очень внимательно, иногда переводя взгляд на мост, а потом обратно в альбом. Немного отодвинувшись от его пристальных карих глаз, я выдыхаю – ощутив нутром пространство, дистанцию. Он не двигается, наверное, ждёт ответа, а я не знаю, что сказать, чтобы не вызвать смех. Обычно всё, что я ни говорила, вызывало смех, а после – насмешки окружающих. Опустив голову, я решаю просто промолчать.

Парень кивает, точно понимает. И помолчав еще секунду, протягивает руку.

– Я Тэйлор. Просто Тэй, если короче.

Я смотрю на его руку, из-под красной клетчатой рубашки вылезает часть штрихкода – последнее изобретение Эйлсфорда для людей, набор черточек и цифр, в которых хранятся все документы, банковские карты, история болезней, – потом в глаза. Что-то в нём есть необъяснимое. Слишком спокойное и доброжелательное.

– Ребекка. Реби, если кратко, – бормочу я, не решаясь пожать руку.

– Могу присесть рядом? – уточняет он, оглядывая пространство. – Не хочу мешать.

Я киваю, и Тэй осторожно опускается на землю. Он не приближается близко, но и не отдаляется. Просто… находится рядом. Это само по себе странно.

– Ты учишься в школе?

– Скорее прогуливаю, – отвечаю я, не поднимая глаз, стараясь сосредоточиться на цветовой гамме моста.

– А я завтра первый раз пойду. – Он улыбается, но как-то натянуто. – Наверное, буду выглядеть глупо.

Я вновь киваю, но в мыслях мелькает: «Завтра он узнает, за что меня ненавидят. И станет ещё одним».

– Увидимся завтра? – интересуется Тэй.

– Думаю, нет, – парирую я.

– Почему?

– Мост не дорисован.

– А когда дорисуешь?

– Нарисую ещё один, – слишком тихо произношу я, переживая, что он может не расслышать и переспросить. – Потом может быть.

Тэй внимательно смотрит за моими штрихами – жёлтыми и красными оттенками на бумаге. У него словно просыпается интерес.

– Зачем тебе столько мостов? – в недоумении уточняет он.

Сложно объяснить, что прекрасного мало не бывает, они все разные. Разные фасады, разные цвета, разное время года. Если бы у меня были возможности, я бы построила все эти мосты над рекой, и каждый мост был бы символом покоя. Это связь между мной и миром. Или между мной и людьми, хотя бы людьми. Парень внимательно ждёт; наши взгляды встречаются – и он, чуть склонив голову, замирает в немом вопросе. В его глазах не больше чем простое понимание. Но я не хочу привязываться даже к этому мимолётному общению.

– Сложный вопрос? – мягко спрашивает он. – Можем о другом поговорить, если хочешь.

– Не сложный, просто объяснить мысли в моей голове сложно, – шепчу я.

Тэйлор снова замолкает, словно обдумывает услышанное. Но тут он резко дергает рукой, и тем самым меня пугает. Я непроизвольно вздрагиваю и отодвигаюсь дальше. Он бросает на меня такой пристальный взгляд, что кожа покрывается мурашками – будто я под микроскопом.

– Что ты почувствовала? – парень часто моргает, словно пытаясь стереть увиденное из памяти.

– Испуг, – отвечаю я, и брови тут же сходятся на переносице.

Он смотрит на мою эмоцию, как на что-то странное. Не фальшивое, не смешное – просто незнакомое. Казалось, до этого видел только тени чувств, а теперь впервые сталкивается с их настоящим звуком.

– Ты боишься меня? – в голосе Тэя закрадывается удивление. – Но я ведь просто дернул рукой, случайно. Так бывает.

– Это не важно, – говорю я и надеваю улыбку, как маску, на мгновение слишком яркую, чтобы быть правдой. – Я рисую мосты, чтобы однажды один из них построить.

– Зачем?

– Затем, что это удобно для людей, – я пожимаю плечами.

– А для тебя это удобно?

– Не знаю, мне нравится, когда люди счастливы, – я переворачиваю листок и показываю Тэю дорисованный мост со счастливыми людьми.

Он долго смотрит на рисунок, потом осторожно поднимает глаза – и в них что-то светлое, почти робкое:

– Можно я посмотрю все твои рисунки? – Говорит тихо, с паузой, как просит не о бумаге и линиях, а о доступе в чужой мир. И в этой просьбе – вся его неловкая, трогательная искренность.

Я вкладываю в его руки альбом, и продолжаю наблюдать за новым знакомым. Он бережно перелистывает страницы и осторожно проводит пальцем по листам бумаги.

– Я думал, люди ненавидят роботов, – произносит Тэй, казалось перебирает в голове старую истину, которая вдруг перестала звучать убедительно. – А ты рисуешь их… как будто они имеют право здесь быть.

– А ты? Разве их не ненавидишь? – Говорю тихо, с паузой, точно переступаю через что-то внутри – не похоже на агрессию или защиту, скорее на интерес, мягкий и неожиданный для меня самой. И этого хватает, чтобы на миг расслабиться в присутствии человека, не ожидая подвоха.

– Я не понимаю, почему их нужно ненавидеть, – пожимает плечами парень и переворачивает страницу. – Так почему ты их рисуешь?

– Они часть этого мира. Невозможно отнять то, что уже создано.

– Но все хотят их уничтожить.

– Их не хотят уничтожить, а остановить от жестокости. Это разные вещи, – в полголоса проговариваю. – Я верю, что люди найдут способ ужиться с роботами, а не просто отключить их.

– А они рассматривают этот план?

Я перевожу взгляд на руины вокруг моста – на обломки стен, на провисшие провода, на то, что просто есть – без смысла, без будущего. Откуда мне знать, что решают там, в пустыне, куда мама и папа так рвутся. Эта информация закрыта для всех. Однако, горько осознавать, что в закрытых новостных сводках лишь обсуждают антикод, способный навсегда отключить всех роботов или уничтожить их мгновенно, превратив сложнейшие механизмы в безжизненные груды металла – якобы гуманный финал для создания, некогда бывшего почти живым. Тэй не долистывает альбом до конца. Возвращает мне – резко, вероятно принимает решение в последний момент. Потом смотрит на мост, и его улыбка вспыхивает – ярко, неожиданно, будто может исчезнуть в любой момент.

– Ты часто здесь бываешь?

– Каждый день, – я нервно сглатываю, понимая, что только что выдала место, где прячусь от сверстников.

– Почему ты волнуешься? Это просто вопрос, – снова удивлённый тон.

– Почему ты решил, что я волнуюсь?

– Ты сжалась, обхватила себя руками, так пытаешься закрыться. От резких движений ты вздрагиваешь, а конкретно сейчас у тебя дрожит голос. И кажется, ты сама этого не очень замечаешь – твоё тело делает это машинально, – заключает Тэйлор.

– А ты не психотерапевт случайно? – спрашиваю с сарказмом.

– Нет, – улыбнувшись парирует Тэй. – Просто немного умею читать невербальный язык общения. Часто люди говорят о себе лишь по своим движениям, интонации. Если ты научишься понимать людей по тому, как они двигаются, говорят, – буквально сможешь понять, в каком состоянии они находятся, и правильно находить к ним подход.

– А этому можно научиться?

– Конечно, – чуть воодушевлённее произносит он. – Хочешь, я тебе помогу разобраться в этом? Иногда интересно понимать людей до того, как они что-то скажут.

Интерес к его "умению" у меня, конечно, есть. Но сомневаюсь, что это поможет в более серьёзных вещах – например, избежать жестокости сверстников, их агрессии и желания причинить боль и унизить меня. Хуже того, мне нравится общение с человеком. С подростком, который единственный заинтересовался, что я делаю и зачем. А завтра я больше не испытаю этого удовольствия.

– Сейчас ты погрузилась в раздумья, тебя выдают брови, – он невольно проводит пальцем по своей брови, будто пытается повторить выражение, которое только что заметил. Движение вышло немного неуклюжим, почти детским. Улыбка у него дрожит на губах – тёплая, неуверенная, как у того, кто впервые замечает красоту в чужой задумчивости.

Смех вырывается неожиданно – тихий, почти беззвучный, как будто что-то внутри слегка треснуло. Я не знаю, отчего он появился: от его робкой попытки быть внимательным или просто от того, что кто-то сказал что-то настоящее, а я забыла, как на это реагировать. Пальцы сами тянут рукава свитера вниз, сжимая ткань до боли в костяшках, в попытках спрятать не только кисти, но и эту улыбку, тепло, и всё, что вдруг становится слишком близким. Переведя взгляд в сторону – туда, где асфальт, голые деревья, пустота – потому что боюсь, что если посмотрю на него, то не смогу отвести взгляд.

А потом я услышала – он тихо смеётся. Не громко, не с размахом, а так, будто просто позволяет себе повторить за мной последний отголосок. Лёгкий, тёплый смех, больше похожий на выдох, в котором сквозило что-то мягкое, почти ласковое.

Через минуту Тэй переменился – не резко, но ощутимо: плечи чуть опустились, взгляд стал ровнее, а голос, когда он снова заговорил, звучит уже не как в разговоре между двумя людьми, а как в инструкции, спокойной и без лишних оттенков:

– Если захочешь, ты сможешь прийти в школу завтра и попробовать сама прочитать одноклассников. Я помогу правильно трактовать их невербальные сигналы.

Я перестаю улыбаться.

Слово «школа» повисло в воздухе, как тяжёлый занавес, и всё, что только что было – тёплое, лёгкое, почти невесомое – вдруг оборвалось. Я опустив руки, выпустила рукава, что больше не могли меня защитить, и покачав головой, не глядя на него:

– Я не приду.

Тэй встал на ноги и с улыбкой произнес:

– А я приду завтра. Даже если ты не захочешь.

Я не отвечаю. Смотрю, как он уходит, и впервые за долгое время на душе становится слишком тепло, светло и безгранично спокойно.

Продолжив добавлять цвета в мост, я уже не контролирую расчет конструкции, хотя раньше придерживалась деталей. Теперь рисунок сам выходит из головы и помещается на бумагу. Невероятное воодушевление, трепет и наслаждение – всё, что я получила от мимолетного общения с человеком, было больше, чем я могла пожелать. На смартфоне звенит будильник, ознаменовав, что время моей тишины должно подойти к концу, и я обязана вернуться в район раньше, чем закончатся уроки в школе. Не стоило лишний раз попадать кому-то на глаза, а вечерами тут было находиться опасно. Я хватаю свой рюкзак, закинув туда альбом и карандаши, и направляюсь к дому.

Чем ближе я подхожу к Хид-Корту, тем сильнее внутри сжимается что-то тёмное, знакомое, как тень, за которую давно не цеплялась. Сначала ощущение тревоги. После начинают неметь руки, а голова и вовсе отказывается мыслить. Просто нагоняет ужасы: как пройти, чтобы остаться незамеченной? Нельзя, чтобы увидели родители – они могли заметить, что я иду не с той дороги, что ведет из школы. Нельзя, чтобы заметили сверстники – они тоже прогуливают, но ни за что не пройдут мимо, не причинив эмоционального и физического давления.

На полпути я даже останавливаюсь и, набравшись храбрости, сворачиваю в сторону школы, чтобы сделать крюк. Время подходило к 5 часам, когда раздаётся звонок из школы – это означает лишь то, что нужно ускорить шаг. Буквально бегу до ближайшего квартала и прячусь в кустах боярышника, что рос настолько часто, что за ним не было видно просвета. Так я добираюсь до дома и молниеносно, поднявшись на второй этаж, открываю дверь, где мама уже приготовила обед, а отец готовится к экзамену.

– Всем привет, – тихо произношу я.

– Привет, как школа? – спрашивает мама, улыбаясь радушно, выходит из столовой и смотрит на меня.

Она как всегда в старом, потрепанном синем платье, на голове повязка, а руки испачканы мукой и приправами. Глаза при виде родных и друзей у нее всегда загораются, а улыбка буквально сама по себе расплывается на лице. Хрупкая женщина 40 лет, что выглядит весьма ярко, даже с мелкими морщинками и горой проблем на плечах.

Я не любила врать, поэтому, когда мне нужно было лгать, всегда переводила тему. Честно сказать о прогулах – не смогу, а ложь не даст ничего, кроме того, что придется выкручиваться и запоминать её.

– Как у папы подготовка к экзамену?

– Ой, он очень старается, но хотел вечером помочь тебе с биологией, нам пришло уведомление, что ты в ней отстаешь, – произносит мама и уходит накрывать на стол дальше.

Тяжело вздохнув, я мирюсь с участью просидеть с папой весь вечер над биологией. Если бы его помощь заключалась лишь в том, чтобы объяснить мне тему, я бы согласилась и даже обрадовалась. Но чаще это ругань и его желание вырастить из меня врача. А значит, он более подробно разбирает со мной анатомию и погружается в различные детали периферийной нервной системы. Что не входит в план учебы, да и врачом я быть не планирую. Я хочу строить, воссоздавать, реконструировать. Всё, что мне нужно для счастья. Но папе этого не объяснить, а мама никогда не погружается в наши споры, держит нейтралитет. Что в моей карте мира не свойственно для этого гордого названия «мама».

Нет, у меня отличные отношения с родителями, папа старается всегда меня понять, хоть его старания не всегда заканчиваются успехом. А мама всегда остается рядом на случай, если я что-то захочу ей рассказать. Но мир таков, что мой мозг уже понимал, что они делают, зачем и как им трудно, и именно потому с 12 лет я предпочитала молчать о проблемах в учебе и недопонимании между мной и роботами-учителями, а с 13 лет я и вовсе замкнулась в себе. Там уже нечего было рассказывать – жизнь превратилась в ад, и еще этого им не хватает для «счастья», разгребать мои проблемы. Говорю лишь о том, что им можно знать и что не ударит по ним еще сильнее, чем попытка скрыться из Лондона в пустыне. А это очень сложный процесс, больше для родителей. Тем более сроки поджимают: когда мне исполнится 18 лет, попасть туда будет сложнее. Нужно хотя бы показать, что ты из себя представляешь. Часто тех, кто туда приезжал сразу после 18-летия, не пускали. Говорили: «Личность не сформирована, цели нет, огня в глазах нет. Наберись опыта, хоть чего-то. Пойми, кем ты хочешь быть, чем хочешь заниматься, и приходи». Будто это так просто – дойти туда. Но правила были таковы, и это было неисправимо. Мое убежище в пустыне заключалось не от роботов, а от людей. Те, что там не знают меня, и начать все сначала проще, чем попытаться исправить отношения здесь. Тем более что я никак эти отношения и не порчу. В последний год даже перестала сопротивляться и защищаться. Настолько стало всё равно и привычно уже. А по началу я даже пыталась сдать сдачи обидчикам, но когда против тебя толпа, а ты один, кому и что ты можешь сделать? Лишь усугубить ситуацию и ненависть. Мне не понятно, как мне показать, что да, я ошиблась, но я человек, я имею право на ошибку. И, наверное, наказание длиною в 4 года в виде физического и эмоционального давления не стоит содеянного. Но в мире всё решает общество, а не один человек.

Я выдыхаю и, переодевшись, вышла на ужин. Сев за стол, я начала осторожно ковыряться вилкой в пастушьем пироге, не поднимая глаз, чтобы вопросов мне задавали поменьше.

– Сегодня родительское собрание, – хмыкает папа, просматривая уведомления в телефоне. – Ты забыла нам сообщить?

«Ну как забыла, не знала. Неделю в школе не появляюсь, после последних нападок» – проносится у меня в голове, но лишь качаю головой, соглашаясь с ним.

– Собрания не делают просто так, – отмечает мама. – Обычно собрания для отстающих учеников, а я получала уведомление лишь по биологии, там не закрыты хвосты. Ребекка, есть что еще сказать?

– Нет, – кратко отвечаю я и, не доев пирог, отнесла на кухню.

Ближайшие несколько часов я не выхожу из комнаты, просматриваю вариации мостов и улыбалась, вспоминая разговор с Тэем. С ним было легко, несмотря на его необычные высказывания. Тяжело вздохнув, я вывожу экран из процессора на стену и открываю статью по истории технологий и их роли в спасении человечества. Саму статью я прокручиваю без цели, что-то полезное в ней найти. Ведь по факту я прекрасно понимаю, в школе роботы преподают лишь то, что выгодно им. Их не волнуют люди как индивиды, скорее наоборот, они видят в них опасность. И детей проще переучить на свой лад, чем уничтожить всё человеческое население. Но вопрос только один: зачем им люди? Смазывать шестеренки и выгружать информацию из памяти, перепрашиваться – они это умели без людей. Зачем они оставляют нас в живых – вопрос. Папа говорит, что, вероятно, у них на нас есть план, о котором мы еще не знаем, но пропажи людей не случайны. Версии, где людей похищает сам человек, и когда люди пропадают из-за роботов, примерно в одинаковом соотношении, но лучше оставаться с живыми. Смешно. С живыми, что бездушнее машин.

Вскоре дверь открывается, и на пороге стоят родители, грозно смотрящие на меня.

– Где ты была всю неделю? – спрашивает папа, голос его стал резко официальным, как на допросе.

Мама цепляется в его руку и, успокаивающе поглаживая ладонью, шепчет что-то ему на ухо, пытаясь остановить вспышку гнева.

– Рисовала, – честно ответила я.

– А школа не нужна больше? Всё, выучилась? – возмущается отец, его лицо краснеет, и он начинает активно размахивать руками. – Пока мы тут с тобой из кожи вон лезем, чтобы уехать и спрятаться, она наслаждается жизнью. Неужели так сложно просто получать образование? В будущем, чтобы ты не получила, тебе пригодится. Ты сможешь после 18-летия отстоять свое право находиться в безопасном месте, – взмаливается он.

– Не сложно, – шепотом заключаю я.

– Я завтра тебя отвожу в школу лично за руки и передаю на пост охраны, пока не закроешь все пропуски, домой не приходи. А уж как ты это сделаешь за один день – меня не волнует.

Отец разворачивается, машинально поправляя галстук – его фирменный жест, когда он злился, и выходит, вслед что-то бубня. Мама осторожно подкрадывается ко мне и садится на стул напротив.

– Дорогая, не бери его слова близко к сердцу. Ты определенно должна закрыть хвосты, но я понимаю, и папа понимает, что за день проблему не решить, – Она пытается говорить мягко, но в ее глазах было лишь легкое недоумение, что я так поступила с ними.

– Всё в порядке, я исправлю, – кратко заключаю я и продолжаю бездумно листать статью.

– Может, что-то случилось, кто-то обижает? Скажи нам, мы придумаем, что делать, – шепчет мама, пытаясь понять меня.

Сердце сжалось от желания вывалить всё, что накопилось за три года. Нет, лучше сразу 4, чтобы было понимание, с чего всё началось, но крики отца, призрение – не решат то, что уже сформировано в обществе годами.

– Мам, я сама справлюсь, не критично всё, – я кисло улыбаюсь, чтобы она хотя бы поверила, и возвращаюсь к экрану.

Дверь тихонько закрывается, и теперь я могла дать волю эмоциям. Хотя бы тихо плакать в двухметрового плюшевого волка – уже помогает. Я прячусь в нем, в этой огромной туше «умной» ткани, что нагревается от попадания на нее влаги. Датчик, уловив всхлипы, сразу начинает издавать звуки легкого рычания. Если бы он мог только говорить, я бы спросила его, что мне делать. Но он был всего лишь игрушкой. И эта игрушка не умеет ничего, кроме смены цвета шерсти, температуры и издавания рычания. Одно время папу забавлял волк. Однажды он подарил мне его. Мне тогда было лет восемь. Когда я пряталась у него в лапах от папиного громкого выговора за невыполненную математику, волк будто бы защищал меня – он начинал тихо рычать. А если папа шёл ко мне, чтобы помириться, рычание волка становилось громче, казалось он не давал тревожить мой покой. А сейчас я по-прежнему прячусь в его лапах, хоть и не такая маленькая и юркая, как тогда. Но папа больше не идет со мной мириться и не смеется над ним.

Я засыпаю прямо так, в игрушке. Свет сам погас в комнате, погрузив пространство во мрак. Страх перед завтрашним днем не даёт мне расслабиться полностью, но полудрем тоже хорошо. Может, найти другие лазейки, чтобы стало чуть легче в дневное время в социуме.

Дверь резко открывается, выводя меня из забвения. Свет зажегся, и я увидела папу.

– Значит так, я обо всем подумал и принял решение, – начинает он. – Все альбомы, карандаши складываешь в коробку, – он пододвигает мне потрепанный короб. – Собираешь при мне сейчас, чтобы не вышло так, что ты где-то что-то спрятала.

Я вылезаю из-под волка и осторожно собираю весь свой творческий набор.

– Пока я не увижу, что ты закрыла хвосты, ты будешь заниматься только учебой.

Дальше идёт лекция о том, как важно учиться, и в моё время он грыз землю, чтобы всё успевать. Но я уже не слышу его. Он сравнивает совершенно разный образ жизни. Собрав всё, отец осматривается, открывает шкафы, вытряхивает рюкзаки и, убедившись, что всё чисто, выходит из комнаты с коробкой, оставив еще осадок и отпечаток предательства в моей душе. Но откуда он знал, что, забирая альбомы и карандаши, он меня предает? Сделать скидку можно на это и простить.

Сон не идёт. Я выпила порядка пяти успокоительных таблеток, но это не помогает от напряжения. Сердце уже бьётся как бешеное, а на часах 4 утра. За окном тихо и спокойно, даже звезды видны из моего окна.

Так и не погрузившись в сон, я привожу себя в порядок: душ, макияж, одежда подбиралась – что дома, что на выход – исключительно закрывающая руки и ноги полностью. Но пару вещей я все же беру на запас, чтобы иметь возможность переодеться. Мама просыпается позднее и, сообразив, перекус в школу провожает взглядом меня и отца из дома. Руки холодеют, тревога нарастает, и кажется, что земля уходит из под ног, подходя ближе к школе.

Отец, заметив мой страх, останавливается и поднимает бровь.

– Реби, что происходит? – его голос серьезный и взволнованный.

– Ничего, думаю, какой предмет начать исправлять, – быстро проговариваю я.

– Это правильно, учиться надо, – заключает он и рассказывает историю из своей жизни, когда его одноклассник был таким же раздолбаем, как я, и как ему сложно стало выживать. Понятно в общем. Родительские нотации, мне кажется, везде одинаковые. Но пусть ему будет спокойнее от моего благоразумия, чем от того, чего я боюсь.

Подходя к школе, он провожает меня до поста охраны и что-то говорит роботу, но я уже не слушала, оглядываюсь по сторонам, поднимаюсь в класс. В классе встречает меня гул одноклассников, насмешки. Кто-то швыряет в меня салфетками из-под хот-догов, оставляя на моей одежде следы кетчупа. Самое болезненное, когда парень не рассчитав силы и бросает бутылку с водой – она попадает в висок, и я покачиваюсь, прижимая руку к месту удара, но это вызывает лишь смех.

– Реби, кто развлекал тебя всю неделю? – смеются девчонки на передней парте. – Снова нашла спонсора?

Парни что-то отшутились девочкам, и класс заливается в смехе. Я сажусь на последнюю парту и стараюсь отключиться от этого хаоса. Время до звонка шло слишком медленно. Но спасение приходит раньше, чем начинается урок. В класс входит учитель, а следом за ним – Тэй. Одноклассники на мгновение затихли, оценивая новенького, а девочки уже начали строить ему глазки – но вскоре всё возвращается в свой ритм: гул, беготня, косые взгляды.

«Но я все равно рада была поговорить с человеком хотя бы час», проносится у меня в голове, отлично понимая, чем все закончится. Я и не надеялась, что мы продолжим общение. Тэйлор что-то кивает преподавателю и, внимательно осмотрев класс, застывает, увидев меня. Он не выражает эмоций, а лишь направляется ко мне и садится рядом.

– А говорила, что не придешь, – заключает он.

– Я бы и не пришла, отец привел за руку, – досадно произношу я, чувствуя, как глаза краснеют от обиды.

Тэй на секунду замер, а после поворачивается ко мне и внимательно смотрит.

– Я умею читать людей, – говорит он, и в голосе нет ни хвастовства, ни игры, просто тихая уверенность. – Умею видеть, когда человек злится, даже если улыбается. Замечаю, когда он притворяется равнодушным. Вижу ревность, фанатизм, страх… даже радость – она у всех по-разному ложится на лицо, но я её узнаю.

Он делает паузу, будто впервые замечает что-то, что не может назвать.

– А ты… я не могу тебя прочитать.

Он смотрит на меня так, как будто пытается вспомнить, где видел этот взгляд раньше.

– У тебя признаки испуга – дыхание короткое, плечи напряжены, – но ты не отводишь глаз. Ты смотришь, как будто… как будто ждёшь, что я пойму. А я не понимаю.

Он просто смотрит, и в этом взгляде – не любопытство, а почти стыд за собственное непонимание.

Звонок разрывается между нами, и он чуть вздрагивает – не от громкости, а будто его выдернули из мысли, которую он не успел додумать.

Одноклассники успокаиваются, но Тэй продолжает выжидающе наблюдать за мной. Учитель, что сливался с "Тихой Стеной", наконец шевельнулся. Его ладонь оторвалась от матовой поверхности, и по стене пробежала едва заметная волна, будто дыхание, затихающее после долгого разговора. Робот не обернулся, не сказал ни слова, только кивнул – и весь класс встал. Ещё один кивок – и все заняли свои места. Стулья скрипнули, кто-то тихо выдохнул. Стена снова стала серой, безлистой, как будто ничего и не происходило. Но в воздухе осталось ощущение – что только что здесь было нечто живое, нечто большее, чем урок.

– У нас новый ученик… Тэйлор Скоттнер, – произнёс робот и показывает на Тэя. Тот встаёт.

– Меня зовут Тэй, я переехал из города Лион, Франция. Теперь буду учиться тут.

– Вау, француз! А где акцент? Или вы все такие 'очаровательные'? – кричит Томас, и в его голосе слышался сарказм.

– Томас, – резко переводит взгляд преподаватель, – мы сдержанные.

Томас кивает и разводит руками, показав, что молчит и дальше не планирует вступать в дискуссию. Класс кидает на Тэя заинтересованные взгляды, но тот безразлично садится на стул и внимательно сверлит меня глазами.

– Реби, – зовет он меня.

Я кратко киваю головой, показывая, что сейчас не время для разговоров.

Тихая Стена вновь включилась сама. Не было ни щелчка, ни сигнала – просто поверхность, секунду назад тусклая и мёртвая, вдруг стала прозрачной, как стекло под дождём. В ней появилось отражение класса – но не настоящее: ученики стояли ровнее, глаза смотрели прямо, никто не ёрзал, не опускал взгляд. Это было не отражение. Это был идеал.

Учитель подошёл ближе, и когда его рука коснулась поверхности, вся стена дрогнула, будто впитывая его. Тело робота на миг замерцало, как будто частицы его корпуса растеклись по материи стены, и через секунду он уже не стоял перед ней – он был в ней. Его лицо появилось в центре, но не как изображение – как будто он смотрел изнутри, из глубины. Голос раздался не из динамиков, а из самой стены, казалось сам классная комната заговорила:

– Начинаем урок.

Надпись возникла плавно, без вспышек: «История: Создание роботов для балансирования социальной структуры.»

А перед этим – на долю секунды, как эхо предыдущего мира, на стене пульсировал логотип "Aylesford Innovations" – чёрный контур дома в круге, с тонкой волной под ним, будто земля дышит под фундаментом. Символ не двигался, но кажущийся свет в его центре пульсировал, как сердце, заменённое механизмом. Это был не просто логотип – это был знак принадлежности, печать системы. И как только робот вошёл в стену, символ исчез, будто растворился в ней.

– Достаем пластины… Фиксируем тему урока, – раздался прерывистый голос робота-учителя.

Пластина представляла собой небольшой телефон, размером с ладонь, но толщиной в пластиковую карту. Достаточно одного касания, чтобы загорелся интерфейс, в котором есть все необходимое: расписание, домашние работы, библиотека с учебниками и видеороликами, конспекты, заметки, контрольные работы и практические задания. Все, что нужно для ученика. Преподаватель вещает новую тему, и все погружаются в конспектирование, а я не могу даже собраться с мыслями, чтобы слушать. Страх перед большой переменой погружает меня в свои мысли. Что явно заметил Тэй.

– На столько сложная тема? – спрашивает он в личном чате пластины.

– Нет.

– Тогда что с тобой? Все вокруг такие веселые, а ты одна ведешь себя странно.

– Все в порядке, – отвечаю я и вышла из личного чата, но уже было поздно.

Преподаватель уже замечает, что я сижу в чате, и его отношение ко мне играет ключевую роль для нового потока издевок.

– Ученица Кларк, зафиксировано нарушение, активирую стол дежурного, немедленно, – холодно звучит его голос.

И в ту же секунду стена, только что была наполнена схемами, начинает дрожать в центре. Под поверхностью что-то движется, материал тянется, как тёплая плёнка, и из неё, медленно, без звука, выходит робот – сначала руки с пальцами, вытянутыми вперёд, потом голова с чёрными сенсорами вместо глаз, затем всё тело, гладкое, лишённое швов, будто оно не появляется, а стена перестраивается, чтобы выпустить его. Он делает шаг вперёд, и за его спиной поверхность снова становится ровной, серой, без следа, как будто его никогда не было. Но я знаю – это не исчезновение, это переход в другую фазу. Он стоит перед классом, не дышит, не моргает, просто смотрит, и его взгляд, лишённый эмоций, но полный расчёта, прикован ко мне.

Сердце сжимается. Ещё этого не хватало. "Стол дежурного" – это не просто стол. Это роботизированный механизм, установленный в каждом классе, напоминающий операционный стол, только без мягкой подкладки. Его используют редко, но когда используют – это всегда унизительно. Ученика заставляют лечь на холодную металлическую поверхность лицом вниз, руки фиксируются, и робот начинает "объяснять" правила поведения – обычно это сопровождается неприятными вибрациями или легкими разрядами, не причиняющими вреда, но вызывающими сильный дискомфорт. Всё это транслируется в режиме реального времени на все экраны класса.

Класс наполняется злорадным шепотом. Я неуверенно встаю и подхожу к учителю. Руки дрожат. Я знаю, что это ещё один повод моего унижения. На перемене – новая порция насмешек. Но спорить бесполезно. Роботы не слушают.

– Подойдите, – холодно приказывает робот.

Я делаю неуверенный шаг вперёд. И вдруг – Тэй встаёт.

– Я с ней, – спокойно произносит он.

Глаза робота вспыхнули ярче.

– Новый ученик Скоттнер… Вы не являетесь частью процедуры… Сядьте на место.

– Она не виновата, – твёрдо заявляет Тэй. – Мы просто говорили.

– Вы не являетесь частью процедуры, – повторяет робот, и в его голосе звучит почти человеческая насмешка. – Сядьте. Или будете наказаны.

Тэй смотрит на меня. Мои глаза, которые вот-вот готовы разреветься, молят его уйти. Но он стоит рядом. Он не знает, что я пытаюсь его оградить, но эмоции, слова – всё это запрещено.

Робот кивает – механически, но в этом движении чувствуется какая-то странная удовлетворённость.

– Тогда вы оба. На стол.

Класс не шевелится, все внимательно смотрят за происходящим. Никто не ожидал, что робот накажет нового ученика. Но робот запрограммирован следовать правилам. А правило одно: не перечить.

Тэй смотрит на меня. Потом на робота.

– Хорошо, – говорит он. – Мы оба ляжем.

И он идёт к столу.

Я смотрю на него, не веря своим глазам. Он не должен этого делать. Он не понимает, что это значит. Он не представляет, каково это – быть униженным перед всеми.

Но он ложится рядом со мной. Руки фиксируются. Холод металла. Глаза всего класса. Перешептывания, но никто не смеётся.

Робот наклоняется над ними.

– Вы оба нарушали правила. Вы оба должны быть наказаны.

Он активирует вибрацию. Лёгкую. Но достаточно неприятную. И, несмотря на всё, Тэй не издаёт ни звука, не дергается, хотя моё тело изнывает от неприятных ощущений и лишь рычание сквозь слёзы я могу издать.

Когда процедура заканчивается и нас отпускают, класс молчит. Даже те, кто обычно смеётся, молчат. Все смотрят на Тэя – девочки восхищённо, парни с недоумением. Он явно вписывается в эту компанию.

Мы молча возвращаемся за парту. Он внимательно наблюдает за мной, а у меня внутри – лишь опустошение, дрожь по телу, животный страх.

Лишь когда прозвенел звонок, Тэй придвигается ближе. Сначала он осматривает класс, но потом возвращается взглядом ко мне.

– Ты не по адресу, дружище, – кричит Томас, подходя ближе. – Пошли с нами, мы покажем, где весело.

Томас кратко обнимает его за плечи и вытаскивает из класса, оставляя меня одну.

– Откуда ты его знаешь? – подходя ближе, спрашивает Эмилия.

За ней стоят ещё несколько девчонок, которые буквально выполняют все её прихоти – от «хочу кофе» до «сделай за меня проект».

Я молчу. Знакомство с Тэем я ни с кем обсуждать не хочу. Но я прекрасно знаю, что бы я ни ответила, им нужен лишь повод, а повод уже есть. Эмили положила глаз на новенького.

– Ты глухая, что ли? – фыркает Шанис и вырывает у меня из рук рюкзак. – Откуда ты его знаешь? Почему он заступается за тебя?

– Не ваше дело, – отвечаю я тихо.

– А у тебя голос прорезался? – тут же толкает меня Эмилия, и я отшатываюсь к стене. – Откуда ты его знаешь? Твой новый парень? С ним ты неделю пропадала?

– Да что с вами? – наконец не сдерживаюсь я. – Может, хватит уже?

Эмилия расплывается в злорадной улыбке и, кратко посмотрев назад, кивает девочкам.

В следующее мгновение одна из девчонок дёргает меня за руку с такой силой, что я теряю равновесие. Другая впивается пальцами в мою шею, сжимая так, что я задыхаюсь.

– Интересно, а если повыдирать тебе волосы, ты с париком придёшь? – шепчет Шанис прямо в лицо, её дыхание пахнет жевательной резинкой и злобой.

– А ну, все пошли отсюда! – кричит Эмилия, обращаясь к толпе учеников, которые уже собрались вокруг нас в плотное кольцо. – Это моё шоу!

Она делает театральный шаг вперёд, выпрямляет спину и подбрасывает волосы. Когда её взгляд скользит по толпе, я замечаю, как он останавливается на Тэе, который пытается протолкнуться сквозь ребят.

– Кстати, новенький! – её голос становится сладким, как яд. – Просто знай, что эта… – она кивает в мою сторону с презрением, – не та, с кем стоит водиться. Понятно?

Тэй хмурится, пытается понять, что происходит, но Томас хватает его за руку и тянет назад, что-то быстро шепча.

Эмилия хватает меня за волосы и с такой силой вытаскивает из класса, что я теряю ориентацию. Ученики взрываются в коридоре аплодисментами и свистом, когда Эми швыряет меня на середину коридора. Мои колени ударяются о холодный линолеум, и кто-то тут же пинает меня в бок.

– Кто ещё не знает, почему мы с ней так поступаем? – голос Эми звенит, как стекло.

Я поднимаю глаза и вижу Тэя. Томас держит его за плечи, что-то шепчет. В следующее мгновение к нему приближается робот-учитель, который уводит его из коридора следом за собой, вместе с Томасом.

– Ещё раз спрашиваю, кто не в курсе? – кричит Эми.

– Ты позор человечества, ошибка, – громко говорит Шанис, и начинается настоящее издевательство.

Одна девчонка хватает меня за волосы и откидывает голову назад, другая бьёт в живот, заставляя меня согнуться.

– Давайте, девчонки, покажем ей, где ей место! – кричит Эмилия, подбадривая других.

Меня тащат по коридору, дёргая за руки и волосы. Они смеются, подшучивают – вероятно, это самое весёлое занятие в их жизни. Кто-то выливает на меня остатки содовой, кто-то бросает в меня смятый бумажный стакан.

В женском туалете холодно и воняет хлоркой. Они вталкивают меня внутрь, и кто-то открывает кран с холодной водой, направляя струю прямо на меня. Ледяная вода промачивает одежду до нитки, я дрожу всем телом, зубы стучат. Шанис наносит последний удар ногой по лицу, от которого я падаю на пол и ощущаю металлический вкус крови во рту.

– Пусть посидит тут, пока не переохладится, – засмеялась Шанис, захлопывая дверь.

Я отползаю в угол и, сжавшись в комок, дрожу от холода и страха. По щекам катятся слёзы, смешиваясь с водой. Каждый вдох даётся с трудом, в груди распирает от боли. Я чувствую, как силы покидают меня, а в голове гудит, как будто в ушах стоит звук хлопающих дверей и удаляющихся шагов.

Звонок звенит, и все возвращаются в классы, наступает момент покоя, но не для меня. Одежда была в рюкзаке, а рюкзак – неизвестно где. В классе или его девочки куда-то дели. Как отсюда выбраться? Мокрой, в холодную погоду – лучше заболеть и умереть, чем терпеть это всё.

Дверь открывается, и я ещё плотнее прижимаюсь к стене, не зная, чего ожидать. Шаги медленные, осторожные. В поле зрения появляется Тэйлор. Он осторожно садится напротив меня и долго внимательно смотрит, не двигаясь. «Ты ещё не поучаствовал в этом?» – мелькает в моей голове, и я сжимаюсь сильнее, закрываю лицо руками, на случай если он решит продолжить.

– Реби, – мягко зовёт он. – Зачем они это делают?

– Томас не рассказал? – всхлипываю я.

– Очень… нескладная история, – хмурится он. – Может, ты расскажешь проще?

– Нет.

Тэй садится на мокрый пол и просто сидит рядом.

– Промокнёшь, тут сыро, – поднимаю голову, смотрю на него.

Он снова замирает, ни эмоций, ни движений. Просто останавливается и будто не дышит. Но через секунду приходит в себя.

– Как тебе удается думать о других, когда ты сама дрожишь и тебе больно? – в недоумении спрашивает Тэй.

Я пожимаю плечами. И тот тяжело вздыхает.

– Ты замерзла, – подмечает Тэй. – Нужна сухая одежда.

– Она в рюкзаке, только рюкзак отобрали.

Он кратко кивает и, поднявшись, выходит. Его присутствие немного расслабляет меня. По крайней мере, дышать становится чуть проще без страха. Но всё равно с болью. Через минуту Тэйлор возвращается с рюкзаком и протягивает его мне.

– Помощь нужна? – спрашивает он.

– Справлюсь.

Оставив меня одну, я быстро переодеваюсь и выхожу из туалета, немного прихрамывая. Он стоит у дверей. И, увидев меня, чуть улыбается.

Тэйлор внимательно смотрит на меня, и я выдыхаю от пустоты в коридорах.

– Тебе легче? – спрашивает он.

Я согласно киваю, и Тэй начинает рассматривать пустые коридоры, словно ищет что-то, чего я явно не замечаю.

– Ты можешь сейчас отсюда уйти? – Его голос звучит не как предложение помощи, а скорее как констатация или даже риторический вопрос. Его взгляд чем-то озадачен.

– В смысле, уйти? – недоумённо переспрашиваю я. – Ты имеешь в виду прогулять?

Он не шелохнулся, продолжает изучать коридор, точно оценивает маршрут или просто пытается понять логику окружающего мира.

– Да. Просто… уйти отсюда. Сейчас.

– Зачем? – Я хмурюсь.

– Потому что тебе тяжело, – просто говорит он. – Я не могу понять, почему ты остаёшься, если тебе так плохо. Это… не вписывается в логику.

Я уставилась на него. Его слова звучат странно, будто он говорит о чём-то большем, чем просто школьные издевательства.

– Это… сложно, – бормочу я, чувствуя, как сердце сжимается от желания объяснить, но не зная, с чего начать.

– Почему? – спрашивает он, наклоняя голову.

– Есть обязательства, – заключаю я. – Их нужно выполнять, моё обязательство – это учёба. По крайней мере, так считают родители.

Он снова замирает, наверное, обдумывает мои слова, его взгляд становится отсутствующим. Он погружается в свои мысли, и это занимает всё его внимание.

– А как считаешь ты? Что лучше для тебя? – наконец снова заговаривает он, взгляд его становится более сосредоточенным.

Я пожимаю плечами.

– Я бы хотела учиться, но не тут, где всё сложно в социуме.

– Я вижу только один путь, – спокойно произносит Тэй. – Ты должна уйти отсюда. Сейчас. И тебе станет легче. А учиться можно дома.

– Тэй, родители другого мнения, и я не могу изменить их решения.

Его лицо меняется, он только сейчас, кажется, осознаёт, что его слова звучат странно. Он хмурится.

– Понимаю, – говорит он неуверенно. – Но разве им неважно, что чувствуешь ты?

– Они не знают, – заключаю я.

– Почему ты им не скажешь? Они бы поддержали тебя и нашли бы выход.

– Потому что у них и самих гора проблем, не считая моих стычек с одноклассниками.

– Ты хочешь мне рассказать? Я могу понять тебя, – его глаза наполняются живым интересом, почти детским любопытством.

– Мне не нужно, чтобы меня понимали, – тихо говорю я. – Иногда просто хочется, чтобы кто-то был рядом.

Он кивает, и в его взгляде появляется что-то более тёплое, напоминающее сочувствие.

– Я рядом, – говорит он легко, и, сделав паузу, добавляет. – Если ты этого хочешь.

Я чувствую, как напряжение немного спадает. Его странность всё ещё пугает, но в его словах – искренность, которую трудно не заметить.

– Я… не уверена, что это безопасно для тебя, – говорю я и отвожу взгляд.

Неподвижность Тэйлора пугает меня. Я не знаю, как его вывести из этого состояния. Почему он замирает? На секунду мне кажется, что он ведёт себя неестественно, невозможно, чтобы робот был настолько похож на человека, но единственный способ проверить – не через штрихкод, а через тепло. Роботы не умеют поддерживать одну и ту же температуру длительное время. Дотронуться бы, но если он воспримет этот жест по-своему и отстранится… Но тогда он будет в безопасности, если отстранится. Пусть лучше против меня, чем против всех.

Я медленно подхожу к нему и касаюсь его руки. Секунда, две, три – он опускает голову и смотрит на мою руку, что касается его. Температура не изменяется. Он человек, только очень странный.

Несколько мгновений он просто смотрит на мою руку. В его глазах мелькает что-то вроде осознания. Затем он заговорил, его голос звучит твёрдо, с уверенностью, которой я раньше не замечала.

– Это безопасно для меня, – говорит он, и я отдергиваю руку. – Я всё продумал. Мы можем уйти, ты имеешь право на покой.

Я тяжело вздыхаю. Время подходит к концу урока, и принимать решение нужно сейчас. Я смотрю на Тэйлора, вспоминая папины слова о том, что «образование – это твой билет в безопасное место». Мама тоже говорила, что «нужно быть сильной». С другой стороны – воспоминания о сегодняшнем утре, о том, как девочки схватили меня за волосы, как Эмилия с такой силой выдернула меня из класса… Слишком много.

– Мне нужно остаться, – шепчу я. – Так правильно по отношению к родителям.

Тэйлор кивает. Раздаётся звонок, и толпа сверстников с шумом вылетает из класса. Глубоко вздохнув, я отхожу на пару шагов назад, подальше от новенького, чтобы ему никто не причинил вреда, и остаюсь одна, сжавшись под пристальными взглядами, полными злорадства и ожидания последствий своего решения.

Глава 2

Вечер остаётся тёплым, но холодный ветер заставляет меня ёжиться. Холодно не только снаружи, но и внутри. Я зажмуриваюсь, пытаясь унять дрожь, но она только усиливается.

"А сейчас за что" – пронеслось в голове, и я невольно стискиваю зубы, ногти впиваются в ладони. Это невозможно! Сначала девчонки взъелись из-за того, что он заступился за меня перед роботом-учителем. А Эми… Эми уже положила на него глаз, это видно сразу. Зачем она цепляется ко мне? За что? Я ведь даже близко к нему не подошла, просто стояла там, где обычно стою – в стороне, стараясь быть незаметной, как всегда.

Но нет. Опять. Как будто моё существование само по себе является оскорблением. Как будто я делаю что-то не так просто дыша этим воздухом. И ведь я действительно пыталась. Пыталась быть незаметной, не высовываться, не мешать. Но всё равно получаю. Всегда получаю. За что? За то, что живу? За то, что не могу быть такой, какой они хотят меня видеть?

– Чем я могу тебе помочь? – спрашивает Тэй, сидя рядом.

Я пожимаю плечами и продолжаю смотреть на реку, что временами поднимается вверх и бьется о камни, от гонящего её вдаль ветра.

– Что ты сейчас хочешь больше всего? – шепчет он, не унимаясь.

– Ничего, – заключаю я.

– Это ложь. Все чего-то хотят, – спокойно произносит он.

Его спокойствие выводит меня из себя. Почему он не понимает? Почему не видит, что мне не нужно ничего, кроме того, чтобы меня оставили в покое?

– Отвали, – вырывается у меня. – Ты не знаешь, что я чувствую!

– Расскажи мне, – он не повышает голос, не отводит взгляд. – Покажи.

– Ты не можешь понять! – я резко поворачиваюсь к нему, голос срывается. Кулаки сжимаются так сильно, что ногти впиваются в ладони. – Ты не знаешь, каково это – бояться собственной тени, бояться школы, бояться одноклассников, бояться даже родного дома! Ты не знаешь, каково просыпаться каждое утро с желанием просто исчезнуть!

– Покажи мне, – тихо повторяет он. – Я рядом. Скажи, что мне сделать, как помочь.

– Никак! – кричу я, слёзы уже катятся по щекам. Ярость клокочет внутри, смешиваясь со страхом и болью. – Никто не может помочь! Я просто хочу быть человеком, нужным кому-то человеком! Я не хочу насилия, просто объятий, тишины или слов! Я хочу, чтобы кто-то просто увидел меня, а не ту мишень, на которую можно наводить пушку! Я хочу… я хочу просто жить!

Мой голос срывается на рыдание. Тэйлор медленно протягивает руки ко мне, не делая резких движений. Его движения слишком аккуратные, будто он рассчитывает каждый сантиметр расстояния.

– Тогда возьми, – мягко говорит он. – Возьми то, что тебе нужно.

Я смотрю на его протянутые руки. Всё тело дрожит. Страх, ярость, отчаяние – всё смешивается в один ком. Но в его глазах только забота. Настоящая забота, хотя я не понимаю, откуда она у такого странного парня. Возможно, это просто то, что он считает правильным.

Осторожно, как будто боясь спугнуть, я протягиваю руку. Его пальцы встречают мои – теплые, но в прикосновении чувствуется странная аккуратность, словно он рассчитывает силу нажатия по формуле.

Он мягко прижимает меня к себе, и я почувствовала, как его руки обнимают меня – не крепко, не обжимая, а просто держат, давая ощущение безопасности. В его груди выстукивается ритм сердцебиения – ровный, почти механический. Я невольно хмыкаю сквозь слезы.

– Что? – Тэй отстраняется ровно настолько, чтобы видеть мое лицо.

– Ничего, – я попыталась улыбнуться. – Просто… ты странный.

– Странный плохо или странный хорошо?

– Не знаю еще, – честно отвечаю я, вытирая слезы. – Но мне нравится, что ты просто… есть.

Тэйлор наклоняет голову, словно пытаясь понять смысл моих слов. Потом неожиданно спрашивает:

– Ты плачешь потому, что тебе физически больно? – спрашивает Тэйлор, слегка ослабляя прикосновения. Его руки становятся невесомыми, почти не ощущаемыми.

– Не всегда плачут от того, что физически больно, – заключаю я, – ты не причиняешь мне боль своими прикосновениями, если ты об этом.

– Тогда почему? – его голос звучит искренне заинтересованно, как будто он действительно пытается понять.

– Смесь чувств, – начинаю я, выравнивая дыхание и успокаивая поток слез. – Я плачу потому, что мне страшно, потому что меня не принимают, потому что ты единственный, кто увидел во мне человека, и последнее делает меня счастливой.

Тэйлор усилил прикосновения, но не слишком, чтобы не надавить на свежие побои. В какой-то момент он начинает неуклюже похлопывать меня по плечу – раз, другой, словно проверяя реакцию.

– А это больно, – мягко останавливаю я его руку, но не отстраняюсь от его объятий, и он вновь просто обнимает меня.

Мы стоим молча несколько минут. Ветер нежно раздувает волосы, убирая их с моего лица.

Где-то вдали падает еще одна балка с моста, видимо не хватило сил держаться, и с шумом погружается в реку. Я уже привыкла к этому разрушению – каждый день падают то блоки, то балки. Металл скрипит и ревет, создавая небольшую волну при падении. Но сегодня я замечаю, как одна из ржавых арок, которую я называю 'Спиной Дракона', наконец-то обрушилась. Ее острые края, покрытые зеленоватым налетом, теперь лежат на поверхности воды, словно кости гигантского монстра. Я поднимаю взгляд на остатки моста – треснувшие бетонные плиты, свисающие арматурные прутья, словно вырванные нервы, и покрытые ржавчиной балки, отбрасывающие резкие тени под послеобеденным солнцем. Каждый вечер я прихожу сюда, чтобы нарисовать то, что вижу, пытаясь восстановить в памяти то, каким был этот мост когда-то – цельным, безопасным, полным жизни.

– Тебе легче? – шепчет Тэй.

– Да, – отстраняюсь, – спасибо.

Тэйлор оставляет руку на моей спине, как будто давая понять, что рядом, и если я хочу еще объятий, он не против.

– Почему ты говоришь "спасибо"? – хмурится он.

– Потому что благодарна тебе. Ты мог уйти, когда я начала кричать, мог вступить со мной в конфликт, даже мог принять участие с ними… – я не стала заканчивать, вздрагивая от воспоминаний, – а остался просто рядом и просто обнял.

– Почему ты сразу не приняла решение уйти? Всё равно ушли, уроки не досидели.

– Ты беспокоишься? – смотрю на него, но его взгляд кажется отстранённым, будто он не здесь со мной, а где-то далеко, внутри себя.

– Не испытывал такого чувства, – признаётся он и отводит взгляд. – Если ты мне объяснишь, что это, я смогу понять, испытываю ли я его.

– Беспокоиться… – задумываюсь, подбирая простые слова. – Это когда тебе становится тревожно за другого человека. Когда тебе не всё равно, что с ним происходит, даже если это не с тобой. Ты начинаешь думать о нём, даже когда его нет рядом. Ты ловишь себя на мысли, что хочешь, чтобы ему было хорошо, чтобы ему не было больно. И если ему плохо, тебе тоже становится не по себе. Вот так, наверное.

Он задумчиво кивает, внимательно выслушивая мою теорию.

– Да, это схоже с тем, что я испытываю.

– Странный ты, – улыбаюсь я, чувствуя, как сердце немного теплеет. – Но мне нравится.

– Тебе нравится моя странность? – улыбается одноклассник.

– Да, это забавно. Как так получилось, что ты вырос до 17 лет и никогда не испытывал испуга, беспокойства за других, что ты еще не испытывал?

– Просто не видел этого, – кратко заключает он. – И я не знаю, чего я еще не ощущаю.

– У тебя друзей нет?

– Есть.

– Они не выражают эмоций?

– Почему, выражают, но не явные, трудно для восприятия. Больше сдержанные.

Удивительный человек. Интересно, хорошо ли, что он не знает того, что испытываю я? Но он такой… другой. Не такой, как все. Может, именно поэтому мне с ним легче? Даже если он не понимает всего, он просто рядом. И этого достаточно.

– Мне нужно домой, скоро уроки закончатся, не хочу пойти на рекорд, – шепчу я, но не тороплюсь отстраняться от его прикосновения.

– Нужно – это не хочу, – замечает Тэй.

– Ты прав, в таком виде я еще дома получу массу разборок.

– Не иди туда, куда не хочешь. Ты не обязана.

– Тэй, так не выйдет, – закрывая глаза, тяжело вздыхаю. – Иногда этой грани между "хочу" и "нужно" нет. Мы делаем то, что нужно, лишь потому что хотим, чтобы близкие не волновались.

– Хочешь, еще обниму? – мягко спрашивает Тэй, что вызывает у меня легкую усмешку.

Я киваю, и Тэйлор снова прижимает меня к себе.

– Вот так, постой здесь, если тебе так легче, – его шепот обжигает лицо. Казалось, в его руках я чувствую себя живее, чем где бы то ни было. Закрывая глаза и погружаясь в забвение, я ощущаю лишь тёплое прикосновение рук.

Где-то по ту сторону реальности мне спокойно. Но опять же, недолго. Я никогда не узнаю, что ему рассказали про меня. Что если его выбор быть со мной – это его незнание о том, за что так со мной обращаются сверстники? А если он знает, то что ему рассказали? Что движет им быть тут и не отрекаться от меня?

– Расслабься, – повторяет он, видимо почувствовав, как, прогоняя эти мысли в голове, я испытываю дискомфорт, и тело сжимается машинально. Но это не лишает меня того чувства защищенности, которое я испытываю в его присутствии.

– Ты можешь рассказать мне, о чём думаешь, если хочешь?

Я мягко отстраняюсь и смотрю в его глаза.

– Я домой. Мне нужно еще придумать легенду, откуда я набрала столько синяков и ссадин.

Он стоит слишком близко. Само его присутствие отдаётся криками в моей голове и груди: "Останься, ещё немного, останься".

– Хочешь, чтобы я тебя проводил? Шёл просто с тобой рядом? Или мне лучше уйти?

– Тебе лучше в жилом квартале не появляться со мной рядом. Ещё неизвестно, как завтра отреагируют одноклассники на то, что ты протянул руку помощи, – морщусь я.

– Разве так важно, что подумают другие?

– Не важно, но важно, чтобы тебе не причинили вреда. Иди, пожалуйста, домой.

Тэйлор отступает на шаг и, не попрощавшись, уходит.

Я медленно движусь в сторону жилого квартала. Ветер, дующий со стороны Темзы, приносит запах влаги и немного соли, но уже чувствуется близость дома – запах выхлопных газов и промышленного фильтра, установленного на каждом здании. Каждый шаг дается с трудом. Хочется провалиться под землю и не возвращаться. Но это невозможно. Мир не позволяет просто исчезнуть. Особенно, если тебя ищут.

Подойдя к периметру района, я останавливаюсь. В голове пролетают слова Тэя: «Не иди туда, куда не хочешь. Ты не обязана». Но я знаю, что это не так. Обязана. Потому что выбора у меня нет. Или я иду, или они придут за мной. Лучше добровольно, чем под конвоем.

Я делаю глубокий вдох и иду по знакомому маршруту. По дороге пытаюсь вспомнить, как объяснить синяки и ссадины. Упала? Стукнулась? Провалилась под лёд? Все звучит глупо. И чем больше я думаю, тем сильнее тревога сжимает горло. В голове уже начинают проигрываться сцены разговора с родителями. Отец, наверное, сразу поймет, что я снова вру. Он всегда чувствует ложь. А мама… Мама смотрит на меня с разбитым сердцем, пытаясь понять, что она сделала не так.

Когда я подхожу к дому, останавливаюсь у ворот. В окнах первого этажа горит свет. Они ждут меня. Или уже начинают волноваться? Я смотрю на свои руки – локти в ссадинах, которые я получила в туалете. На щеке остается фингал от Шанис. Все это заметно. И все это требует объяснений.

Я открываю калитку. Шагаю на тропинку. Каждый шаг – как приговор. Щелчок замка, скрип двери. В холле пахнет домашним уютом, но для меня он как тюрьма.

– Ребекка? – раздается голос мамы с кухни. – Ты где была так долго?

– Прогуливалась, – вру я, скидывая обувь у двери. – Устала, пойду в комнату.

Быстрым шагом прохожу через гостиную к комнате, сердце колотится где-то в горле. Каждый шаг кажется вечностью, но я почти у спасительной двери. Я уже тянусь к ручке, уже вижу в голове свою кровать, свои рисунки, единственное место, где я могу быть собой. Я проскальзываю в комнату, уже чувствуя, как напряжение начинает спадать. Здесь, в этом укрытии, я могу наконец вздохнуть свободно, стать собой.

Но не успеваю я закрыть дверь, как отец упирается в нее ладонью, не давая мне уйти от разговора. Его фигура заполняет проем, словно барьер между мной и моим единственным безопасным пространством. Я отступаю назад, спина касается стены, и я чувствую, как холод проникает сквозь тонкую ткань рубашки. Он делает шаг внутрь, вторгаясь в мою комнату, в мои мысли, в мою жизнь.

– Покажи, что с одеждой. И руки тоже, – его голос ледяной, деловой.

Мое сердце начинает биться чаще. Я сжимаю кулаки, пряча ссадины, пытаясь сделать вид, что ничего не произошло. Но он уже видел. Он всегда видит. Его взгляд скользит по моим рукам, по разорванному рукаву, по свежему синяку на щеке. Каждая секунда его молчания давит на меня, как пресс.

– Я устала, – шепчу я, пытаясь сохранить спокойствие. – Мне нужно отдохнуть.

Но он не уходит. Наоборот, делает еще шаг вперед, приближаясь к моему письменному столу, где лежат мои рисунки разрушенного моста. Его взгляд задерживается на бумагах, и я чувствую, как внутри все сжимается. Это мое убежище, моя тайна, и он вторгается даже сюда.

– Опять дыры, – бурчит он, указывая на разорванный рукав. – Сколько можно? Мы же не можем себе позволить покупать тебе новую одежду каждую неделю.

Я смотрю на свои руки, на свежие царапины, и чувствую, как ком подкатывает к горлу. В голове мелькают варианты ответов, но все они звучат глупо. Тэйлор был прав – нужно придумать легенду, но сейчас, под его критическим взглядом, я не могу собрать мысли.

– Я аккуратна, – шепчу я, голос срывается.

– Аккуратна? – Он фыркает, его взгляд останавливается на рисунке моста. – Тогда почему каждую неделю новые царапины? Что ты там делаешь вместо того, чтобы учиться?

Я чувствую, как внутри поднимается волна паники. Он не должен видеть эти рисунки. Это мое место, мое укрытие, и он вторгается даже сюда, в мои мысли, в мои мечты. Я делаю шаг вперед, пытаясь закрыть рисунки, но он отстраняет меня рукой.

– Упала, – лгу я, пытаясь перекрыть его внимание. – В школе. На перемене.

– Упала? – Его тон не выдает никакого сочувствия. – Ну, смотри, чтобы завтра не было нового "упади". Нам и так тяжело сводить концы с концами.

– Не будет, – отвечаю я. Мама смотрит на меня с тревогой, ее глаза полны вопросов, но она молчит.

– Второй вопрос, ты прогуляла последние уроки, – продолжает отец.

– Я ушла, да. Мне морально тяжело находиться там, – тихо отвечаю я, стараясь сдержать дрожь в голосе.

– Морально тяжело? – Он фыркает. – А ты думаешь, нам легко? Мы каждый день на работе, на экзаменах, стараемся обеспечить тебе будущее, а ты… ты просто уходишь, когда "морально тяжело"? Жизнь – это не игра, Ребекка. Там, в школе, ты учишься жить. Учись терпеть, справляться. Мир не будет ждать, пока тебе станет "легко".

Его слова впиваются в меня, как иглы. Я чувствую, как внутри поднимается горячая волна – смесь ярости, обиды и отчаяния. Каждое его слово – это напоминание о том, что я не соответствую, что я разочарование. Я стискиваю зубы так сильно, что начинает болеть челюсть, пытаясь удержать слезы.

– Ты не понимаешь! – вырываюсь я, вскакивая. – Ты вообще не понимаешь! Там… там меня ненавидят! Каждый день! Каждый чёртов день я вхожу туда с надеждой, что, может быть, сегодня будет лучше. Но каждый день – это боль, унижение, страх! Ты говоришь "терпеть", но ты не знаешь, что это значит! Ты не знаешь, каково просыпаться каждое утро с желанием просто не идти туда никогда больше!

– Ребекка! – строго говорит отец, вставая. – Не смей мне перечить!

– Я не перечу! – крик срывается с губ, голос дрожит от накопившихся слез. – Я говорю правду! Но ты не хочешь её слышать! Ты просто хочешь, чтобы я была идеальной, чтобы соответствовать твоим ожиданиям! А если мне плохо? А если мне хочется просто… просто исчезнуть? Кто об этом подумает?

Мама прижимает руку ко рту, ее глаза наполняются слезами. Она смотрит на меня так, будто видит меня впервые. Будто только сейчас замечает, как я страдаю. Но слова уже вырвались наружу, и остановить их невозможно.

– Исчезнуть? – переспрашивает отец, его голос становится тише, но в нем звенит сталь. – Что это значит?

– Это значит, что мне лучше было бы просто не быть здесь! – кричу я. – Лучше бы меня вообще не было! Тогда бы вы не переживали, не волновались, не делали бы вид, что у вас всё хорошо, а у меня – проблемы!

Мир вокруг меня начинает кружиться. Я не помню, как выбегаю из комнаты. Слышу, как хлопает дверь, как по коридору эхом отзывается мой рыдающий вздох. Я не останавливаюсь даже у кухни, где мама что-то испуганно кричит. Я просто бегу. Каждый шаг – это попытка убежать от боли, от разочарования, от ощущения, что я недостаточно хороша.

Двор пуст. Ночь окутывает всё темным покрывалом, лишь фонари на стенах домов бросают желтые островки света на мокрый асфальт. Я не оглядываюсь. Не думаю. Просто бегу. К школе. К Темзе. Туда, где мне было спокойнее. Туда, где никто не кричит, не обвиняет, не требует быть другой. Туда, где есть Тэйлор, который просто… есть.

Я добегаю до старого моста, грудь колотится, словно пытается вырваться наружу. Там, где когда-то проходила моя мечта, теперь лишь остов и тень прошлого. Каждая трещина в бетоне, каждый обнаженный прут арматуры – как напоминание о том, что даже самое прочное может разрушиться. Я спускаюсь вниз, к самой реке, ноги скользят по мокрому песку, дыхание обжигает горло. Нахожу укрытие под мостом – темное, сырое, но безопасное. Здесь меня никто не найдет. Здесь меня никто и не станет искать.

Я сжимаюсь в комок, обхватывая колени руками, и дрожу. Не только от холода, но от всего накопившегося ужаса. От страха перед завтрашним днем. От боли в теле и душе. Слезы текут без остановки, смешиваясь с ночной росой, и я не пытаюсь их остановить. Здесь, в этом темном уголке, я могу позволить себе быть слабой. Здесь, под этим разрушенным мостом, я могу быть собой, а не "проблемным ребенком", которого все хотят исправить.

Мое дыхание постепенно выравнивается, но внутри все еще бушует буря. Я провожу пальцами по холодному бетону, ощущая каждую трещину, каждый неровный участок. Это знакомо.

В голове крутятся слова: "Лучше бы меня не было". Каждый слог впивается в сознание, как нож. Я закрываю глаза, пытаясь прогнать эту мысль, но она уже здесь, как ядовитый гриб, разрастающийся в темноте. Я прижимаюсь спиной к холодной стене, чувствуя, как влага просачивается сквозь ткань, но мне все равно. Здесь, в этом укрытии, боль от разбитого сердца кажется менее острой.

Я не знаю, сколько времени проходит. Время теряет смысл. Было бы странно, если бы здесь, под мостом, вдруг зазвонил будильник или загорелся свет. Здесь нет расписания, нет ожиданий, нет требований быть кем-то другим. Только я, река и разрушенный мир, который, по крайней мере, не пытается меня переделать.

К утру дождь прекращается. Я вяло поднимаюсь, мышцы затекли, одежда промокла насквозь. Каждое движение отдает болью, но я почти не чувствую ее. Больше болит мысль о том, что придется вернуться. Домой. В школу. К "Ребекке Кларк, проблемному ребенку".

Я смотрю на свои руки, покрытые царапинами и синяками. "Домой. Сменная одежда. Школа." Эти три пункта висят над моей головой, как приговор. Родители уйдут на работу и учебу. Я подожду. Потом вернусь. Возьму необходимое. И пойду. Потому что выбора нет. Потому что "нужно" всегда сильнее, чем "хочу".

Солнце уже поднимается выше, и я понимаю, что опаздываю. Бегу домой, переодеваюсь в спешке, стараясь спрятать синяки под воротником и рукавами. По пути в школу каждая тень кажется угрозой, каждый шаг отзывается болью в мышцах. Но когда я поворачиваю за угол и вижу школьное здание, сердце начинает биться быстрее не только от страха.

Сегодня только среда. Дни обещают тянуться медленно. Школа сегодня остаётся особенно громкой – не просто насмешки, а целый оркестр из шепотков, хихиканья и преднамеренно громких разговоров, обрывающихся, когда я прохожу мимо. Тэйлор, оказывается в центре внимания, но не тем центром, который я ожидала. Эми висит на его руке, Томас хлопает его по спине, но Тэйлор ведёт себя странно – не так, как остальные. Он не смеётся в нужные моменты, не поддакивает, не повторяет чужие шутки. Просто наблюдает. Как будто запоминает.

Когда наши взгляды встречаются в коридоре, он не отводит глаз, но и не улыбается. Просто смотрит так, будто пытается понять, как я до сих пор не разбилась на мелкие кусочки.

На физкультуре девочки снова устраивают свое шоу – толкают меня, смещают с дорожки, но Тэйлор стоит в стороне, не вмешиваясь, но и не отворачиваясь. Иногда мне кажется, что он считает удары. Или подсчитывает, сколько раз я спотыкаюсь.

Когда звонок наконец освобождает меня от этого кошмара, я не иду домой. Ноги сами несут меня к Темзе, но не к привычному укрытию под мостом. Сегодня я нахожу новое место – старую лодку, затерянную среди камышей, которую давно никто не трогал. Здесь, среди шелеста тростника и плеска воды, я могу наконец перестать притворяться.

Я сижу на дне лодки, пальцы чертят узоры на пыльной древесине, когда слышу шаги. Не оборачиваюсь – знаю, кто это. Шаги слишком ровные, слишком уверенные для этого болотистого берега.

– Реби, – его голос звучит тише, чем обычно, будто не хочет нарушать тишину. – Можно сяду?

Я киваю, не поднимая глаз от узоров на досках. Он присаживается рядом, не слишком близко, но достаточно, чтобы я чувствовала тепло его присутствия.

– Я задам вопрос, но тебе он покажется глупым, – задумчиво произносит Тэйлор, его пальцы чертят невидимые узоры на песке у кромки воды.

– Ты меня не удивишь, говори, – шепотом отвечаю я, наблюдая, как закатное солнце отражается в его глазах.

– Зачем Эми постоянно проверяет мою температуру тела? – его брови слегка приподнимаются, как будто он действительно не понимает. – Сегодня она три раза прикладывала ладонь к моему лбу, два раза к шее и один раз… к запястью. Я проверил – моя температура в норме. Зачем ей это нужно?

Я заливаюсь хохотом, но тут же прикрываю рот ладонью, пытаясь сдержать смех.

– Настолько все плохо во Франции? – поднимаю брови. – Она симпатизирует тебе, показывает, что ты ей нравишься и она в тебе заинтересована.

– Это должно быть приятно? – его голова наклоняется, как у любопытной птицы. – Потому что я не чувствую ничего особенного, когда она трогает меня. Ни тепла, ни дрожи, ни того, о чем все говорят. Только… как будто я не знаю, куда деть руки.

– По мне так не приятно, когда это делают настолько открыто и навязчиво, – кратко пожимаю плечами. – Хотя, возможно, для нее это нормально.

– А как приятно? – спрашивает Тэй, его взгляд становится более пристальным.

– Приятно, когда ты человека знаешь не один день и понимаешь, как ему комфортно, – тяжело вздыхаю. – Мне, например, не комфортно, когда меня наглаживают как лампу Алладина. Я не предмет интерьера.

– А как комфортно? – настойчиво уточняет он.

– Конкретно мне, краткие прикосновения комфортнее, не навязчивые, – объясняю я. – Но у всех по-разному. Тебе лучше обсудить это с Эми, если хочешь ее впечатлить, то о ее комфорте лучше говорить с ней.

– Но я не хочу впечатлять Эми, – вдруг говорит он, и его слова застают меня врасплох. – Я хочу понять, почему с тобой мне проще быть самим собой. Почему, когда я с тобой, я не думаю каждую секунду о том, что сказать или как вести себя. Как будто с тобой я могу просто… дышать.

Ветер поднимает легкую рябь на воде, где-то вдали падает еще одна балка моста, но я уже не обращаю внимания на этот звук. Я смотрю на него, пытаясь понять, что скрывается за этими словами.

– Может, потому что я не проверяю твою температуру? – шучу я, но в горле сжимается ком.

Тэйлор смеется – впервые я слышу его смех, такой неожиданно теплый и естественный. Он указывает на реку, где солнце играет на волнах.

– Видишь, как вода отражает свет? – спрашивает он. – Иногда я сижу здесь и думаю, что, наверное, так же выглядит спокойствие. Просто волны, солнце и никаких вопросов.

– А ты много думаешь о спокойствии? – улыбаюсь я, наблюдая, как закат окрашивает его лицо в золотистый оттенок.

– Теперь да, – отвечает он. – Раньше я думал только о том, как все устроено. А теперь… теперь я думаю о том, как все чувствуется.

Мы сидим молча, наблюдая, как солнце медленно опускается за горизонт. Где-то вдалеке кричат чайки, ветер приносит запах влаги и чего-то древнего, как сама Темза.

Тэйлор неожиданно берет мою руку, не спрашивая разрешения, и осторожно разворачивает ладонь кверху. Его пальцы проходят по свежим царапинам, но не давят, не причиняя боли. Я не отдергиваю руку – впервые за долгое время прикосновение не вызывает у меня желания спрятаться.

Он смотрит на меня, и в его глазах я вижу что-то новое. Не просто странность, которая мне нравится. Что-то большее. Что-то, что заставляет меня задержать дыхание.

– Завтра они попробуют снова, – тихо говорит он. – И я не хочу просто наблюдать.

– Ты не должен вмешиваться, – шепчу я, чувствуя, как внутри все сжимается. – Они сделают тебя следующей мишенью.

– Может, и сделают, – пожимает он плечами, но в его глазах уже нет сомнений. – Но знаешь, что смешно? Я не боюсь этого.

Тэй отпускает мою руку, но тепло его прикосновения остается. Впервые за долгое время я не думаю о том, чтобы спрятаться. Я думаю о завтрашнем дне. И впервые мне не так страшно одной.

Глава 3

Школа живет своей обычной жизнью – шумной, душной, опасной. В коридорах гул голосов смешивается с мягким шорохом шагов и едва уловимым жужжанием сервоприводов роботов-учителей. Они перемещаются между классами на удивительно гибких ногах, покрытых материалом, напоминающим кожу или металл. Одни модели ходят плавно, как будто парят над полом, другие отмеряют шаги с математической точностью, слегка позвякивая суставами. Их движения настолько совершенны, что иногда кажется, будто это живые существа, если бы не характерные вспышки индикаторов на их корпусах. Их металлические корпуса отражают свет люминесцентных ламп, а светодиодные индикаторы мигают разными цветами, сигнализируя о режимах работы. В воздухе стоит характерный запах: кофе из автомата на первом этаже, слегка подгоревший и немного горький, перебивается сладковатым ароматом пластика и масел, выделяемых механизмами роботов. Это место не меняется, оно застыло в своем хаосе, как будто время здесь движется по кругу.

Сверстники, как всегда, бросают на меня косые взгляды, но сегодня их внимание рассеяно. Они словно забыли обо мне, и это странное чувство – одновременно облегчение и тревога. Тэй стоит в центре внимания, его голос звучит уверенно, почти вызывающе. Он говорит о системе обхода на итоговом тестировании, и его слова притягивают всех, как магнит. Роботы-учителя, обычно безразличные к человеческим сплетням, иногда поворачивают свои сенсорные головки в его сторону, словно пытаются понять, что он делает. Но Тэй игнорирует их, полностью сосредоточенный на своих слушателях. Кто-то из одноклассников слушает с недоверием, кто-то с восхищением, но все они внимательны. Тэйлор – как актер на сцене, он знает, как держать публику в напряжении.

На уроках он без конца тянет руку, чтобы ответить на вопросы роботов-учителей. Его знания поражают даже тех, кто считается идеальным образцом искусственного интеллекта. Иногда кажется, что в его голове действительно энциклопедия – он отвечает так быстро и точно, что даже самые современные модели роботов, оснащенные нейронными процессорами, зависают, не успевая обработать его ответы. Одноклассники замирают в шоке, когда он объясняет сложные концепции так, будто это очевидные истины. С каждой переменой толпа вокруг него становится гуще, и его план – если это вообще был план – работает безупречно. Но я знаю, что это внимание временное.

Однако с каждым днем моя уверенность в этом начинает колебаться. Что-то меняется, хотя я не могу точно сказать что. Возможно, это просто иллюзия, созданная моим собственным смятением. Мы встречаемся с ним только вечерами, на нашем месте. Там, где никто не может нас услышать. Где мы можем быть собой. Он задает бесконечные вопросы, и я отвечаю, стараясь не упустить ни одной детали. Его любопытство безгранично, он жадно впитывает каждое слово, как будто пытается собрать пазл, который еще не видит целиком.

Но его вопросы – это только начало. После того как он насытится ответами, он начинает говорить. О чем угодно: о книгах, которые читал, о фильмах, которые смотрел, о технологиях, которые изучил. Иногда он говорит о вещах, которые кажутся ему странными или необъяснимыми. Однажды, в ноябрьский вечер, мы сидим на берегу Темзы, взгляд Тэя устремлен в одну точку. Там, где когда-то был разрушенный мост. Его лицо задумчиво, глаза полуприкрыты, как будто он пытается увидеть что-то, чего больше нет. Ветер играет его волосами, а вода в реке отражает последние лучи заходящего солнца. Его пальцы нервно перебирают мелкие камешки, которые он подбирает с земли. Воздух прохладный, но его лицо остается спокойным, лишь глаза выдают внутреннюю борьбу.

– Он рухнул, – едва слышно произнес Тэй, и его слова растворились в шуме воды и ветра. Интонация звучала невесомо, но в ней ощущалась тяжесть.

– Не страшно, я построю новый, – уверенно ответила я, все еще искренне веря в свои силы, чего бы это ни стоило. Мой голос казался твердым, но внутри что-то дрожало, словно я пыталась убедить не только его, но и себя. Я перевела глаза на него, стараясь уловить ход его мыслей, но он смотрел куда-то вдаль, за пределы видимого мира.

– Ты скоро уедешь, значит вернешься, чтобы построить мост? – поинтересовался Тэй, не поворачивая головы.

Он продолжал всматриваться в пустоту между берегами, его тон был приглушенным, почти безэмоциональным, но в нем улавливалось напряжение.

– Сомнительно, что уеду, – выдыхаю я. – Родители сдали экзамен, но сейчас снова какие-то проблемы. Ты устал держать оборону внимания?

Я сама не знаю, почему задаю этот вопрос, но он вырывается из меня, как будто я больше не могу сдерживать его.

Он резко поворачивает голову ко мне и осматривает меня с ног до головы. Его взгляд пронзительный, словно он пытается увидеть то, что скрыто за моими словами.

– Нет, не устал. Но это не идет на пользу, – лаконично ответил он.

– Что именно не идет на пользу, общение? – уточнила я, стараясь скрыть волнение.

– Общение с тобой приносит пользу, я понимаю что происходит вокруг, – говорит он, подбирая слова. – Но в общении с ними я лишь узнал, чем отличается лягушка от жабы. Не ценная информация.

– Правда? – Хмыкаю я – и чем же отличается лягушка от жабы?

Я не могу сдержать улыбку, хотя внутри меня все сжимается.

– Ты не знаешь? – Удивляется он. – Весьма опрометчиво, я думал ты знаешь все.

Тэй буквально обижается. Его мимика выражает легкую досаду, словно он не ожидал, что я могу чего-то не знать.

– Я не могу знать все, я человек, и я могу ошибаться. Но ты прав, я знаю чем отличается лягушка от жабы, – спокойно отвечаю я, стараясь сгладить ситуацию.

– И как тебе это пригодится? Это знание оно бесполезно, – отвечает он резко, почти раздраженно.

Я вздыхаю, раздумывая над его вопросом.

– Иногда ты принимаешь все слишком буквально, – тихо говорю, но на губах уже мелькает улыбка. – Жабы и лягушки – это сравнение с людьми, а не земноводные.

Тэй замирает, видимо пытаясь найти в себе понимание. Но ему явно трудно найти что-то схожее, между лягушкой, жабой и человеком.

– Ну жабами считают людей, которым все равно где жить и как жить, они приспосабливаются к любым условиям. А лягушками тех людей, которые ценят комфорт, и их тяжело вывезти из этого комфорта, чистота и идеальность их конек, – объясняю я спокойно.

– А ты кто? Лягушка или жаба? – спрашивает Тэй, его глаза внимательно следят за мной.

– Человек в первую очередь, – шепчу я – мне не нравится, когда людей сравнивают с животными.

– Даже с котенком? – Его лицо дрогнуло от изумления.

– Хоть с котенком, хоть с мышонком, не имеет значения, – твердо отвечаю я.

– А меня сравнили с зайчиком, – снова хмурится и замирает.

– Тебе пытались сделать комплимент, что ты милый, – мягко улыбаюсь, стараясь смягчить его нахмуренные брови.

– А тебе делали комплименты? – Спрашивает Тэй.

– Нет, – усмехаюсь.

Тэй выпрямляет спину, и этот жест кажется демонстративным. Его движения резкие, словно он хочет показать, что ему все равно, но в глазах читается что-то другое.

Он прищуривается, вероятно пытаясь разгадать сложную загадку. Его пальцы по-прежнему перебирают мелкие камни, но теперь движения кажутся более размеренными, будто он старается успокоить собственные мысли.

– Если бы тебе сделали комплимент, то что бы ты хотела услышать? – Он задает вопрос вполне серьезно, и в его интонации нет ни тени насмешки или легкомыслия. Кажется, он действительно хочет понять.

Я задумалась. Вопрос был легкий и сложный одновременно. В нем не было подвоха, но было ощущение, что эти знания для него лишние. Мой взгляд блуждает по воде Темзы, отражаясь в ее темной поверхности.

– Хорошо, если бы ты делала комплимент человеку, то какой? – Видимо, поняв, что мне сложно справиться со своими мыслями, вопрос он переформулировал.

– Сказала бы правду. Например, если бы я делала комплимент тебе, я бы сказала, что у тебя очень красивые глаза. Или подчеркнула бы тепло твоих рук, – произношу медленно, стараясь подбирать слова осторожно.

Я машинально покачала головой, словно пытаюсь отбросить эти мысли, которые внезапно становятся слишком личными. Тэй приподнимает губы в полуулыбке, и он внимательно начинает смотреть на меня, словно видит впервые.

– То есть правда это и есть комплимент? – Удивленно спрашивает он.

– Не всегда, например сказать человеку правду о том что у него большой нос, это не комплимент. Это может обидеть его, – мой тон становится чуть более резким, потому что я чувствую, как его вопросы заставляют меня выходить из зоны комфорта.