Агроном. Железо и Известь

Нулевая координата

Вкус у этого мира был дрянной. Металлический, с нотками плесени и окислившейся меди.

Андрей не сразу понял, что проснулся. Сознание возвращалось рывками, как будто кто-то пытался завести двигатель на морозе: вспышка – темнота, вспышка – темнота. На третий раз картинка стабилизировалась, но звук запаздывал. В ушах стоял тонкий, сверлящий писк, перекрывающий все остальное.

«Корпоратив… – вяло подумал он, не открывая глаз. – Господи, ну зачем надо было мешать виски с тем крафтовым пивом? Палёная была бодяга, точно палёная…»

Он попытался пошевелить рукой. Пальцы скользнули не по простыне, не по ковролину отеля и даже не по асфальту (если вдруг он отключился на улице, ожидая такси). Под ладонью было что-то влажное, холодное и пружинящее.Андрей открыл глаза.

В сантиметре от его зрачка дрожал на ветру мох. Зеленый, сочный сфагнум, из которого, как антенны инопланетян, торчали коробочки спорофитов.Он резко сел. Точнее, попытался сесть. Вестибулярный аппарат дал сбой, желудок скрутило спазмом, и Андрея вырвало желчью прямо в этот девственно чистый мох.

– Твою мать… – прохрипел он, вытирая губы тыльной стороной ладони. – Какого…

Голова гудела так, словно его засунули внутрь царь-колокола и ударили кувалдой. Но даже сквозь боль мозг начал регистрировать данные.Холодно. Очень холодно. Озноб пробирал до костей, несмотря на качественную флисовую куртку "Columbia". Джинсы "Levi's"на коленях промокли и стали жесткими от грязи.

Он поднял голову и замер.Над ним не было потолка. Над ним смыкались кроны. Ели.Но не те чахлые елки, что росли в подмосковных лесопарках, задыхаясь от выхлопных газов. Это были монстры. Исполины. Их стволы, покрытые сизым лишайником, уходили вверх, казалось, метров на сорок. Они стояли так плотно, что внизу царил вечный зеленый полумрак.

– Это что, Карелия? – спросил он вслух.Голос прозвучал глухо и сразу увяз в хвое.– Меня вывезли в лес? Похищение?

Рука метнулась к карману куртки. Пальцы нащупали гладкий, холодный прямоугольник. Смартфон. Айфон последней модели, купленный в кредит три месяца назад. Его связь с миром, с банками, с картами, с жизнью.Андрей нажал на боковую кнопку.Черный экран остался черным.Он нажал и держал. Пять секунд. Десять.Ни "яблока", ни индикатора разряженной батареи.Кирпич. Абсолютно мертвый кусок стекла и пластика.

– Не паниковать, – скомандовал он себе. Это была привычка агронома-технолога: когда видишь, что половина посевов сожжена долгоносиком, паниковать поздно, надо спасать остальное. – Анализ ситуации.

Он встал, держась за ствол ближайшего дерева. Кора была грубой, шершавой и пахла смолой так интенсивно, что закружилась голова. Воздух здесь был другим. Слишком чистым. Слишком богатым кислородом. От него начиналась гипероксия – легкое опьянение.

Тишина.Вот что пугало больше всего. Андрей жил в мире шума. Фоновый гул трассы, жужжание проводов ЛЭП, далекий рокот самолета в небе. Здесь этого не было. Тишина была плотной, тяжелой, осязаемой. Её нарушал только скрип деревьев – глухой стон древесины, трущейся о древесину на ветру.

Андрей посмотрел под ноги.– Подзол, – пробормотал он машинально. – Дерново-подзолистая, с признаками глеевого процесса. Влажность избыточная.

Мозг зацепился за знакомое. Он огляделся профессиональным взглядом. Никаких следов вырубки. Никакого пластикового мусора – ни бутылки, ни фантика, ни окурка. Даже валежник лежал так, как падал веками, образуя многослойные баррикады из гниющих стволов.«Заповедник? Тайга? Но откуда, черт возьми, я здесь взялся? Вчера был ноябрь, Москва, ресторан "Прага"».

Вдруг в затылке взорвалась боль.Это была не головная боль с похмелья. Это было так, словно в черепную коробку загнали раскаленный штырь и провернули. Андрей вскрикнул, схватившись за виски, и снова упал на колени.Перед глазами поплыли цветные круги. В ушах, сквозь писк, прорвались звуки, которых он слышать не мог.Шелест мыши в норе за тридцать метров. Хруст сухой ветки, сломанной лосем где-то в километре отсюда. Звуки были такими четкими, что он мог определить направление.

– Что со мной? Инсульт? – прошептал он, стискивая зубы....адаптация… нейрогенез… синаптическая перестройка…Мысли всплывали, но казались чужими. Словно его собственный мозг комментировал происходящее независимым голосом.Боль отступила так же внезапно, как и пришла, оставив после себя странную, звенящую ясность. Андрей посмотрел на свои руки. Вены вздулись, зрение сфокусировалось на царапине. Кровь свернулась неестественно быстро.

«Ладно. Здоровье потом. Скоро стемнеет».В лесу и так было сумеречно, но теперь тени становились чернильными. Температура падала. Изо рта шел густой пар. Градусов пять, не больше. К ночи будет ноль.Если он останется лежать на этом мху – к утру умрет от гипотермии.

Он двинулся вперед, инстинктивно выбирая направление вниз по едва заметному уклону. Вода всегда течет вниз. Ручьи впадают в реки, реки ведут к людям.Ноги скользили. Кеды «Adidas» совершенно не подходили для бурелома.Каждый шаг давался с трудом. Лес сопротивлялся. Ветки хлестали по лицу, цеплялись за джинсы. Это был не прогулочный парк. Это был враждебный биом, где человек – лишнее звено пищевой цепи.

Через час он вышел на небольшую прогалину. Небо прояснилось. Ветер разогнал низкие свинцовые тучи, открывая бездну космоса.Андрей поднял голову и застыл.Он любил астрономию. В детстве у него был телескоп, и он знал звездное небо северного полушария как свои пять пальцев. Большая Медведица, Кассиопея, Дракон.

Большая Медведица была на месте. Но что-то было не так.Он нашел взглядом "Ковш". Провел линию от двух крайних звезд (Дубхе и Мерак) вверх, пятикратно отложив расстояние, чтобы найти Полярную Звезду. Точку, вокруг которой вращается небосвод. Главный ориентир Севера.

Он провел линию.Там было пусто.Звезда Polaris (Альфа Малой Медведицы) была смещена влево. Сильно смещена. Она не была осью мира. Ось указывала куда-то в темноту, ближе к слабой звезде, кажется, Кохаб.

У Андрея подкосились ноги. Он рухнул на сухую хвою под огромной сосной.Как человек науки, он знал про прецессию. Земная ось – это юла, которая медленно раскачивается. Цикл занимает 26 000 лет. Полярная звезда не всегда была Полярной.Но чтобы она сдвинулась так сильно… Это означало только одно.Это не другое место. Это другое время.

– Не может быть, – прошептал он в ледяное небо. – Прецессия… Это тысячи лет. Тысяча, полторы… Назад?Внутри все похолодело. Этот холод был страшнее ветра. Это был холод вечности.– Я умер? Или я сошел с ума?

Хрустнувшая ветка за спиной заставила его подпрыгнуть.Андрей развернулся, нашаривая рукой увесистый сук.Из темноты на него смотрели два желтых огня. Они не мигали. Они были расположены низко.Волк. Или одичавшая собака?Существо не рычало. Оно оценивало. Животное чувствовало страх, который исходил от человека, как запах пота.

Андрей понял, что джинсы, айфон и знание законов астрономии сейчас не стоят ломаного гроша. Есть только палка в руке и ночь, которая будет длиться вечно.Он прижался спиной к шершавой коре сосны и выставил перед собой сук.– Пошел вон! – крикнул он. Голос сорвался на визг.Глаза моргнули и исчезли в чаще. Хищник решил, что добыча пока слишком активна. Он подождет, пока холод сделает свое дело.

Андрей остался один. Над ним раскинулось чужое небо прошлого, а вокруг смыкался лес, который не знал топора.Нулевая координата. Отсчет пошел.

Синапсы

Холод был похож на наркоз. Он не причинял боли, он просто уговаривал. Закрой глаза, – шептал он. – Спи. Здесь тихо. Тебе больше не нужно платить ипотеку, сдавать отчеты и стоять в пробках. Спи.

Андрей поймал себя на том, что уже минуту не дышит, прижавшись щекой к колючему стволу сосны. Дрожь, колотившая его первые полчаса, прекратилась. Это был плохой признак. Третья стадия гипотермии. За ней – кома и финал.

Он заставил себя шевельнуть пальцами ног. Ощущение было такое, будто ступни обмотали ватой и стекловатой одновременно.– Вставай, сука, – прохрипел он сам себе. – Вставай, или станешь удобрением.

Он попытался оттолкнуться от дерева, но в этот момент мир лопнул.

Это не было ударом извне. Это был взрыв внутри черепа. Андрею показалось, что кто-то плеснул кипятком прямо на серое вещество мозга.Он взвыл, зажимая голову руками, и скатился в корни сосны, извиваясь как червь.

Боль была архитектурной. Казалось, он чувствует, как перестраиваются нейроны, как рвутся старые связи и прорастают новые аксоны, пробивая путь через ткани с грубостью строительного бура.Перед закрытыми глазами плясали не цветные пятна, а сложнейшие геометрические фракталы. Они вращались, пульсировали, складываясь в схемы, которые Андрей не мог осознать.

…повышение проводимости… калибровка сенсорики… отказ протокола безопасности…

Слова возникали в голове вспышками. Не голос. Это было понимание, лишенное звуковой оболочки.Внезапно звуковой фильтр отключился.Раньше лес шумел фоном. Теперь Андрей слышал Всё.

Он услышал, как жук-короед грызет луб под корой в трех метрах от него. Скрип-скрип-скрип. Звук был громким, как скрежет ножа по стеклу.Он услышал биение крошечного сердца – полевка в норе под корнями. Тук-тук-тук. Триста ударов в минуту. Паника зверька.Он услышал, как капля росы скользит по хвоинке, срывается и ударяется о сухой лист. Шлеп. Как пушечный выстрел.

– Хватит! – заорал он, закрывая уши ладонями. Но звук шел не снаружи. Мозг переключился в режим сверхчувствительного микрофона и не имел ручки громкости.

Гиперакузия. Сенсорная перегрузка. Его тошнило от обилия информации. Ветер был не просто ветром, он был потоком молекул, несущим запах. И запах этот был омерзителен.Среди ароматов хвои и прелых листьев прорезалась вонь. Кислая, теплая, звериная вонь немытой шкуры и гнилого мяса, застрявшего в зубах.

Боль немного отступила, оставив после себя гул, как от трансформаторной будки. Андрей тяжело дышал, стоя на четвереньках. Слюна капала на мох.Он медленно поднял голову.

В десяти шагах, в полосе бледного лунного света, пробивавшегося сквозь кроны, стоял волк.Это была не дворняга. Это был лесной санитар. Огромный, серый с рыжиной, с широкой грудью и внимательными янтарными глазами.Он стоял абсолютно неподвижно, опустив голову. В этой позе не было агрессии бешеного пса. Это была профессиональная поза убийцы, оценивающего риски.

Волк видел, что человек ведет себя странно. Кричит, падает, воняет страхом и болезнью. В природе это сигнал: добыча легкая.Зверь сделал шаг. Беззвучно. Лапа утонула во мху.Андрей зафиксировал это движение не глазами, а пространством. Он почувствовал смещение воздушной массы.

– Я… – голос Андрея дрожал. – Я невкусный… У меня антибиотики в крови…

Волк оскалился. Верхняя губа поползла вверх, обнажая белые клыки. Длинные, сантиметра три. Таким можно перекусить предплечье, как сухую палку. Низкий рык вибрацией прошел по телу Андрея, отдаваясь в диафрагме.

Инстинкты современного горожанина кричали: «Беги! Лезь на дерево!».Инстинкты биологического вида Homo Sapiens, зашитые в подкорку, кричали: «Замри!».Но в голове Андрея включился третий контур. Тот, который сейчас прокладывали через боль.

Объект: Canis lupus. Вес ~55 кг. Уровень угрозы: Критический. Доминант. Способ взаимодействия: Ментальная супрессия.

Андрей не понял, как это произошло.Он не хотел этого делать. Это была рефлекторная защита, как выбросить руку вперед при падении.Он перестал дрожать. Холод исчез. Весь ужас, который сковывал мышцы, вдруг сжался в горячий, плотный комок в районе солнечного сплетения.Андрей посмотрел зверю прямо в зрачки. И мысленно толкнул этот комок вперед.

Это не было телепатией в духе комиксов. Он не передавал слова «Пошел вон».Он транслировал чистое, дистиллированное ощущение: Я – ВЕРШИНА. ТЫ – ЕДА.Вместе с импульсом в пространство выплеснулась волна адреналиновой ярости существа, которое миллионы лет убивало всё живое на этой планете камнями, огнем и сталью. Эволюционная память главного хищника Земли.

Волк сбился с шага.Зверя словно ударило невидимой доской по морде. Янтарные глаза расширились. Уверенность хищника сменилась животным ужасом. Он почуял не запах жертвы. Он почуял запах чего-то неизмеримо более страшного и жестокого, чем он сам. Запах горящих лесов и скотобоен.

Волк взвизгнул – жалобно, по-щенячьи. Шерсть на его загривке опала. Он попятился, прижав уши, не сводя взгляда с фигуры человека, который на секунду показался ему выше сосен.Хвост поджался к животу.Еще секунда – и волк развернулся, ломая кусты грудью, и панически бросился прочь, скуля, словно его ожгло огнем.

Тишина сомкнулась обратно.

Андрей стоял на коленях, протянув руку в сторону, куда убежал зверь. Из носа капала кровь, теплая и соленая.Импульс ушел. Силы кончились.Его повело в сторону, и он завалился на бок, хватая ртом воздух. Сердце колотилось в горле так, что было больно глотать.

– Что за херня… – прошептал он, слизывая кровь с губы. – Что это было?

В голове снова звенело, но теперь тихо, словно остывал перегретый процессор. Звуки леса притупились до нормы. Мышь под корнями затихла (возможно, сдохла от страха, словив "эхо"его импульса).

Андрей с ужасом посмотрел на свои руки. Он только что прогнал матерого волка взглядом.Это не нормально. Так не бывает.«Бывает», – отозвался тихий, холодный голос логики в его голове. – «Теперь – бывает. Ты изменился. Среда агрессивна – организм ответил мутацией. Нейропластичность. Ресурс мозга разблокирован для выживания. Побочный эффект: энергозатраты».

Живот скрутило спазмом дикого, нечеловеческого голода.Мозг требовал глюкозы. Много. Прямо сейчас.– Жрать… – Андрей перевернулся и попытался встать. – Мне нужно что-то съесть. И найти тепло. Иначе я сдохну от собственного "апгрейда".

Он поднялся, опираясь на ствол. Зрение в темноте стало острее. Он видел контуры корней, видел, куда можно поставить ногу.Это больше не был бессмысленный поход сквозь бурелом. Теперь он сканировал лес.Ель давала защиту от ветра. Внизу, в овраге, скопился туман – значит, там вода. Где-то рядом должна быть калина или рябина, птицы ели её вчера (он увидел помет на ветке, информация всплыла сама).

Шатаясь, как пьяный, но с ясной целью, Андрей побрел вглубь леса. Теперь он не был чужим. Он был опасным вирусом, который только что внедрили в систему. И система подвинулась.

Дым над лесом

Утро пришло не с солнцем, а с туманом. Плотным, белым молоком, которое заполнило низины, пряча корни деревьев и скрадывая шаги.

Андрей сидел на поваленном стволе березы, механически отправляя в рот гроздья красной ягоды. Калина. Вчерашний снежок, прихвативший ягоды, немного убил горечь, но вкус все равно был вяжущим, сводящим скулы.В животе бурлило. Желудок, требующий белков и углеводов, был недоволен водянистой мякотью, но мозг – тот самый новый, жадный процессор в его черепе – получил немного глюкозы и затих. Мигрень перешла в тупую, ноющую фазу.

– Я жив, – констатировал Андрей, сплевывая косточки. – Ночь прошла. Я не замерз. Спасибо, китайский флис.

Он встал, потянулся. Тело болело всё целиком, каждая мышца ныла после вчерашнего выброса адреналина и сна на мерзлой земле. Джинсы «Levi’s» превратились в грязную тряпку, дизайнерские кеды на тонкой подошве хлюпали. Он выглядел как бомж из будущего.

Он повел носом.Новое обоняние тут же разложило воздух на составляющие. Сырость. Хвоя. Гниющая листва. И… дым.Слабый, едва уловимый запах горького дыма. Не от лесного пожара, и не от костра одинокого охотника. Так пахнет жилье.А еще пахло дерьмом. Концентрированным, старым запахом навозной кучи, которую не ворошили годами.

– Люди, – Андрей скривился. – Или то, что здесь считается людьми.

Он двинулся на запах. Лес редел. Ели уступали место орешнику и осинам. Через километр он вышел на опушку, расположенную на высоком речном ярусе, и прижался к земле, прячась в кустах шиповника.

Внизу, в излучине свинцово-серой реки, стояло поселение.Андрей, начитавшийся в детстве исторических романов и фэнтези, ожидал увидеть резные терема, гордых витязей и высокие стены. Реальность ударила его под дых своей убогостью.

Это была не деревня. Это была нора.С десяток приземистых строений жались друг к другу, словно испуганные овцы. Половина из них была полуземлянками – крыши начинались почти от земли. Крыты они были потемневшей, подгнившей соломой, местами провалившейся внутрь. Труб не было. Дым лениво сочился прямо сквозь солому ("по-черному топят", отметил Андрей) и выходил через приоткрытые двери, стелясь по земле сизым одеялом.

Вокруг поселения шел частокол.– Слёзы, а не защита, – прошептал Андрей.Бревна были разной высоты, многие подгнили у основания и накренились. Некоторые секции упали, и дыры были заделаны как попало – ветками и хворостом.«Волк перепрыгнет. Человек перешагнет. Медведь просто пройдет насквозь», – вынес вердикт его внутренний критик.

Но хуже всего была грязь. Деревня утопала в ней. Между домами не было настилов, только чавкающее черноземное месиво, перемешанное с навозом скотины, которая, видимо, жила под одной крышей с людьми. Санитария уровня «чумной барак».

– Агрономия на нуле, – бурчал он, разглядывая клочки возделанной земли за частоколом. – Поля не выровнены. Стерня редкая. Урожайность сам-два, сам-три, не больше. Они живут впроголодь.

Нужно было решаться. Голод становился нестерпимым. Он не выживет в лесу еще одну ночь без огня.Андрей увидел тропинку, ведущую от пролома в частоколе к реке. Там, на мостках, виднелись фигуры. Женщины.«Бабы безопаснее мужиков. Наверное», – решил он. – «Надо идти».

Он начал спуск по скользкому склону.Когда до берега оставалось метров двадцать, Андрей намеренно громко хрустнул веткой, чтобы не подкрадываться (подкрадывающегося убьют со страху, идущего открыто – может, просто побьют).

На деревянных мостках, стоя на коленях, три женщины полоскали какое-то тряпье в ледяной воде.Услышав шум, они вскочили. Реакция была мгновенной – как у ланей.Одна из них, молодая, схватила тяжелый валёк для стирки, выставив его как дубину.

Андрей вышел из кустов и поднял пустые руки ладонями вперед.– Я не причиню зла! – громко сказал он. – Я заблудился!

Его русский язык, язык XXI века, прозвучал в этом воздухе чужеродно, плавно и слишком быстро.Женщины замерли. Они разглядывали его с дикой смесью страха и любопытства.Высокий, странно одетый (синие штаны "цвета неба в грозу", куртка, какой они никогда не видели), лицо чисто выбрит (варвары бородаты), стрижка короткая.«Леший? Водяной в человечьем обличии?» – читалось в их глазах.

Та, что была с вальком – широкая в кости, лицо в саже, глаза серые и настороженные – что-то крикнула.Звук ударил по ушам Андрея, как игла.– Къто ты еси, страньнъ? (Примерная реконструкция звука).

Андрей сморщился от боли. В висках снова запульсировало. Нейропластичность, запущенная ночью, еще не завершила настройку лингвистического центра.Мозг услышал набор гортанных, твердых звуков. И тут же начал бешено вращать шестеренки, подбирая ключи.Страньнъ… Странник. Страна. Сторона. Чужой.Къто… Кто.Еси… Быть. Есть. Who are you?

– Ааа… – Андрей схватился за голову, чувствуя, как кровь отливает от лица. – Больно…

Он упал на одно колено прямо в прибрежный ил. Понимание языка приходило не как знание из учебника, а как физическое вторжение. Смысл слов «распаковывался» в голове, разрывая привычные нейронные связи. Это было похоже на то, как если бы кто-то кричал тебе прямо в барабанную перепонку.

– Помоги… – выдавил он, пытаясь говорить медленнее, подстраиваясь под их ритм. – Хлеба… Еды…

Женщины отшатнулись.– Он говорит не по-нашему, но понятно… – прошептала вторая, помладше.– Чур меня! – вскрикнула третья, старая, и перекрестила… нет, не перекрестила. Сделала странный знак рукой – то ли круг, то ли охранный жест.

Но та, что с вальком, не убежала. Она видела, что «демон» корчится от боли и его руки дрожат. И эти руки были слишком белыми и нежными для врага.– Откуда пришел? – спросила она громче и жестче. Голос у нее был низкий, прокуренный дымом очагов.

Андрей поднял на нее глаза. Мир двоился. Боль отступала, оставляя за собой эхо перевода.Откуда… Ото-куда… Путь.– Из леса, – хрипло сказал он. И попытался сформулировать фразу, используя архаизмы, которые всплывали в памяти из уроков литературы. – Я… странник. Ищу крова.

Его произношение было чудовищным, с жутким «будущим» акцентом, но смысл дошел.Женщина опустила валёк. Она посмотрела на его одежду, на его странную обувь, покрытую грязью. Взгляд задержался на металлической "собачке"молнии его куртки. Блеск металла.Жадность боролась в ней со страхом. Но больше всего в её взгляде была усталость. Усталость человека, который всю жизнь выживает.

– У нас нет лишнего хлеба, чужак, – сказала она. – Но если ты не принес болезнь и у тебя есть руки… дрова сами себя не наколют.

Андрей кивнул, поднимаясь из грязи.– Руки есть, – сказал он, стараясь не упасть от головокружения. – Я отработаю.

Он шагнул на мостки. Контакт состоялся. Но Андрей чувствовал: это не гостеприимство. Это сделка. В этом мире, где царят голод и навоз, бесплатно ничего не бывает.

Вдова Милада

Река текла лениво, но под серой, маслянистой пленкой воды чувствовалась скрытая мощь.Женщины начали собираться. Одна из них – самая молодая, курносая девчонка лет шестнадцати, видимо, засмотревшись на "синеногого пришельца", неловко дернула тяжелую плетеную корзину с мокрым бельем.

Корзина, стоявшая на краю скользких, покрытых зеленой слизью мостков, качнулась. Девчонка вскрикнула, попыталась схватить ручку, но промахнулась. Плетенка накренилась и с глухим «плюх» соскользнула в ледяную воду.Течение тут же подхватило её. Ткань, набухшая от воды, тянула на дно, а сама корзина – ценнейший предмет быта, на плетение которого уходили дни – поплыла прочь от берега.

– Дура безрукая! – рявкнула старшая женщина с вальком. – Лови! Уплывет!

Девчонка замерла, прижав руки ко рту. В воду лезть никто не хотел. Ноябрь. Купание в такой воде – это пневмония, а пневмония здесь – это приговор.

Андрей не думал. Сработал рефлекс цивилизованного человека: видишь падающее – лови.Он был ближе всех к краю. Мокрые кеды заскользили по доскам. Он сделал выпад, едва удерживая равновесие, и рухнул на колени, выбрасывая руку вперед. Пальцы обожгло холодом, когда он погрузил их в воду по локоть.Он успел ухватить край корзины в тот момент, когда она уже начала тонуть.

Тяжесть была неимоверная. Мокрое домотканое полотно весило как свинец.– Ы-ы-ых… – выдохнул он, упираясь свободной рукой в гнилую доску. Спину прострелило болью, но он дернул.

Корзина с хлюпаньем и потоками воды вернулась на мостки. Андрей отпустил её и без сил повалился на спину, тяжело дыша. Рука мгновенно покраснела, а потом начала синеть. Он не чувствовал пальцев.

На мостках повисла тишина. Слышно было только, как капает вода с возвращенного добра.

Женщина с вальком подошла к нему. Она смотрела на него сверху вниз. В её взгляде смешалось удивление и презрение.– Ты зачем в воду полез, странный? – спросила она. – Живот намочил. Застудишь нутро – помрешь. Из-за тряпок-то.

Андрей сел, растирая онемевшую руку. Зубы начали выбивать дробь.– Инстинкт, – пробормотал он. Мозг с трудом перевел это понятие. – Руки… сами делают. Голова потом думает.

Женщина хмыкнула. Она наклонилась, подняла корзину (легко, как пушинку – вот она, сила привычки к физическому труду) и сунула ее в руки провинившейся девчонке.Потом снова повернулась к Андрею.– Блаженный, – констатировала она. В её голосе не было злобы. К юродивым, дурачкам и умалишенным на Руси (или в том, что станет Русью) всегда относились со смесью жалости и мистического уважения. Обидишь дурачка – боги накажут. – Точно блаженный. Чистый, бритый, в воду лезет, говорит чудно.

– Я не блаженный, – попытался возразить Андрей, поднимаясь. Ноги тряслись от холода. – Я замерз. И голоден.

Она смерила его оценивающим взглядом. Высокий, кости широкие, вроде бы мужчина… Но кожа на лице белая, безветренная. Ладони (она успела заметить) мягкие, без мозолей. Значит, работать не умеет. Меча нет. Глаза бегают, но злобы в них нет – только страх и растерянность.Бесполезный. Но и неопасный.

– Как звать тебя, лесной человек?– Андрей.– Андрий… – покатала она имя на языке. – А я Милада. Вдова.

Она произнесла "вдова"как титул. Или как предупреждение: "Мужика в доме нет, защитить некому, но и указывать мне никто не станет".

– Слушай меня, Андрий, – сказала она деловито, отжимая подол юбки. – В дом я тебя не пущу. Там дети, и вообще… Негоже. Мужики засмеют, скажут – полюбовника с реки притащила. А вот хлев есть.

Андрей кивнул. Хлев. Четыре стены, крыша, животные. Тепло. Для человека, который чуть не умер под елкой, это звучало как "пятизвездочный отель".– Согласен.

– Не спеши, – сузила глаза Милада. – Хлев еще заработать надо. У меня колода осиновая лежит не колотая уже неделю. Сосед обещал помочь, да запил, пес шелудивый. Наколешь дров – пущу ночевать и похлебки дам. Не наколешь – пойдешь дальше своей дорогой. Дармоедов я не кормила и кормить не стану.

Это было честно. Жестоко, но честно.– Договорились, – сказал Андрей.

– Иди за нами. И не отставай. Если упадешь – тащить не будем.

Они двинулись вверх по склону. Женщины шли легко, неся тяжелые корзины на плечах или бедрах. Андрей плелся сзади, скользя на грязи в своих скользких кедах.Ветер пронизывал мокрую куртку насквозь. Синтетика, которая должна была греть, намокнув, превратилась в ледяной панцирь.

Он смотрел в спину Миладе. Её волосы, цвета перезревшей соломы, были убраны под простой платок, но тяжелая коса спускалась до поясницы. На ней было что-то вроде длинной рубахи (поневы?) из грубой шерсти и домотканая юбка поверх. Одежда серая, невзрачная, пахнущая золой.Но шла она прямо, не сгибаясь под ношей.

«Сколько ей? – думал Андрей, пытаясь отвлечься от холода. – Двадцать пять? Тридцать? Выглядит на сорок. Морщины у глаз, кожа обветренная. Жизнь здесь изнашивает людей быстрее, чем плохая смазка двигатель».

Они поднялись в деревню.Вблизи она выглядела еще хуже. Запах навоза ударил в нос с новой силой. Собаки – тощие, лохматые волкодавы – выскочили из-за углов, заливаясь лаем.Милада шикнула на них, даже не оборачиваясь, и псы отступили, продолжая ворчать.

Двор вдовы был на краю. Покосившийся плетень, лужа посередине двора, в которой деловито копошилась свинья с длинной щетиной. Дом – низкая изба, вросшая в землю по самые окна. Маленькие оконца были затянуты чем-то мутным (бычий пузырь?), стекла здесь не знали.

Справа от дома стоял сруб похуже – тот самый хлев.Милада скинула корзину на крыльце. Повернулась к Андрею.Она указала на здоровенный, сучковатый чурбан, валявшийся у стены, и воткнутый в него колун.Топор был ужасен. Кривая, плохо оструганная рукоять, само лезвие ржавое, щербатое, прикручено к топорищу какими-то жилами и кожаными ремнями.

– Вон дрова, – кивнула она на кучу бревен. – Наколешь на растопку на два дня – будет тебе еда.

Она смотрела на него с вызовом. Славянская женщина, привыкшая все тянуть на себе, проверяла «блаженного». Есть ли в нем хоть капля мужской пользы, или он только для смеха годится.

Андрей подошел к колоде. Руки его не чувствовали дерева. Он попробовал вытащить топор. Тот застрял. Пришлось навалиться весом.Топор поддался. Он был тяжелым. Килограмма два с половиной плохой, сырой стали.

– Я справлюсь, – сказал он, стараясь, чтобы зубы не стучали.Милада усмехнулась – коротко, уголком рта.– Ну-ну. Посмотрим. Собаку я привяжу, чтобы не порвала. А ты работай. Замерзнешь – маши быстрее.

Она ушла в дом, плотно прикрыв за собой низкую дверь. Из щелей тут же потянуло дымом.Андрей остался один на один с горой бревен, тупым топором и V веком нашей эры. Он поднял инструмент. Это был не фитнес-зал. Это был экзамен на право жить.

Хлев и статус

Руки больше не принадлежали ему. Это были два пульсирующих сгустка боли. Андрей с трудом разогнул пальцы, выпуская топорище. Топор с глухим стуком упал на щепки. Куча дров получилась жалкой. В его мире, где существовали бензопилы и гидравлические колуны, над такой «работой» посмеялся бы даже подросток. Половина поленьев была не расколота, а искромсана, размочалена ударами тупого лезвия. Но их было достаточно, чтобы протопить печь один раз.

Дверь избы скрипнула. На порог вышла Милада. В руках она держала глиняную миску, от которой шел пар. Андрей шагнул к ней, ведомый запахом вареной репы, как зомби. Но женщина выставила руку вперед, останавливая его.

– Куда прешь? – голос был усталым и равнодушным. – Я же сказала: в дом не пущу. Обувку портишь, грязи натащишь. Она кивнула в сторону низкого, темного строения справа. – В хлев иди. Там сухо. Скотина надышала, не замерзнешь. А это… – она протянула миску. – Держи. Заслужил.

Андрей взял глиняную плошку. Она была горячей, шершавой, тяжелой. – Спасибо, – выдавил он. – Утром воды натаскаешь, – бросила она напоследок и скрылась за дверью. Щелкнул засов.

Он остался один в темноте двора. Ветер завывал, раскачивая пустые ветки старой ивы. Свинья в луже хрюкнула и затихла. Андрей подошел к двери хлева. Она держалась на одной кожаной петле и подпиралась палкой. Он убрал подпорку и шагнул внутрь.

Удар по обонянию был таким сильным, что он чуть не выронил миску. Пахло концентратом жизни. Азот, аммиак, мокрая шерсть, перепревшая солома и сладковатый, тошнотворный запах теплого навоза. После стерильного холода улицы этот воздух казался густым, как кисель. Его можно было резать ножом.

– Санитарные нормы вышли из чата, – пробормотал Андрей, но тут же добавил: – Зато здесь плюс десять. Минимум.

В темноте что-то шумно вздохнуло. Андрей пошарил рукой по стене, пока глаза привыкали к мраку. Хлев был крошечным. Половину занимала корова – костлявая, низкорослая, с боками, облепленными засохшей грязью. В углу, на жердочке, спали куры. Андрей нашел охапку сена в углу, подальше от коровьего зада, и рухнул туда.

Первым делом – еда. В миске было варево. Серая вода, куски разваренной репы, немного лебеды и… о чудо… крошечный кусочек сала, плавающий сверху, как айсберг надежды. Ложки не было. Андрей поднес миску к губам и начал пить. Горячая жидкость обожгла гортань, провалилась в пустой желудок, вызывая мгновенный спазм блаженства. Он пил жадно, давясь, вылавливая пальцами куски репы и запихивая их в рот. Никаких специй. Никакой соли. Вкус земли и пресности. Но для его организма это была амброзия. Глюкоза пошла в кровь.

Вылизав миску до блеска, он откинулся на сено. «Я поел. Я в тепле. Я жив».

Корова повернула голову, жуя жвачку, и шумно выдохнула в его сторону. Теплый пар обдал лицо. – Привет, подруга, – шептал Андрей, чувствуя, как веки наливаются свинцом. – Надеюсь, ты не храпишь.

Он попытался устроиться поудобнее, зарывшись в солому. Его современная одежда – синтетика и джинс – начала впитывать запахи хлева. Завтра он будет вонять так же, как эта корова. Но спать ему не дали.

Сначала это было легкое ощущение ползания по шее. Андрей дернул плечом. "Сено колется", – подумал он. Потом зачесалось под мышкой. Потом в паху. Потом снова на шее, но уже настойчиво, с легким уколом. Он сунул руку за ворот флиски и нащупал что-то маленькое, твердое, перебирающее лапками. Сдавил пальцами. Хрустнуло.

Андрея пробил холодный пот, не имеющий отношения к температуре воздуха. Вши. Здесь, в этом сене, в этом хлеву, их были легионы. Бельевые вши, блохи, клещи – целый микрокосмос паразитов, которые ждали свежую, тонкую, вымытую с гелем для душа кровь человека XXI века.

– Черт… – он вскочил, начал отряхиваться, но это было бесполезно. Они уже были на нем. Его кожу, не привыкшую даже к грубой шерсти, начали грызть. Это был не один укус комара. Это был зуд, который сводил с ума. Хотелось содрать с себя кожу.

Он сел, обхватив колени руками, и начал чесаться. Яростно, до крови раздирая ногтями чистую кожу. В этот момент на него навалилась депрессия. Черная, липкая, как грязь во дворе. Он – Андрей Вершинин. Главный агроном крупного холдинга. У него диплом с отличием. Он знает, как рассчитать формулу NPK для гидропоники. Он читал Кафку и смотрел "Интерстеллар". И вот он сидит в куче навоза, прижимаясь к корове, чтобы согреться, и его заживо жрут насекомые.

В голове всплыло слово, которое бросила Милада: «Примак». Примак. В традиционной славянской культуре – это дно. Мужчина должен приводить жену в свойдом. Если он идет в дом к жене (или к женщине), значит, он – нищий. Неудачник. Отрезанный ломоть. У него нет прав. У него нет голоса. А он даже не муж. Он бродяга, которого пустили в хлев из жалости за кусок хлеба. Здесь, в V веке, социальный статус – это всё. И сейчас его статус был ниже, чем у волкодава, который лаял на улице. Собака охраняет дом – она полезна. А он?

– Я никто, – прошептал Андрей, убивая очередную вошь на запястье. – Ноль. Биологическая единица.

Он не спал. Он проваливался в тяжелое забытье на полчаса, просыпался от зуда, чесался, снова проваливался. Сны были кошмарными – огромные насекомые с лицами его бывших коллег пожирали его годовые отчеты.

***

Утро наступило серым квадратом света в щели двери. Андрей открыл глаза. Тело затекло так, что он с трудом разогнулся. Лицо горело – видимо, его искусали даже там. Корова уже не спала, а топталась на месте, ожидая дойки.

– Надо выйти, – мозг работал заторможенно. – Уборная… Где здесь туалет? За углом? Или где присядешь?

Он толкнул дверь плечом. Яркий, безжалостный свет резанул по глазам. Утро было морозным. Иней покрыл грязь, сделав её твердой и хрустящей. Воздух звенел.

Андрей вышел на середину двора, щурясь и ежась. Его дорогая куртка была в навозе и соломе. За низким плетнем, отделявшим двор Милады от улицы, стояли двое мужиков. Местные. Один – низкий, коренастый, с бородой лопатой, похожей на кусок свалявшейся пакли. Одет в овчинный тулуп мехом внутрь. Второй – повыше, рябой, с лицом, изуродованным следами оспы. Рябой. Тот самый сосед, которого вчера ругала Милада.

Они опирались на жерди забора и лениво жевали лук, наблюдая за Андреем, как зрители в зоопарке.

– Гляди, Вышата, – громко, не стесняясь, сказал Рябой, сплювывая луковую шелуху. – Вдовий выблядок вылез. Вышата (бородатый) хмыкнул густым басом: – Ишь, чистый какой был вчера. А теперь – как черт из табакерки. Весь в дерьме.

Они говорили на том же древнем наречии, но Андрей уже не морщился от боли. Нейросеть мозга адаптировалась. Он понимал каждое слово. И каждую интонацию. Это было не просто любопытство. Это была агрессия. Агрессия стаи к чужаку, который зашел на их территорию. И к мужчине, который проявил слабость.

Андрей посмотрел на них. Ему хотелось ответить дерзко. Сказать что-то вроде: «Пошли вон, уроды». Но он вспомнил волка. Вспомнил, как много сил забирает «взгляд». И вспомнил свои трясущиеся от голода руки. Сейчас не время.

– А ну, примак! – крикнул Рябой, видя, что Андрей молчит. – Покажи зубы! Али Милада тебе их выбила, чтоб не кусался? Мужики загоготали. Смех был грубый, утробный. – Ты ей хоть подол-то задрал, убогий? – продолжал Рябой, перегибаясь через плетень. – Или у тебя там… – он сделал неприличный жест рукой, – как у младенца, только прутик?

Андрей стиснул кулаки. Гнев – холодный, цивилизованный гнев – начал подниматься в груди. Он знал биомеханику удара. Он мог бы… Нет. Их двое. Они сильные, сытые (относительно) и с ножами на поясах. Он слаб, истощен и безоружен. Если он кинется – его забьют ногами в эту мерзлую грязь, и никто не заступится. Милада только спасибо скажет, что от нахлебника избавили.

Он заставил себя разжать кулаки. "Ниже собаки,"– напомнил он себе. – "Твой статус – пыль".

– Мир вам, добрые люди, – тихо сказал он, глядя чуть ниже их глаз (прямой взгляд – вызов). И отвернулся, направляясь к бочке с водой, чтобы умыться.

– Тьфу! – смачно плюнул Рябой ему вслед. Плевок упал в сантиметре от "кеда". – Баба. Тряпка. Милада дура, что такого в дом пустила. Он и навоз не вынесет, надорвется.

Мужики потеряли к нему интерес. Слабый не заслуживал даже долгой травли. Они отвернулись, обсуждая какую-то сломанную оглоблю.

Андрей зачерпнул ладонями ледяную воду. Окунул лицо. Вода обожгла, смывая остатки сна и унижение. Под водой, в темноте закрытых век, он улыбнулся. Злой улыбкой. «Смейтесь, пока смеется. Вы не знаете, кто я. Вы видите тряпку. А я вижу, что у тебя, Рябой, грыжа на шее и зубы гнилые. А у тебя, Вышата, топор тупой. Я научу вас уважению. Но не сегодня. Сначала я должен выжить».

Он поднял голову. Из дома вышла Милада с пустыми ведрами. – Чего встал, примак? – крикнула она. – Воду из реки носи! Скотина пить хочет.

Андрей вытер лицо рукавом. – Иду, хозяйка.

Он взял ведра. Тяжелые, деревянные, с железными обручами. Его первый день в аду начался.

Черная изба

Дверь отворилась тяжело, со скрипом кожаных петель, выпустив наружу клуб плотного, сизого пара. Андрей перешагнул высокий порог, таща в каждой руке по ведру ледяной воды из реки.

Первое, что он почувствовал, было не тепло. Это был удар. Как будто ему в лицо швырнули горсть горячего пепла.

Андрей закашлялся, давясь воздухом, который состоял из воздуха только наполовину. Остальное было смесью угарного газа, сажи, испарений человеческих тел и прогорклого жира. Слезы брызнули из глаз мгновенно, застилая обзор. – Твою мать… – прохрипел он, опуская ведра на глинобитный пол. Вода плеснула через край.

Он инстинктивно присел на корточки. Внизу, у самого пола, воздух был чуть прозрачнее. Закон физики: горячий газ поднимается вверх. – Закрывай! – рявкнул откуда-то из ядовитого тумана голос Милады. – Тепло выпускаешь!

Андрей толкнул дверь ногой. В избе воцарился сумрак. Единственным источником света был открытый очаг – куча камней посредине жилища, на которых плясал огонь. Окон не было видно – маленькие прорези в стенах (волоковые оконца) были задвинуты досками, чтобы сберечь жар.

Это была классическая «курная изба». Жилье, где дым не уходит в небо, а живет вместе с людьми. Он поднимается под потолок, висит там плотной черной тучей, остывает, опускается ниже и только потом, нехотя, выползает через дверь или специальные отверстия. Стены были не просто темными. Они были покрыты слоем блестящей, маслянистой сажи, похожей на деготь.

– Дышите… чем вы дышите… – прошептал Андрей, вытирая слезы рукавом грязной флиски. – Это же газовая камера. ПДК превышен в сотни раз.

В углу, на широкой лавке, кто-то зашевелился. Андрей пригляделся. Дети. Двое. Мальчик лет пяти и девочка чуть старше. Они сидели, прижавшись друг к другу, укутанные в тряпье. Их лица в отсветах огня казались масками: бледная кожа и темные круги под глазами. Девочка зашлась в кашле. Звук был страшным – влажным, булькающим, надрывным. Кашель курильщика с сорокалетним стажем, исходящий из детской груди. Мальчик сидел тихо, глядя на огонь. У него были красные, воспаленные веки – хронический конъюнктивит от постоянного дыма.

– Принес? – Милада вынырнула из дымной пелены. Она стояла у очага, помешивая варево в котле. Ее глаза тоже были красными и постоянно слезились, но она, кажется, этого уже не замечала. Она привыкла щуриться. Вся ее жизнь была одним сплошным прищуром сквозь копоть.

– Принес, – Андрей поднялся, стараясь не выпрямляться в полный рост – там, наверху, дышать было нечем. – Милада, как вы здесь живете? Это же смерть.

– Не каркай, – она сплюнула на пол. – Живем как люди. В тепле. Лей в чан, да поаккуратнее.

Андрей поднял ведро. Пока он выливал воду, он лихорадочно анализировал увиденное. Дым ест глаза. Копоть забивает легкие. Продукты неполного сгорания – канцерогены. Угарный газ (CO) медленно убивает мозг, вызывая вялость и головные боли. Те дети на лавке – они не просто тихие. Они отравленные. У них гипоксия.

– Это можно исправить, – сказал он, ставя пустое ведро. Голос прозвучал тверже, чем он ожидал. – Я могу сделать так, что дыма не будет.

Милада замерла с черпаком в руке. Она посмотрела на него как на идиота. – Дыма не будет? – переспросила она с ядовитой усмешкой. – А огонь ты, колдун, холодным сделаешь? Или дрова заговоренные принес? Нет огня без дыма, дурень.

– Дым будет уходить, – Андрей показал рукой вверх. – На улицу. Через трубу. Сразу от очага. А тепло останется здесь. В камнях.

Вдова фыркнула и отвернулась к котлу. – Много ты понимаешь, примак. Дед мой так жил, отец жил. Сделаешь дыру в крыше – тепло уйдет вместе с дымом. Дрова нынче дороги, лес рубить – силу надо иметь, а у тебя руки дрожат. Выстудишь избу – дети замерзнут. Мороз, он злее дыма. Дым только глаза ест, а холод душу вынимает.

Она говорила аксиомами своего мира. Для неё тепло было абсолютной ценностью. Дым был ценой, которую платили за жизнь зимой. Дым пропитывал дерево, спасая его от гниения и жучков. Дым сушил одежду. Дым был злом, но злом необходимым.

Девочка на лавке снова закашлялась. На этот раз долго, до рвотных спазмов. Милада метнулась к ней, постучала по спинке, дала напиться из ковша. Когда она повернулась обратно, в ее глазах стояла тоска. Тоска матери, которая знает, что её ребенок слаб, и ничего не может с этим сделать.

Андрей понял: спорить бесполезно. Нужно бить по больному. Он подошел ближе к очагу, игнорируя жар. – Слышишь, как она кашляет? – тихо спросил он. – Это не хворь из леса. Это копоть. У неё внутри все черное, как эта стена. Она не переживет зиму, Милада. Задохнется.

Вдова побледнела под слоем сажи. Она резко развернулась, наставляя на него черпак, как оружие. – Замолчи! Не накликай беду! Я тебя пустила, а ты мне детей хоронить вздумал?!

– Я не хороню. Я спасти хочу. Андрей смотрел ей в глаза. – Я умею. Я не просто дрова колоть горазд. Я знаю, как движется воздух. Я построю тебе… печь. Не эту кучу камней. Настоящую. С трубой. С заслонкой. – С чем? – не поняла она слова "заслонка". – С дверью для дыма. – Андрей импровизировал. – Послушай меня. Когда огонь горит – дым уходит в небо. Когда прогорит – я закрываю дыру. И тепло остается здесь. В доме будет чисто. Твоя дочь перестанет кашлять.

Милада опустила черпак. Она колебалась. Страх перед переменами боролся с надеждой. – Ты врешь, – сказала она, но уже без уверенности. – Ни у кого нет трубы. У старосты нет. У князя в городе и то дымник просто в крыше. Ты умнее князя?

– Там, откуда я пришел, так живут все, – соврал Андрей. Не объяснять же ей про центральное отопление. – Дай мне глину. И два дня. Если станет холодно – выгонишь меня на мороз.

Она молчала минуту, глядя на детей. Потом перевела взгляд на свои руки, черные от въевшейся сажи. – Глина у ручья, – наконец буркнула она. – Синяя, жирная. Песок сам ищи. Но если печь треснет или избу спалишь… Она не договорила. Просто выразительно посмотрела на тяжелый ухват, стоявший в углу.

– Договорились, – кивнул Андрей. Он вышел из избы, жадно глотая холодный, свежий воздух. Легкие горели. Первая технологическая революция началась. Ему предстояло вспомнить, как выглядит "Дымоход"и "Русская печь"в разрезе, имея в распоряжении только свои руки и школьные знания физики за восьмой класс.

Ресурсы под ногами

Ветер у реки был злее, чем в деревне. Он разгонялся над водой, как на взлетной полосе, и бил наотмашь, пробираясь под одежду.

Андрей стоял на коленях в бурой жиже у самой кромки воды. В руках у него было «орудие труда» – расщепленная лопаточная кость какой-то крупной скотины, примотанная жилами к короткой палке. Местные называли это «копалкой». Для человека, привыкшего к эргономичным лопатам «Fiskars», работа этим инструментом была сущей пыткой.

– Слой дерна… Потом суглинок… – бормотал Андрей, вгрызаясь костью в откос берега. – Глубже. Нужно глубже.

Он искал не просто грязь. Грязи здесь было по колено. Ему нужен был строительный материал. Обычная земля в печи растрескается и высыпется. Ему нужна была глина. Причем глина правильная – «жирная», пластичная, с минимальным содержанием песка. А песок, наоборот, нужен был отдельный – чистый, речной, кварцевый, как «отощитель» и наполнитель для раствора.

Андрей чувствовал себя геологом на чужой планете. Его мозг, разогнанный стрессом и нейропластичностью, фиксировал мельчайшие изменения цвета почвы. Вот рыжая полоса – оксид железа. Плохо, будет плавиться. Вот серая прослойка – ил. Слишком много органики, сгорит, даст поры.

Сзади, с обрыва, донеслось гоготание. Андрей не обернулся. Он знал, кто это. Те же лица, та же «культурная программа». – Глянь, Вышата! Примак наш совсем умом тронулся. Грязь месит! – Точно баба, – отозвался бас. – Горшки лепить собрался? Или куличики, как дитя малое? Эй, убогий! Червяков копаешь, рыбу удить? Так лед скоро встанет!

Мужики стояли наверху, просто жуя травинки. Для них мужчина, копающийся руками в глине – это нонсенс. Мужчина пашет, рубит, охотится или воюет. В грязи возятся бабы, когда мажут стены, или дети. Или рабы. Андрей идеально вписывался в категорию «раб-дурачок».

Он стиснул зубы, подавляя желание ответить. «Смейтесь. Смех продлевает жизнь. Но моя печь продлит её лучше».

Наконец кость с влажным чваканьем вошла во что-то плотное и вязкое. Андрей вывернул пласт. Срез заблестел на скупом солнце синевато-сизым отливом. – Ага… – выдохнул он.

Кембрийская? Нет, просто юрская глина. Синяя. Самая тугоплавкая из доступных здесь. Он отломил кусок. Холодный, скользкий, как кусок сливочного масла. Сжал в кулаке. Глина послушно приняла форму пальцев, сохранив каждый отпечаток кожной линии. Это был первый тест. Пластичность.

– Эй, ты ее есть будешь? – крикнул сверху Рябой. – Милада совсем не кормит? Навоза добавь, сытнее будет!

Андрей действительно поднес кусок глины ко рту. Но есть не стал. Он откусил крошечный кусочек, с горошину, и начал растирать его передними резцами. Лица мужиков наверху вытянулись. Шутки смолкли. Смотреть на то, как взрослый мужик с серьезным видом жует землю, было уже не смешно, а жутковато. – Точно, бесноватый… – донеслось сверху.

Андрей закрыл глаза, сосредотачиваясь на ощущениях. На языке не должно быть вкуса соли (солончак испортит кладку). На зубах не должно быть скрипа. Скрип означает песок. Если глина скрипит, она "тощая". Если она тает во рту, как масляный крем, обволакивая эмаль – она "жирная".

Его рот наполнился вкусом сырости и минералов. Скрипа почти не было. Гладкая, вязкая паста. – Жирная, – констатировал он, сплевывая жижу в воду и прополаскивая рот ледяной водой. – Идеально. Теперь отощитель.

Он передвинулся ближе к воде, где течение намыло небольшую косу. Там песок был серым, промытым. Андрей зачерпнул горсть. Крупное зерно, угловатое (хорошо для сцепления), без ила. Кварц. Полевой шпат. Он снова сунул щепотку в рот. Хрустнуло так, что отдалось в ушах. – Чистый.

Андрей встал, вытирая мокрые, покрасневшие руки о штаны. Глину он нашел. Теперь предстояло самое трудное – транспортировка. У него не было тачки. Были только плетеные короба, которые дала Милада, и кусок старой шкуры.

Он начал рубить пласты глины, укладывая их в короб. Каждый кусок весил килограммов пять. Короб наполнился быстро. Андрей попробовал поднять его. Спина отозвалась протестующим скрипом. Килограммов сорок. А нужно таких коробов десять. Минимум. Плюс песок.

– Вот и фитнес, Андрей Игоревич, – зло усмехнулся он. – Становая тяга в условиях дикой природы. Подход первый.

Он взвалил короб на спину, согнувшись под тяжестью. Влажная глина давила на плечи, жижа текла сквозь прутья на куртку. Андрей сделал шаг. Ноги в кедах поехали по склону. Он упал на одно колено, но удержал груз. Встал. Сделал еще шаг.

Сверху больше не смеялись. Варвары уважали силу и упорство. Мужики молча смотрели, как странный примак, похожий на вьючное животное, прет в гору груз, под которым и лошадь бы споткнулась.

Когда Андрей, шатаясь и хрипя, поднялся наверх и прошел мимо них, Рябой сплюнул, но уже без веселья. – Упертый, – процедил он сквозь зубы. – Глину жрет, тяжести таскает. Жить, видать, хочет сильно. – Надопвется, – буркнул Вышата. – Пупок развяжется. Не жилец.

Андрей прошел мимо, не глядя на них. Он смотрел под ноги, считая шаги до двора Милады. 340… 341…Глина была не просто грязью. В его голове уже выстраивалась кристаллическая решетка будущего раствора. Силикаты, алюминаты, вода. Правильная пропорция – один к трем. Он замешает этот раствор ногами, потому что лопаты нет. Он добавит шерсть и солому – древнейший композит, фибробетон V века. Он построит эту чертову печь. Даже если ему придется перетаскать этот берег по камушку. Потому что холодная ночь была слишком близко.

Технология Трубы

В центре двора чавкало. Звук был ритмичным, влажным и, если честно, непристойным. Андрей топтался босыми ногами в старом дырявом корыте, превращая глину, песок и воду в однородную серую массу. Его ноги, посиневшие от холода, уже не чувствовали температуры. Они стали просто инструментами – бетономешалкой на биоприводе.

Милада сидела на крыльце, держа в руках старый, поеденный молью шерстяной платок и нож. – Режь мельче, – командовал Андрей, не останавливаясь. – Как лапшу. По сантиметру.

Она с сомнением посмотрела на тряпку. В этом мире, где ткань ткали месяцами, а шерсть стригли раз в год, уничтожать вещь было кощунством. – Добрая шерсть еще… – проворчала она. – Можно было носки связать. А ты в грязь… – Это не грязь, Милада. Это композит.

Слово «композит» она пропустила мимо ушей, но нож послушно заскрипел по шерсти. – Кидай! – скомандовал Андрей.

Милада бросила горсть обрезков в корыто. Андрей добавил туда же рубленую солому из хлева. Он продолжил танец. Глина с чавканьем поглощала добавки. Это была примитивная, но эффективная инженерия. Глина при высыхании сжимается. Если она чистая – она треснет. Трещины пропустят дым и искры. Искра на соломенной крыше – и деревни нет. Шерсть и солома работали как арматура в бетоне. Они работали на растяжение, удерживая структуру.

– Готово, – выдохнул Андрей, выбираясь из корыта и пытаясь оттереть ноги пучком сухой травы. – Теперь скелет.

Он подошел к куче ивовых прутьев, которые нарезал утром. Они были гибкими, свежими. Прямо на земле он начал плести. Это напоминало огромную корзину без дна. Цилиндр диаметром сантиметров тридцать. Потом – расширяющийся конус (дымосборник), похожий на воронку.

Милада подошла ближе. В её глазах страх боролся с женским любопытством. – Это что за верша? – спросила она. – Рыбу ловить собрался? Так дна нет. – Рыбу мы потом поймаем. Этим мы будем ловить дым.

Андрей поднял плетеный каркас. – Смотри. Мы поставим этот «зонт» над твоим очагом. Широкой частью вниз. А узкую трубу выведем через крышу на улицу. Потом всё это обмажем той глиной с шерстью. Снаружи и внутри. Глина высохнет на прутьях, станет камнем. Огонь пойдет вверх, по трубе.

Вдова покачала головой, скрестив руки на груди. – Дурак ты, Андрий. Тепло – оно живое. Оно, как вода, растекается. Если ты сделаешь дыру в небе, тепло туда и улетит. Как птица. Останемся мы с холодной печкой и с дыркой в крыше. Зимой нас снегом засыплет.

Андрей вздохнул. Объяснять термодинамику и аэродинамику женщине V века было сложнее, чем защищать диссертацию. Ей нужны были образы. Простые, как топор.

– Милада, – он сел на корточки и прутиком нарисовал на земле схему. – Представь, что воздух – это вода. Только очень легкая. – Воздух пустой, – возразила она. – Нет. Вспомни, когда ты стоишь в реке. Течение толкает тебя? – Толкает. – Вот. Горячий воздух – он как пузырь в воде. Он всегда хочет всплыть. Он бежит вверх быстрее, чем холодный. Это называется тяга. Если мы дадим ему дорогу – трубу – он рванет туда, как конь в галоп. Он утащит за собой весь дым, всю черноту.

Он ткнул прутиком в землю. – Дым улетит. Да, и часть жара улетит. Ты права. Но! Он поднял палец. – Камни очага нагреются. Глиняная труба нагреется. Она будет горячей, Милада. И она будет греть дом, как огромный теплый камень. Но самое главное…

Андрей нашел плоский, тяжелый кусок сланца (или просто плоский булыжник), который присмотрел заранее. – Вот это. – Камень? – удивилась она. – Заслонка. Вьюшка. Он приложил камень к узкому горлу плетеной трубы. – Когда дрова прогорят и останутся только красные угли, которые не дымят… я закрою трубу этим камнем. Наглухо. Андрей посмотрел ей в глаза. – Путь наверх будет закрыт. Тепло попытается убежать в небо, но ударится в камень и останется в доме. И оно будет жить здесь до утра. Никакого сквозняка. Никакого дыма. Только чистый жар.

Милада молчала долго. Она переваривала услышанное. Образ «пойманного тепла», которое бьется в закрытую трубу и остается греть детей, зацепил её. – А если прутья загорятся внутри глины? – вдруг спросила она. Агроном мысленно поставил ей «пятерку» за инженерное мышление. – Они и сгорят, – кивнул он. – Там, где жар самый сильный. Но к тому моменту глина уже станет керамикой. Твердой, как черепок горшка. А прутья оставят внутри пустоты. Воздух в этих пустотах будет держать тепло еще лучше. Это… как мех у волка. Греет не шерсть, греет воздух между шерстинками.

Она посмотрела на корыто с глиной, на странную «корзину», на решительное лицо этого чужака. Ей было страшно. Ломать крышу – это безумие. Скоро зима. Если не получится, они замерзнут. Но потом она вспомнила утренний кашель дочери. Тот самый, со свистом.

Милада решительно вытерла руки о фартук. – Ладно, – сказала она глухо. – Ломай. Но если застудишь дом… я тебя сама этой вьюшкой пришибу, когда спать ляжешь. И не посмотрю, что ты мужик.

Андрей улыбнулся. Это была не улыбка "примака". Это была улыбка прораба, получившего подряд. – Неси лестницу, хозяйка. Будем делать дыру в небе.

Ожидание

Тишина в доме была страшнее дыма. Обычно изба жила: трещал огонь, шипела вода на камнях, гудел сквозняк. Теперь изба была мертвой. Очаг был вычищен до основания. На его месте возвышался монстр.

Глиняная конструкция, похожая на толстую, неуклюжую шею жирафа, уходила вверх, пронзая соломенную крышу. Андрей вымазал ее на славу – гладко, жирно, не жалея рук. В полумраке влажная глина блестела, как шкура земноводного.

В доме было холодно. Страшно холодно. На улице стоял ноябрьский «плюс один», переходящий в ночной минус. Но в избе, из-за огромной массы сырой, испаряющей влагу земли, царил промозглый склеп. Пар изо рта шел гуще, чем на улице.

– Третий день… – прошептала Милада. Она сидела на лавке, закутавшись во все шкуры и тряпки, которые были в доме. Дети – живой клубок под овчиной – жались к ней. Дочь кашляла, и каждый звук в холодном воздухе казался ударом молотка. Милада посмотрела на Андрея. В её взгляде больше не было надежды. Только глухая, животная ненависть матери, которая позволила чужаку заморозить своё гнездо. – Третий день мы мерзнем, примак. Дети синие. Если к вечеру не затопим… я эту твою бабу из глины развалю. И тебя вместе с ней.

Андрей не ответил. Он ходил вокруг печи, как шаман вокруг идола. Он ощупывал глину. Трогал швы. Поверхность подсохла и посветлела, стала твердой, как дерево. Но это было обманчиво. Внутри, в толще "сэндвича"из прутьев и самана, могла оставаться вода. Если он разведет большой огонь сейчас, вода закипит. Пар разорвет глину изнутри. Взрыв – и конструкция осядет грудой черепков. Если не разведет – глина промерзнет ночью. Вода превратится в лед, расширится, и печь покроется сетью трещин. Эффект тот же. Он балансировал на лезвии ножа.

– Еще немного, – хрипло сказал он. – Влагу отдала. Постучи. Он щелкнул ногтем по боку трубы. Раздался звонкий, сухой звук. Не глухое "бум", а почти керамическое "цок". – Слышишь? Звенит. Кости схватились.

Дверь распахнулась без стука. В избу ворвался клуб пара и запах дыма – нормального, человеческого дыма, которым пахло от одежды гостьи. На пороге стояла Забава. Соседка. Баба она была дородная, с красным, распаренным лицом. В руках она держала берестяной туесок. Пришла якобы соли попросить, а на деле – посмотреть на цирк.

Она оглядела холодную избу, синих детей и странную конструкцию посреди комнаты. И расхохоталась. Смех её был громким, обидным, заполняющим всё пространство.

– Ой, люди добрые! – вытирая слезы, выдохнула она. – Гляньте-ка! Милада себе идола поставила! Она подошла ближе, бесцеремонно тыча толстым пальцем в трубу. – Это что за срам? – Она обернулась к Андрею, ухмыляясь. – Это у тебя такой… стручок, примак? Решил хозяйке показать, какой ты великан, раз в штанах пусто?

Милада под шкурами напряглась, но промолчала. Ей было стыдно. Перед соседкой, перед родом. Она пустила в дом чужака, а он вместо тепла устроил посмешище.

Забава осмелела. Она постучала по трубе кулаком. Андрей вздрогнул. – Не трогай, – процедил он. – Ишь, какой грозный! – хохотнула соседка. – А то что? Рассыплется твой голем? Она серьезно посмотрела на Миладу. – Слушай, подруга. Вали ты это убожество. Ты ж погляди – дырка в крыше! Небо видно! Ты домового выпустила, дура! Счастье улетело, теперь только горе залетит. Очаг должен быть под крышей, чтоб дым дом обнимал, как отец детей. А ты ему горло перерезала.

Забава говорила уверенно. Она транслировала вековую мудрость: «Делай как деды, иначе сдохнешь». – Завтра мороз ударит, – добила она. – Приходи ко мне, Милада, с малыми. Пущу на пол переспать. А этого… – она кивнула на Андрея, – гони. Он порченый. Смертью от него несет. Неживое он лепит.

Андрей подошел к ней. Внутри у него всё дрожало от холода и ярости. Он был на грани. – Иди домой, Забава, – тихо сказал он. – А то что? Ударишь? Андрей посмотрел на её шею. Сальная, толстая складка. – А то я прокляну твой дым, – сказал он, используя то, что здесь понимали лучше всего – суеверие. Нейропластичность подкинула нужную интонацию: глухую, замогильную. – И он не будет уходить. Будет есть твои глаза вечно.

Забава поперхнулась. В глазах «примака» было что-то… волчье. Тот самый взгляд, от которого сбежал зверь в первую ночь. Она отступила, сплюнула через левое плечо. – Тьфу на тебя, колдун. Ишь, зенки вылупил! Она развернулась к двери. – Милада, опомнись! К ночи выгоняй! Иначе всей деревней придем, камнями закидаем!

Дверь хлопнула. Стало тихо.

– Она права, – голос Милады был похож на шелест сухой травы. – Ты нас погубил, Андрий. Зачем я тебя послушала? Старухи говорили: красивый мужик с чужими глазами – это горе.

Андрей провел рукой по холодной глине. Она была ледяной. Но твердой. Три дня. Физика диффузии и испарения. Шерсть внутри должна была сработать как капилляры, выводя влагу. – Не погубил, – сказал он твердо, хотя колени дрожали. – Мы начинаем.

Первый огонь

К вечеру в избе стало тихо, как перед казнью. Андрей подготовил дрова. Не тяжелые, смолистые плахи, от которых жару, как от солнца, но и копоти столько же, а сухой осинник и бересту. Береста – идеальное топливо для старта. Она дает вспышку температуры, мгновенную и яростную.

Милада выгнала детей на улицу, несмотря на мороз. «Если пожар, так хоть они уцелеют», – сказала она, глядя на Андрея с мрачной решимостью. Сама осталась. Встала у двери, сжимая в руке ухват. Она была готова либо защищать очаг, либо добить незадачливого печника.

Андрей присел на корточки перед устьем своего творения. Печь уже не казалась уродливой. Подсохшая глина стала светло-серой, гладкой там, где он затирал её мокрой тряпкой. Она была холодной, как труп. В этом была главная проблема.

Внутри трубы сейчас стоял столб ледяного, плотного воздуха. В физике это называется «воздушная пробка». Этот столб давил вниз, как поршень. Легкий, теплый дым от первой спички не сможет пробить эту пробку. Он ударится об неё и вывалится обратно в комнату. И тогда Милада, увидев дым, решит, что он солгал.

– Не бойся, – сказал Андрей, не оборачиваясь. – Сейчас будет грязно. Но только минуту.

Он чиркнул кресалом. Искра упала на сухой трут. Андрей раздул его, положил в «горнило» и сверху накрыл шалашиком из бересты. Огонь занялся жадно, с треском. Желтые языки лизнули темное нутро печи.

И тут же, как Андрей и рассчитывал, произошло неизбежное. Дым, ударившись о холодный столб воздуха в трубе, клубами повалил наружу. Густой, белый, едкий дым бересты. Он не уходил вверх. Он вытекал в комнату, как пролитое молоко, мгновенно заполняя пространство у пола.

– Обманщик! – вскрикнула Милада. – Ты закупорил дыру! Дыму некуда идти! Он нас задушит!

Она метнулась вперед с ухватом, намереваясь развалить «пробку». – Стоять! – рявкнул Андрей так, что она замерла. В голосе «примака» прорезался металл командира. Он не просил, он приказывал. – Не трогай! Жди! Это физика!

Андрей действовал быстро. Он не стал тушить огонь. Наоборот. Он схватил пучок сухой травы, поджег его прямо в руках и сунул эту горящую «метлу» как можно глубже в устье, прямо в вертикальный канал трубы. Нужно было прогреть сам столб воздуха. Разбить пробку температурой. Сделать воздух в трубе легче, чем в комнате.

Его лицо было в десяти сантиметрах от огня. Жар палил брови. Дым ел глаза нещадно, слезы текли ручьем, в горле першило. – Давай же, сука… – шипел он сквозь зубы. – Архимед, Бернулли, помогайте… Тяга… Где же тяга…

Он чувствовал спиной страх женщины. Она уже кашляла. Еще секунда – и она ударит его ухватом по спине, и эксперимент закончится переломом позвоночника.

Вдруг огонь в его руке дрогнул. Пламя, которое до этого лениво лизало свод печи и вываливалось наружу, внезапно вытянулось. Оно легло горизонтально, словно указывая пальцем вглубь трубы. Послышался звук. Сначала тихий, как шелест сухой листвы. Потом нарастающий. Низкое, утробное гудение. Вух-х-х.

Дым, валивший в комнату, дернулся, остановился и рванул назад. Его всосало в жерло, как в пылесос. В избе стало светлее. Воздух очистился. Огонь внутри загудел. Это была не просто яма с костром. Это была реактивная камера. Труба, прогревшись, создала разницу давлений. Воздух с улицы подсасывало через щели двери, он пролетал через огонь, раскалялся и с ревом уносился в небо, увлекая за собой угар.

Андрей отшвырнул догорающий пучок травы в топку и отполз назад, вытирая черное от сажи лицо. – Работает… – он рассмеялся, закашлявшись. – Работает, черт побери!

Гудение становилось ровным, мощным. «Песня печи». Звук, который в будущем станет символом уюта, но здесь звучал как рык прирученного дракона.

Милада медленно опустила ухват. Она стояла и смотрела. Огонь плясал внутри глиняной пещеры. Дрова трещали. Жар шел. А дыма не было. Над её головой, там, где обычно висело удушливое сизое облако, был чистый воздух.

Она сделала шаг. Протянула руку к боку печи. Глина уже нагрелась. Она не обжигала, она лучилатеплом. Тепло шло не волной, сжигающей лицо, а плотной стеной. – Дым… – прошептала она. – Где дым? – На улице, – Андрей поднялся с колен. Ноги затекли. – Кормит облака. А тепло – наше.

Милада перевела взгляд на Андрея. Её лицо, обычно суровое и напряженное, разгладилось. В серых глазах отражались отсветы пламени из топки. И что-то еще. Страх ушел. Осталось неверие, смешанное с благоговейным ужасом. Человек перехитрил природу. Он разделил неразделимое: огонь и угар.

– Ты… – она запнулась. – Ты кто такой, Андрий? Обычные люди такого не умеют. Боги дали огонь, но они дали и дым. А ты… ты украл чистый огонь.

Андрей устало прислонился к теплой стене. – Я просто знаю законы, хозяйка. Теплый воздух легче холодного. Это не магия. Это знание. Он подошел к двери и распахнул её. – Зови детей. Пусть греются. Сегодня в этой избе никто не будет кашлять.

Снаружи, в темноте двора, труба на крыше плевалась в небо искрами. Забава и другие соседи, собравшиеся поглядеть на пожар, стояли, задрав головы. Они видели не дыру в крыше. Они видели столб огня, вырывающийся из глиняного пальца, и понимали, что мир только что изменился. И изменил его чужак в грязных синих штанах.

Чистый воздух

Андрей взял плоский камень-заслонку, обмотанный мокрой тряпкой, чтобы не обжигал руки, и плотно закрыл устье трубы.

Тяга мгновенно прекратилась. Гудение, которое весь вечер наполняло избу жизнью, стихло.

Осталась тишина.

Обычно в это время в «черной избе» наступал самый тяжелый период. Угли гасли, но дым, скопившийся под потолком, остывал и опускался вниз, превращая сон в пытку. Люди спали на полу, укрывшись с головой, чтобы фильтровать воздух через шерсть. Утром они просыпались с головной болью и черной мокротой в горле.

Но сегодня было иначе.

В избе стоял запах сохнущей глины – тяжелый, землистый, но не едкий. И запах разогретого камня.

Никакой гари. Никакого угара.

Андрей прислонился спиной к теплому боку печи. Глиняная масса, вобравшая в себя ярость огня за несколько часов, теперь работала как огромная батарея. Она отдавала тепло. Мягкое, обволакивающее, инфракрасное излучение, проникающее под кожу глубже, чем резкий жар открытого пламени.

Он посмотрел в угол, на лавку.

Дети спали.

Не той тревожной, прерывистой полудремой, когда ребенок вздрагивает и хватает ртом воздух. Они спали глубоко, раскинув руки.

Овчинный тулуп, которым они были укрыты, сполз на пол. Им было жарко.

Милада стояла у стола, держа в руках влажную тряпку. Она только что обтерла лица детям.

В свете лучины, воткнутой в щель между бревен, лица казались неестественно белыми.

– Чистые… – прошептала она, словно не верила сама себе. – Гляди, Андрий. Я умыла их в обед, и они до сих пор чистые. Ни копоти на лбу, ни сажи под носом.

Андрей отлип от печи и подошел.

Девочка – та, что кашляла кровью вчера – дышала ровно. Грудь поднималась и опускалась без свиста. В чистом, теплом воздухе её бронхи перестали спазмировать.

– Слизистая отдыхает, – тихо пояснил он. – Дым её обжигал каждую минуту. Теперь заживет. Через неделю она бегать будет.

Милада медленно повернулась к нему.

Она сама изменилась. Сняла головной платок – в доме было достаточно тепло, чтобы не кутаться. Тяжелая коса упала на плечо. Впервые Андрей увидел, что она, в общем-то, молодая женщина. Усталость и вечная борьба за выживание наложили на неё маску старухи, но сейчас, в мягком свете, маска треснула.

Она смотрела на него. Долго. В упор.

В её взгляде исчезла та настороженность затравленного зверя, с которой она встретила его на реке. Исчезло и презрение к "слабому мужчине", который не умеет колоть дрова.

Вместо этого там появилось что-то тяжелое, тягучее. Смесь благодарности и… опасения. Опасения перед силой, которую она не понимала.

– Ты спас их, – сказала она. Не спросила, а утвердила факт. – Волхв говорил – мор придет. Говорил – жертву надо. А ты принес камни и глину. И мор ушел.

– Это не мор, Милада. Это была плохая жизнь. Мы её починили.

Она подошла к столу, на котором стояла крынка с молоком и каравай хлеба – настоящего, не с лебедой, а ржаного, припрятанного для особого случая.

– Садись, – сказала она. – Ешь.

Впервые она пригласила его за стол. Не кинула кусок, как собаке в хлев, не сунула миску у порога. Она посадила его на мужское место – в красном углу, под полкой с резными деревянными фигурками предков (чурами).

Это был тектонический сдвиг. Признание.

– Сама испекла? – спросил Андрей, ломая теплый хлеб.

– Да. И в этот раз хлеб не горчит дымом.

Он ел, чувствуя на себе её взгляд.

Милада села напротив, подперев щеку рукой. Она рассматривала его руки. Сбитые в кровь костяшки, синие ногти, ожог на запястье. Руки, которые она называла "барскими"и бесполезными. Эти руки вымесили тонну ледяной глины и построили чудо.

– Соседи говорят, ты колдун, – тихо произнесла она. – Забава говорит, ты с огненным змеем сговорился. Что плата будет страшной.

– Пусть говорят. Дуракам закон не писан.

– А я думаю… – она запнулась, провела пальцем по деревянной столешнице. – Я думаю, ты просто видишь то, чего мы не видим. Как сова в ночи.

Она вдруг протянула руку и накрыла его ладонь своей. Её ладонь была жесткой, мозолистой, горячей.

– Спасибо тебе, Андрий. За тепло. За то, что не ушел, когда я тебя гнала.

Контакт длился всего пару секунд. Но ток прошел сильный.

Андрей почувствовал не только благодарность. Он почувствовал женщину, которая давно отвыкла от того, что мужчина в доме – это решение проблем, а не их источник. Муж, погибший на войне, был, судя по всему, обычным грубым варваром. Рябой сосед был пьяницей.

А этот… странный примак с нежными руками дал ей то, чего у неё не было никогда. Комфорт.

Она убрала руку, словно обожглась, и поспешно встала.

– Ложись здесь, – кивнула она на лавку у печи, на самую теплую. – Овчина там. В хлев больше не ходи. Негоже мастеру со свиньями спать.

– А ты? – вырвалось у него.

– А я мать, – отрезала она, но в голосе не было стали. – Я с детьми. Спи, мастер. Завтра день трудный будет. Все бабы придут на твое чудо глазеть. Отбиваться придется.

Она задула лучину.

В темноте светилось только маленькое устье поддувала, оставленное приоткрытым для вентиляции.

Андрей лежал на широкой лавке, чувствуя, как печное тепло проникает в кости, растворяя напряжение последних дней.

Воздух был чистым. Впервые за неделю его легкие раскрылись полностью.

Он слышал ровное дыхание Милады в другом углу.

Лед сломан. Он больше не чужой. Он стал частью экосистемы этой избы.

И это было важнее любой магии. Это была первая база. Фундамент Империи.

Гости на огонек

Утро наступило не с криком петухов – те в такой мороз хрипели спросонья неохотно, – а с ощущения нереальности.

В любой другой избе деревни пробуждение зимой означало борьбу. Ты открывал глаза и чувствовал, как холод, за ночь просочившийся сквозь щели, хватает тебя за горло ледяными пальцами. Вода в ведре покрывалась коркой льда. Изо рта шел пар. Нужно было, стуча зубами, натягивать на себя промерзшую одежду и лезть в пепел очага, надеясь, что там остался хоть один живой уголек.

Здесь было иначе.

Андрей открыл глаза и потянулся. Спина, лежавшая на нагретой за ночь лавке, была расслаблена. Мышцы не сводило судорогой.

В избе стоял ровный, густой дух просушенного дерева и нагретой глины. И абсолютная, звенящая прозрачность воздуха. Никакой сизой пелены под потолком.

Милада уже не спала. Она стояла у печи, прислонившись щекой к побелевшей, просохшей окончательно глине. В её позе было что-то молитвенное.

Увидев, что Андрей проснулся, она вздрогнула, словно её застали за чем-то интимным.

– Вода не замерзла, – сообщила она шепотом, кивнув на ушат у двери. Глаза у неё были огромные. – Андрий, вода жидкая. Всю ночь.

Она зачерпнула ковшом.

– Теплая…

Снаружи, за бревенчатыми стенами, выл ветер. Там была суровая реальность V века: слякоть, превратившаяся в ледяную терку, голод, вши и дым.

А здесь, на четырех квадратных метрах пространства, Андрей создал анклав будущего.

– Подкинь пару поленьев, – сказал он, садясь. – Заслонку пока не открывай полностью, пусть тяга проснется.

Милада, которая еще три дня назад обещала разбить его голову ухватом, теперь подчинялась беспрекословно. Она открыла дверцу (пока это была просто заслонка на петлях, выкованных в воображении Андрея, но по факту – плоский камень). Огонь занялся мгновенно. Печь загудела, всасывая воздух.

Вдруг снаружи послышался скрип снега. Много шагов.

Голоса. Женские, высокие, визгливые, перебивающие друг друга.

– …говорю тебе, не жильцы они!

– …тихо там, как в могиле!

– …угорели, поди, сердешные. Я еще вчера говорила – закрыл дыру, значит смерть привадил!

Дверь сотряслась от мощного удара кулаком.

– Милада! Эй, Милада! Живая нет?!

Андрей узнал этот голос. Забава. Местное информагентство и полиция нравов в одном лице. Толстая баба с глазами-буравчиками, которая ненавидела все, что не понимала. А понимала она только то, что можно съесть или с чем можно переспать.

Милада замерла с поленом в руке. На её лице мелькнул старый страх. Инстинкт "быть как все"был силен. Если деревня решила, что ты умер – тебе лучше умереть, чтобы не расстраивать общину.

– Открывай, – спокойно сказал Андрей. Он остался сидеть на лавке, демонстративно закинув ногу на ногу – поза хозяина, которая здесь считалась вызывающей. – Пусть смотрят.

Милада сглотнула, отряхнула передник и отодвинула засов.

Дверь распахнулась.

В проеме стояла Забава, похожая на медведицу в своей огромной шубе мехом наружу. За её спиной толпились еще три бабы – худая, как жердь, жена Рябого и две старухи, вечные плакальщицы.

Они ворвались внутрь клубом морозного пара, готовые визжать, голосить и вытаскивать трупы. Забава уже набрала в грудь воздуха для скорбного вопля: «Ой, да на кого ж ты нас…»

И подавилась этим воздухом.

Пар, который они принесли с собой, не смешался с дымом. Он растаял.

В избе было светло. Утренний свет бил из приоткрытого волокового окна, не встречая преграды.

Но главное – это удар. Тепловой удар.

Забава, привыкшая к тому, что, входя с улицы, ты попадаешь в сырой подвал, остановилась как вкопанная. Тепло ударило её по распаренному морозом лицу сухой ладонью.

Они стояли на пороге, моргая. Картина разрывала шаблон.

Вместо черных от копоти стен – чистые бревна (Милада ночью протерла их, не в силах остановиться).

Вместо задыхающихся в кашле детей – румяные (от тепла!) малыши, играющие на полу в камешки. Без шуб. В одних рубашонках.

Вместо мертвого примака – Андрей, сидящий у гудящей глиняной колонны и насмешливо глядящий на гостей.

– Живые… – каркнула одна из старух, крестясь своим языческим жестом. – Чур меня! Колдовство! Огня не видать, а жарко, как в бане!

Забава первой пришла в себя. Её маленькие глазки забегали по избе, ища подвох. Ища спрятанные угли, или дыру в полу, ведущую в пекло.

– Ишь ты… – протянула она, шагая внутрь и бесцеремонно закрывая дверь задом. Остальные ввалились следом. Инстинкт тепла гнал их внутрь. – Натопила, значит… Дров поди спалила воз?

Она стянула платок, обнажая сальные, сбитые волосы. Ей стало жарко мгновенно. В её собственной избе сейчас, несмотря на топящийся очаг, по углам лежал иней.

Милада выпрямилась. В присутствии этих женщин, которые годами смотрели на неё как на "неудачливую вдову с гнилым забором", она вдруг почувствовала стальной стержень внутри. Она – Хозяйка Тепла.

– Три полена, Забава, – сказала она ровно, с достоинством императрицы. – Утром три кинула. И вчера вечером пять. Вот и всё.

По толпе женщин прошел шелест.

Восемь поленьев? На сутки? Это была ложь. Это должно было быть ложью. В курной печи дрова улетали как в прорву, обогревая небо. Экономия дров была священным Граалем их быта. Меньше рубить – меньше спину гнуть мужикам, меньше дров – меньше опасных походов в зимний лес к волкам.

Андрей молча встал и отошел в сторону, открывая обзор на печь.

– Подходите, – разрешил он. – Потрогайте. Она не кусается. Это глина, не зверь.

Женщины шарахнулись, но любопытство взяло верх.

Жена Рябого, худая Марфа, с вечно синими от холода губами, подошла первой. Она сняла варежку и опасливо коснулась бока печи.

– Ой, мамочки… – выдохнула она.

Глина была горячей. Не обжигающей, а живой, словно бок огромного, доброго животного. Марфа прижалась к печи всем телом, закрыв глаза. Её лицо, изможденное вечным холодом и недоеданием, расслабилось.

– Господи… – прошептала она. – Как же хорошо… Кости… Кости не ноют.

Это был перелом.

Идеология, страх, сплетни – всё это улетучилось перед физиологией. Тело не обманешь. Тело хотело этого тепла больше, чем правды.

Остальные бабы, толкаясь, облепили печь. Они грели руки, спины, зады. Они мычали от удовольствия, как кошки на солнцепеке. Забава, растолкав старух, заняла самое "козырное"место у устья, где жар был сильнее всего.

Она расстегнула шубу. Лицо её раскраснелось. Она забыла, что пришла обличать колдуна. Она забыла, что собиралась гнать Андрея взашей. Сейчас в мире существовали только этот столб тепла и кайф, расходящийся по жилам.

– А дым-то где? – спросила она через пять минут, разморенная и подобревшая. Голос стал ленивым, тягучим. – Вроде гудит, как зверь, а дышать легко. Глаза не режет.

– В трубе, – ответил Андрей. – Дым – слуга. Ему сказано – уходи, он и ушел.

Забава повернула к нему тяжелую голову. Взгляд её изменился. Исчезло презрение. Появился расчет. Голый, циничный бабий расчет.

– А я думаю, чегой-то у меня дым над крышей ваш странный такой, – пробормотала она. – Прямой, как палка. А оно вон что…

Она перевела взгляд на Миладу. В глазах мелькнула зависть. Черная, но конструктивная.

– Повезло тебе, вдовица, – буркнула она. – С дурачком-то. Рукастый оказался. У меня-то Вышата третий год дверь перевесить не может, дует по ногам, спасу нет. А тут…

Она замолчала, переваривая мысль. Признать превосходство "примака"– значит опустить своего мужа. Но тепло…

– Слышь, странный, – она обратилась к Андрею уже как к равному, без прежней издевки "убогий". – А мою избу так сможешь? Глины-то у нас за баней навалом.

Андрей улыбнулся. Это был тот момент, которого он ждал. Момент "Тепловой Дипломатии".

В современном мире это называлось бы "созданием искусственного дефицита"и "агрессивным маркетингом".

– Смочь-то смогу, – лениво протянул он, изучая свои ногти (уже почти чистые). – Да спина болит. Глину месить – труд тяжелый. И руки вон сбил. Отдохнуть мне надо. Денька три. А лучше неделю.

Повисла тишина. Женщины переглянулись.

Они поняли условия игры. Он не отказывается. Но он продает свой навык. И цена не назначена, но она висит в воздухе.

Бесплатно больше ничего не будет.

Забава кряхтя полезла куда-то в глубину своей бездонной пазухи.

– Спина, говоришь… – протянула она. – От спины, оно хорошо салом мазать.

Она выудила на свет кусок сала. Завернутый в тряпицу шмат соленого, с мясными прожилками, сала. Настоящее сокровище. В это время года, перед забоем основной скотины, сало было валютой тверже золота.

Она положила его на стол.

– Пусть полежит. Вдруг полегчает спине-то. Ты, поди, посиди тут, погрейся, а я мужику своему скажу, чтоб он глину накопал. Сами накопают, сами натаскают. Тебе только… наставить. Секрет показать.

Следом за ней зашевелились остальные.

Марфа, смущаясь, достала из кармана два яйца.

– У нас куры несутся плохо… Но вот… Милада, возьми детям.

Старуха положила пучок сушеной зверобоя – "от хвори".

Андрей не притронулся к подношениям. Он кивнул Миладе.

Та подошла к столу и приняла дары. Как королева принимает дань.

В этот момент иерархия деревни пошатнулась. Дом вдовы перестал быть домом изгоев. Он стал Центром. Клубом. Самым желанным местом на земле.

– Хорошо сидим, – сказала Забава, развязывая тесемки на горле. – Милада, а плеснуть-то есть чего? Разговор-то долгий будет. За жизнь потолковать надо. Что там слышно, говорят, с юга купцы идут?

Потекли новости. Женская "лесная почта"заработала на полную мощность. Андрей слушал, сидя в углу.

Пока бабы грелись и судачили, он вылавливал крупицы стратегической информации.

…У Вышаты болит зуб… Староста поругался с женой из-за зерна… Охотники видели следы чужаков за рекой (важно!)… У кузнеца в соседней деревне умерла дочь…

Он сидел и смотрел на огонь в печи.

Теперь они его не выгонят. И другим не дадут. Потому что человек, познавший комфорт, будет грызть глотки тем, кто попытается этот комфорт отнять.

Печь была не просто обогревателем. Она была политическим инструментом. Его первым тотемом, которому принесли в жертву сало и яйца.

Когда гости ушли (через два часа, неохотно натягивая шубы и вздыхая), Милада посмотрела на стол, заваленный "взятками".

– Ну ты и жук, Андрий, – сказала она с восхищением. – Вышата зимой и снега не даст, а ты у его бабы сало выманил.

– Это не я, – Андрей похлопал по теплому боку печи. – Это физика. Люди любят тепло.

На улице вечерело. В избах зажигали лучины. Сизый дым по-прежнему стелился по земле у соседей, душа деревню. А над крышей Милады, на фоне звездного (и чужого Андрею) неба, поднималась прямая, как стрела, белая струя чистого пара. Флаг новой эпохи.

Быт

Следующая неделя прошла в ритме бытовой революции. Успех с печью стал карт-бланшем. Милада перестала смотреть на Андрея с недоверием и дала ему "вольную"на переустройство дома.

Андрей начал с двери.

Засов был никудышный – простая деревянная планка, вкладываемая в скобы. Вор не вор, но сильный ветер ночью мог распахнуть дверь, выстудив избу.

Андрей нашел в дровяном сарае обломок твердого дубового бревна и, вооружившись плохоньким, но заточенным им лично на камне ножом, начал вырезать.

Он не просто сделал засов толще. Он сделал "секрет". Принцип падающего штифта.

– Смотри, – показал он Миладе. – Снаружи толкай не толкай – не откроешь. Нужно поднять шнурок, который продернут вот здесь, незаметно под притолокой. Тогда штырь выйдет из паза.

Милада щелкнула засовом. Дверь встала как влитая.

– Откуда знаешь? – спросила она.

– Инженеры придумали, – уклончиво ответил он.

Потом было крыльцо.

Ступени прогнили. Андрей, проходя по ним, чувствовал, как дерево "играет"под ногой. До травмы оставалось полшага.

– Я разберу, – сказал он утром.

Милада только махнула рукой: "Делай. Все равно ходить страшно".

Он перевернул плахи. Снизу дерево сгнило, но верх был крепким (мореным временем). Андрей поменял их стороной, стесав гниль. Под ступени подложил камни, чтобы дерево не касалось мокрой земли (гидроизоляция на минималках). Сколотил конструкцию нагелями (деревянными гвоздями, раз уж железо в дефиците).

К вечеру крыльцо стояло крепко. Оно больше не скрипело. Это было мелочью, но мелочью, меняющей качество жизни. Когда ты не боишься сломать ногу на выходе из дома – это роскошь.

А потом он взялся за гигиену.

Его пугал общий чан для воды. Все пили из него одним ковшом. Руки мыли редко – воду экономили.

– Бактерии, – бормотал он, глядя, как дети хватают еду грязными пальцами после игры с собакой.

– Что бурчишь? – спросила Милада, шинкуя репу.

– Болезни на руках сидят. Мелкие звери, глазу невидные.

Милада нахмурилась:

– Злые духи, что ли?

– Вроде того. Только они воды с золой боятся.

Он взял старое ведро, пробил дырку в дне гвоздем (жалко, но наука требует жертв) и заткнул деревянной палочкой-чопиком. Повесил конструкцию на улице, у крыльца.

– Рукомойник, – представил он. – Толкаешь палочку вверх – вода льется тонкой струйкой. Расход маленький, а грязь смывает.

Затем он заварил в горшке золу. Крутой раствор щелочи. Получилась скользкая, мылкая жижа.

– Этим мыть, – приказал он детям. – Перед едой. Каждый раз. Кто не помоет – ест на улице с собакой.

Дети сначала фыркали – щелок щипал царапины. Но Андрей превратил это в игру. "Смойте черных жучков". Когда руки стали светлеть, а цыпки (трещины от грязи и холода) заживать, Милада сама стала гонять их к "умывальнику".

В один из вечеров идиллию нарушил грохот в дверь.

– Открывай, курва! – раздался пьяный рев.

Засов (тот самый, с секретом) дернулся, но выдержал. Дверь затряслась.

Милада побелела.

– Рябой, – шепнула она. – Напился опять. Сейчас ломиться будет. Прошлый раз овин поджег, сволочь.

Андрей молча встал. Он отложил нож, которым вырезал ложку.

– Сиди тихо.

Он подошел к двери и откинул засов.

Дверь распахнулась от удара плечом. На пороге стоял сосед Рябой. Пьяный в дым. Глаза мутные, налитые дурной кровью. От него несло перегаром (медовуха или брага на березовом соке, забродившая и крепкая) и агрессией.

– Чего закрылась?! – заорал он, вваливаясь в избу. – Я за солью пришел! Моя баба сказала, у тебя соли много, а ты, жаба, не даешь!

Он шагнул к Миладе, замахиваясь тяжелым кулаком. Удар предназначался не Андрею (которого он в пьяном угаре не сразу заметил), а хозяйке. Здесь бить женщин считалось нормой воспитания.

Милада вжала голову в плечи, готовясь к боли.

Но удара не последовало.

Андрей сделал шаг. Короткий, экономный.

Его рука перехватила запястье Рябого в верхней точке замаха.

– Не в моем доме, – сказал Андрей спокойно.

Рябой оторопел. Его, мужика, держал за руку "примак"?

– Пусти, сучонок! – взревел он, пытаясь вырваться и ударить второй рукой.

Ошибка. Пьяная ошибка. Центр тяжести сместился.

Андрей, используя инерцию тучного тела соседа, просто сделал шаг назад и в сторону, выкручивая захваченную руку на излом. Рычаг кисти.

Хрясь.

Не перелом, но связки затрещали. Рябой взвыл не своим голосом и, послушный вектору боли, пошел вниз.

Андрей добавил подсечку. Легкую, почти нежную. Под опорную ногу.

Громила рухнул на пол, ударившись лицом о тесаные доски. Грохот сотряс избу. Дети на печи пискнули.

Андрей не отпустил руку. Он прижал Рябого коленом к лопаткам, фиксируя его лицом в пол.

– А-а-а! Рука! – выл сосед.

– Еще раз тронешь дверь – сломаю, – прошептал Андрей ему на ухо. Тихо, но так, чтобы дошло до пьяного мозга. – Еще раз повысишь голос на Миладу – вырву язык. Понял?

Рябой захрипел, пуская слюни в пыль. Боль отрезвляет.

– Понял… пусти… демон…

Андрей отпустил захват и встал, отряхивая колено.

– Вставай. Иди домой. Соли нет.

Рябой кое-как поднялся, держась за плечо. В его глазах был страх. Животный ужас перед силой, которую он не понял. Его побили не дракой, а… как ребенка. Быстро и непонятно.

Он попятился к выходу, бормоча проклятия, но уже тихо, под нос. И выскочил за дверь, едва не упав с крыльца.

Милада смотрела на Андрея широко раскрытыми глазами.

Она видела мужчин в драке. Крики, кровь, рваные рубахи, возня в грязи.

Но такого – холодного, техничного насилия – она не видела никогда.

– Ты воин? – спросила она.

– Нет, – Андрей сел обратно за работу. Руки его слегка дрожали (адреналин отходил), но он скрыл это, взяв нож. – Я агроном. Но физику никто не отменял. Рычаг Архимеда работает и на костях.

Он срезал стружку с липовой чурочки.

Милада подошла к двери, закрыла её на новый засов. Потом подошла к Андрею и положила руку ему на плечо.

– Спасибо, – сказала она.

В этот вечер в избе стало еще теплее. И не от печки. От ощущения безопасности. Стены теперь имели не только глину, но и зубы.

Анализ Земли

Весна в этот век приходила не календарем, а звуком. Сначала зазвенели сосульки на стрехе крыши. Потом, в одну ночь, вздулся лед на реке, ломаясь с грохотом пушечных выстрелов. И, наконец, земля зачмокала.

Андрей стоял посреди того, что Милада гордо называла «наделом». Его резиновые (по происхождению, но уже почти кожаные по виду от въевшейся грязи) подошвы погружались в раскисшую субстанцию. Здесь было принято радоваться весне. В деревне царило оживление. Мужики чинили сохи, бабы перебирали семенное зерно, радуясь, что пережили «голодный месяц». Снег сошел, обнажив черную, влажную землю. Казалось, вот она – кормилица. Брось семя – и вырастет лес хлеба.

Но Андрей не радовался. Андрей проводил диагностику. Он смотрел на поле не как крестьянин, надеющийся на милость Даждьбога, а как агроном-технолог, видящий химическую катастрофу.

– Андрий! – крикнула от плетня Милада. Она вынесла проветрить тулупы. Лицо у неё было румяным, веселым. – Чего встал как вкопанный? Земля-то дышит! Через неделю пахать можно будет. Нынче год добрый будет, снега много было, влаги богато.

– Влаги богато… – пробормотал он себе под нос. – Это верно. Влаги тут, как в унитазе. Промывной режим.

Он сделал несколько шагов, хлюпая грязью. Взгляд профессионала работал как сканер, отсеивая лирику. Что растет там, где ещё не пахали? Прямо у межи, где снег сошел первым, весело зеленели первые "разведчики". Андрей присел на корточки.

Хвощ полевой (Equisetum arvense).Он сорвал стебель, похожий на маленькую елочку. Жесткий, кремнистый. Хвощ – это приговор. Хвощ растет только там, где земля "кислая". Он обожает ионы водорода и алюминия. Рядом с хвощом, в низине, расстилался ковер зеленого мха. Мох на пашне? Это не лес. Это знак заболачивания и закисления. Щавель конский – вон он, пробивается красными розетками листьев. Еще один индикатор кислоты.

– Ph меньше 4.5, – поставил диагноз Андрей. – Это не чернозем, Милада. Это кислый подзол. Мертвая зона для нормальной еды.

Но чтобы быть уверенным, нужен был последний тест. У него не было лакмусовых бумажек. Не было реактивов для титрования. Оставался самый древний, самый надежный и самый неприятный прибор. Его собственный язык.

Андрей огляделся. Никто не смотрел. Милада ушла в дом. Сосед Рябой (уже смиренный, с криво сросшимся пальцем) ковырялся в своей телеге. Андрей наклонился, отковырнул пальцем комок влажной земли с глубины штыка (там, где корни должны брать питание) и поднес ко рту. Зажмурился. И положил землю на язык.

Вкус был вяжущим. Терпким. Как будто он лизнул старую медную монету или незрелую черемуху. Металлический привкус алюминия. Кислый, щиплющий вкус уксуса. И никакого "сладкого духа"плодородного гумуса.

Он сплюнул черную слюну и прополоскал рот остатками снега. – Катастрофа, – выдохнул он.

Диагноз подтвердился. Почва была критически кислой. В такой среде:

Полезные бактерии, перерабатывающие органику, дохнут. Гумус не образуется.Фосфор и азот блокируются, становясь недоступными для растений (они "заперты"в нерастворимые соединения с алюминием и железом).А самое страшное – это идеальная среда для грибка.

Андрей подошел к плетню, где Милада выставила корзины с остатками прошлогоднего урожая репы – семенной фонд. Самые крепкие корнеплоды, отобранные на посадку. Он взял одну репу. Сморщенная, вялая. Присмотрелся к "хвостику"– высохшему корню. На нем были бугорки. Мелкие, уродливые наросты, похожие на бородавки.

– Кила… – Андрей почувствовал, как холодок пробежал по спине, несмотря на весеннее солнце. – Plasmodiophora brassicae.

Кила крестоцветных. Грибковое заболевание, бич кислых почв. Она превращает корни капусты, репы, редьки в гнилые узлы. Растение не может пить воду и умирает. В прошлом году они собрали плохой урожай ("Боги прогневались", говорили местные). Но в этом году… Если посадить эти зараженные семена в эту кислотную ванну, споры грибка проснутся. Урожая не будет. Вообще. Репа взойдет, даст ботву, а потом повянет в середине июля. В земле вместо еды будут гнилые, вонючие корни.

Это означало голод. Настоящий. Зимой дети будут есть кору и умирать от истощения. И его печь их не спасет, потому что печь не греет пустой желудок.

Милада вышла на крыльцо, стряхивая руки. – Чего такой смурной? – крикнула она. – Смотри, какое солнце! Пахать пора, земля зовет! Андрей посмотрел на неё. Она улыбалась. Она не знала, что земля, которая "зовет", на самом деле уже приготовила для них могилу.

Он подошел к ней, вытирая грязные руки о штаны. – Милада, – голос его был серьезным, лишенным весенней легкости. – Скажи мне, у соседей репа такая же? С шишками на корнях? – Ну да, – удивилась она. – У всех такая. Земля старая, устала. Волхв говорит, жертва малая была. Надо бы петуха зарезать на меже, тогда родит лучше.

"Петуха…"– с тоской подумал Андрей. – "Вы хоть стадо слонов там перережьте, Ph это не изменит. Кровь чуть подкислит почву еще сильнее, вот и все".

– Не надо пахать, – сказал он тихо. – Что? – она замерла. – Ты очумел, примак? Сроки идут! – Я говорю – нельзя сеять сейчас. Земля больна. Она кислая, как старое молоко. Если мы бросим туда зерно сейчас – мы выбросим еду. Вымрем зимой.

Милада побледнела. Разговор о голоде был для неё страшнее, чем разговор о войне. – Типун тебе на язык! Что ты каркешь! Что делать-то? Молиться? – Нет. Лечить. Землю надо лечить. Он повернулся в сторону дальнего обрыва у реки, который приметил, когда таскал глину. Там был белый осып. Мел. Известняк. Карбонат кальция. Единственное лекарство, способное нейтрализовать эту кислоту.

– Мне нужно поговорить со Старостой, – сказал Андрей. – И мне нужна телега. – Староста тебя на смех поднимет, – прошептала Милада. – Скажет: деды сажали, отцы сажали, а ты, приблуда, учить вздумал? – Пусть смеется. Мне нужно разрешение взять людей и копать "белый камень". Много камня. Иначе, Милада, в следующий раз дым из трубы будет идти не от дров, а от погребальных костров.

Он пошел мыть руки в щелочной воде. В его голове уже зрел план Битвы за Урожай. Это будет война не с варварами, а с химией. И первым врагом будет не кислотность, а человеческая тупость.

Смелая заявка

Дом Старосты выделялся. Это был не дворец, но крепкий пятистенок, крытый тесом, а не соломой. Двор был обне