Дело Проклятых Вод

Черный почтальон

Туман в эти предрассветные часы был не дымкой, а физической субстанцией, густой, как кисель, вязкой, как патока, и он не стелился, а нависал над рекой Мглой, поглощая звук шагов на глинистой тропе и оставляя на ресницах холодную, солоноватую росу, от которой веяло не влагой, а чем-то более древним и безымянным. Дед Федя шел к пристани, как шел каждое утро вот уже шестьдесят лет, его тело, сухое и жилистое, как корень, двигалось на автомате, а сознание еще дремало где-то в теплых потемках избы. В руках он нес весла, и шершавая крашеная древесина была единственной реальной точкой в этом расплывчатом мире. Его валенки, густо облепленные липкой, холодной глиной, чмокали с каждым шагом, и этот звук был похож на тихое, мерзлое дыхание самой земли.

Он уже видел внутренним взглядом свой «чапик», почерневший от смолы и времени, узловатую веревку, привязывающую его к свае, свинцовую гладь воды, которая даже в штиль казалась тяжелой, неподъемной. Рыба сегодня должна была ловиться, дед чувствовал это костями – перед самым ледоставом щука шла в глубины, к старому руслу. Мысли эти были теплыми и привычными, как варежка. Поэтому, когда его взгляд, скользнув по привычным очертаниям вросшего в берег «Быка», наткнулся на странное пятно у его подножия, он сначала лишь хмыкнул, списав на скопление тины или прибитый паводком мусор. Но ноги сами замедлили ход. Пятно было слишком правильным, слишком бледным на фоне черной, осклизлой глины.

Дед Федя замер. Поставил весла на сырую землю. Сделал еще два шага, и тишина вокруг сгустилась, стала звонкой, как натянутая струна. Туман лениво клубился, на мгновение рассеялся, и тогда он увидел.

Нога. Бледная, как воск, с синеватыми прожилками. Обувь отсутствует. Стопа неестественно вывернута, пальцы сжаты, будто цеплялись за невидимую опору. От ноги уходило в серую муть тумана продолжение – темный, мокрый комок одежды, слипшиеся пряди волос, рука, замерзшая в последнем, бессильном жесте.

Тишина. И потом крик чайки, разрывающий все на части – пронзительный, дикий, нечеловеческий. Птица выпорхнула из тумана прямо над самой головой и исчезла. Дед Федя не шелохнулся. Он не почувствовал страха, не почувствовал отвращения. Пришло другое – тяжелое, знакомое ощущение, как ноющая боль в старых костях перед дождем. Оно. Снова. Он медленно, с трудом разжал челюсти, вдохнул воздух, пахнущий гнилью и ледяной водой. Потом, не отводя глаз от бледной ноги, нащупал в кармане бушлата кисет, свернул цигарку дрожащими, но все еще удивительно ловкими пальцами. Зажег. Глубоко затянулся едким дымом самосада. Только тогда он обернулся и поплелся обратно, к деревне, оставляя за собой в тумане то, что уже не могло ждать, и то, для чего всякое ожидание было бессмысленно.

Участковый Михалыч, Михаил Глухов, спал сладким, утробным сном, когда в его дверь забарабанили. Он ворочался, мычал, пытаясь утонуть в теплой пучине одеяла, но стук был настойчивым, металлическим, словно долбил не по дереву, а прямо по его черепу. Наконец, с тяжким стоном отчаяния, он поднялся, нащупал валенки и, накинув на исподнее милицейскую шинель, распахнул дверь. На пороге стоял дед Федя, и Михалычу хватило одного взгляда на его каменное, без выражения лицо, чтобы остатки сна смыло, как волной.

– Что стряслось, Федор Игнатьич?

– У «Быка», – коротко бросил старик, выдохнув струйку дыма. – Человек.

– Живой?

Дед Федя лишь посмотрел на него своими мутными, водянистыми глазами, и в них Михалыч прочитал ответ. Сердце у участкового упало куда-то в ледяную пустоту под ребра.

Он делал все медленно, с тщательностью человека, который хочет оттянуть неизбежное. Оделся, нашел под столом пустую потрепанную папку, ручку, сунул в карман фонарик. По дороге к реке, утопая в глине, он пытался строить предположения. Пьяный, наверное. Сорвался с «Быка», головой ударился. Или самоубийца. Хотя кто тут будет кончать с собой? Недостаточно для этого воображения. Туман начал понемногу сереть, светлеть, но не рассеиваться, а лишь менять плотность, становясь молочной, непроницаемой пеленой. Когда они подошли, тело было на том же месте. Михалыч, кряхтя, присел на корточки, пытаясь не смотреть в лицо, а изучать одежду: темные рабочие брюки, заправленные в кирзовые сапоги (один отсутствовал), телогрейка на пуговицах, под ней свитер. Лицо мужчины, лет сорока пяти, было обращено вбок, вдавлено в мокрую глину. Черты расплылись, кожа имела цвет грязного парафина. Рот был приоткрыт, и из него виднелся темный, влажный песок.

– Знакомый? – хрипло спросил Михалыч, хотя уже знал ответ.

– Гордеев. Сергей. Из Заречной, за мостом. Шофер в «Рассвете», – отчеканил дед Федя, стоя поодаль и куря. – Был.

Михалыч кивнул. Он помнил этого Гордеева. Молчаливый, крепкий мужик, заезжал иногда в сельпо за водкой. Ни с кем не ссорился, тихий. Участковый тяжело поднялся, отряхнул ладони о шинель. Он обошел тело, посветил фонариком вокруг – никаких явных следов борьбы, ни крови, ни обрывков одежды на корягах «Быка». Просто лежит, как мешок, выброшенный рекой. Случай. Несчастный случай. Пьяным шел, оступился. Так и запишем. Мысль эта была такой сладкой, такой желанной, что Михалыч почти физически ощутил облегчение. Случай. Не убийство. С убийством – бумаги, прокурор, следователь, вопросы, на которые нет ответов. А так – акт, пояснительная, тело родственникам. И покой.

– Помоги донести до подводы, – сказал он деду Федe. – Отвезем в медпункт к Анне Михайловне. Пусть посмотрит.

Старик молча кивнул, бросил окурок в воду. Тот шипнул и исчез в черной глубине. Когда они, спотыкаясь, понесли безжизненное, неожиданно тяжелое тело по скользкому откосу, голова Гордеева беспомощно запрокинулась, и Михалыч увидел, как из полуоткрытых глаз стекают мутные, смешанные с илом слезы. Он резко отвернулся, заставив себя думать о том, как будет заполнять бланки. О том, что завтра, может, туман рассеется.

***

Григорий Ильич Князев сидел в своем кабинете на третьем этаже здания прокуратуры. За окном давно стемнело, и черные стекла отражали только желтый, пыльный абажур настольной лампы да его собственное, искаженное усталостью лицо. Воздух в комнате был густым и спертым, насыщенным запахом махорочного дыма, старых чернил и пыли, въевшейся в папки дел, которые громоздились на столе, на подоконнике, на втором, запасном стуле. Князев курил «Беломор», затягиваясь до хрипоты, и его пальцы, желтые от никотина, механически перелистывали страницы. Но он не читал. Он смотрел сквозь бумагу, сквозь стены, в какую-то точку в прошлом, которая вот уже десять лет была острой, незаживающей занозой в его сознании.

Дело «о краже социалистической собственности в виде дизельного топлива на станции Перекатная». На первый взгляд – ерунда. Три цистерны слиты, охранник убит ударом по голове. Но были нюансы. Свидетели, чьи показания слегка расходились. Временные нестыковки. Мелкие, ничтожные детали, которые не ложились в удобную картину одиночного вора-неудачника. Молодой следователь Князев тогда, в шестьдесят втором, эти детали проигнорировал. Посчитал их случайными. Построил железобетонную версию, основанную на логике и фактах. Дело ушло в суд, обвиняемый – туповатый, вечно пьяный кочегар – получил свой срок. А через месяц на соседнем разъезде нашли тело реального вора, зарезанного в пьяной драке. И в кармане у него – ключ от тех самых цистерн. Совпадение? Возможно. Но Князев знал. Он знал, что проигнорировал шепот фактов, который пытался сказать ему о связи между двумя, казалось бы, разными событиями. Он запер эту связь в сейф, а человека отправил в лагерь за чужое преступление. Тот кочегар, Иван… как его… Ершов, да. Не дожил до освобождения. Умер от воспаления легких. Невиновный.

С тех пор Князев стал «разгребателем». Его боялись и недолюбливали за дотошность, за маниакальное стремление докопаться до самой сути, выстроить все связи в идеальную, неопровержимую цепь. Он искупал вину. Каждое раскрытое дело было камнем, который он бросал в черную воду своего прошлого, надеясь когда-нибудь увидеть дно. Но дна не было. Только рябь, расходящаяся по темной поверхности.

На столе перед ним лежало новое, нераскрытое дело. Исчезновение женщины из пригорода. Ни зацепок, ни мотивов. Обычная серая папка с листом чистой бумаги внутри. Он смотрел на нее, и ему казалось, что он видит не бумагу, а тихую, застывшую поверхность лесного озера, под которым скрывается что-то бесформенное и страшное.

Резкий, пронзительный звонок телефона заставил его вздрогнуть. Трубка была холодной, тяжелой.

– Князев.

– Григорий Ильич, дежурный. Только что поступило из ГОВД Лужского района. В деревне Приречье, на реке Мгла, обнаружен труп мужчины. Предварительно – утопленник. Местный участковый оформил как несчастный случай.

Князева скривило. «Оформил». Значит, уже решил, не дожидаясь экспертизы.

– Что не так? – спросил он, хотя уже чувствовал знакомое, щемящее напряжение в солнечном сплетении.

– На том конце провода шепчутся, Григорий Ильич. Деревня глухая, но мужик, говорят, трезвый был, не самоубийца. И… река там странная. С дурной славой.

– Какая еще слава? – буркнул Князев, но его мозг уже начал работать, вылавливая из памяти обрывки: где-то на севере области, глухомань, сплошные болота и леса.

– Старики байки рассказывают. Будто бы она, эта Мгла, иногда… приносит. Разное. Давно уже. Но в последнее время… тихо было. А тут раз – и труп.

Молчание повисло в трубке, густое, как дым от папиросы.

– Кто докладывал?

– Начальник ихнего ГОВД. Очень просит, чтобы выехали. Очень. Шепчутся они там уже, говорит, будто проклятие какое-то всплыло.

Князев зажмурился. Проклятие. Деревенский бред. Но под этим бредом всегда скрывается что-то реальное – страх, ненависть, старая кровь. И эта кровь пахнет делом. Несчастным случаем, который, возможно, вовсе не случайность. Первой нитью, которая, если потянуть, может распутать клубок или затянуть мертвой петлей.

– Передайте, – сказал он глухо, – что выеду утром. Первым поездом до райцентра, оттуда – машиной. Пусть ничего не трогают. И чтобы участковый, этот… как его…

– Глухов Михаил Семенович.

– Чтобы Глухов все подготовил. Все, что знает. Даже если это бабушкины сказки.

Он положил трубку. Звук лег на мертвую тишину кабинета. Князев откинулся на спинку стула, погасил окурок в переполненной пепельнице. Его взгляд снова упал на пустую папку о пропавшей женщине. Потом медленно переместился к окну, в черное, ничего не отражающее теперь стекло. Оттуда, из этой черноты, на него смотрело его собственное отражение – человек с лицом, законсервированным внутренним давлением, с серыми глазами, в которых горела одна-единственная, навязчивая мысль: связь. Ее нет. Но она должна быть. Связь – это все, что у него осталось.

Он потянулся к пачке «Беломора», выколотил последнюю папиросу. Пламя спицы вырвало из мрака на мгновение его руку – жесткую, с четкими сухожилиями, с неизгладимой желтизной на указательном и среднем пальцах. Он затянулся. За окном, в глубине черного стекла, как будто шевельнулась, пошла рябью та самая черная вода, о которой шептались в телефонной трубке. Вода, которая что-то принесла. И только сейчас, в тишине опустевшего здания, до него стал доходить далекий, приглушенный звук – монотонный, настойчивый. Словно где-то очень далеко, за многие километры, стучит по ржавому железу весло, вынимаемое из тихой, темной, бездонной воды.

Глиняный берег

Дорога от райцентра представляла собой двадцать километров укатанной глины, рыжей и липкой, как застывшая кровь, по которой машина скользила и бросалась из колеи в колею с мягким, утробным шлепком. Князев молча смотрел в окно, курил, чувствуя, как каждый толчок отдает в висках тупой, назойливой болью. За стеклом проплывал унылый, плоский пейзаж: облетевшие, почерневшие от сырости перелески, поля с редкими, неубранными копнами, похожими на могильные холмики, изредка – покосившиеся избы с заколоченными окнами. Небо было низким, свинцово-серым, цельным, без прорех, и оно давило на землю, сплющивая и без того приземистый мир. Воздух, даже внутри машины, пахнет сырой шерстью, бензином и чем-то кислым, забродившим – будто впереди уже лежало огромное, невидимое болото.

И вот, наконец, Приречье. Оно возникло не как деревня, а как продолжение этого глинистого хаоса: первое, что увидел Князев, был высокий, обрывистый склон, изъеденный оврагами, по которому дома катились вниз, к невидимой отсюда воде, будто их медленно, но неумолимо стягивало вниз невидимой силой. Крыши, крытые волнистым, посеревшим шифером, были похожи на чешую какого-то доисторического животного, застывшего в последнем усилии выкарабкаться наверх. Дорога нырнула между двумя такими избами, и мир сузился до полосы грязи, заборов из кривых жердей и окон-глазниц, в которых мелькнули и тут же исчезли чьи-то бледные, невыразительные лица.

Машина остановилась у треугольника утоптанной земли перед зданием с облупившейся голубой краской – бывшим сельсоветом. На фасаде болтался, коробясь от влаги, портрет, на котором от вождя осталось лишь рыжее пятно и призрак уса. Рядом, на покосившемся столбе, висел черный, немой репродуктор. Тишина была не городской, а плотной, густой, впитывающей звук. Даже стук захлопнутой двери «Волги» прозвучал приглушенно, словно его обернули в вату. Князев вышел, поправил пальто, и сразу почувствовал, как сырость, холодная и цепкая, начала пробираться сквозь шерсть, к телу. Он закурил, давая себе минуту на осмотр.

Из здания сельсовета вышел человек в милицейской шинели, пухлый, с лицом, расплывшимся от беспокойства и смущения. Михаил Семенович Глухов. Он неуверенно козырнул.

– Товарищ следователь Князев? Очень ждали. Прошу. Тут у нас… все подготовили.

Его голос был тихим, виноватым.

– Сначала к реке, – коротко сказал Князев, не протягивая руки. – Место обнаружения.

Михалыч заморгал, кивнул. – Так точно. Это… тут недалеко. Только грязищи…

Они пошли по спускавшейся вниз улице, вернее, по руслу глинистого потока. Сапоги Князева мгновенно утонули в липкой, холодной массе, которая с чавканьем облепляла подошвы, утяжеляя каждый шаг. Мимо проплывали заборы, сараи, безымянные кучи хлама. Из-за одного забора на них уставилась тощая корова с тусклыми, равнодушными глазами. Ни детей, ни собак. Только тишина, нарушаемая хлюпаньем глины под ногами и далеким, неопределенным гулом – то ли ветра в вершинах елей на том берегу, то ли самого течения реки, которое пока еще не было видно.

И вот, наконец, вода. Она открылась внезапно, когда они вышли на относительно ровную площадку у старой, полуразрушенной пристани. Князев остановился. Река Мгла. Она была уже, чем он представлял, но в этой узкости была какая-то угрожающая концентрация. Вода не была коричневой или мутной – она была темной. Темной с густым, свинцово-зеленым отливом, будто в глубине лежали пласты черного камня, отражавшие лишь самое дно неба. Она почти не колыхалась, лишь изредка на поверхности бежала мелкая, зыбкая рябь, и эта рябь не сверкала, а поглощала свет, делая поверхность матовой, как потускневшее стекло. Напротив стоял лес – старая, нетронутая еловая чаща. Он был стеной, темно-зеленой, почти черной, и казалось, что именно от него и исходит это давящее молчание. Лес называли «Камнем», вспомнил Князев из краткого доклада. Название было точным. Он давил.

– Вон там, – прошептал Михалыч, словно боялся спугнуть тишину, и указал на массивную, вросшую в берег сваю – «Бык». К ней вела скользкая тропка по самому краю обрыва.

Место было пустым. Только глина, черная от воды, да скользкие валуны, покрытые осклизлым мхом цвета заплесневелого хлеба. Князев подошел, осмотрел грунт. Следы, конечно, уже уничтожены – и ногами Михалыча с дедом Федей, и, возможно, самой рекой, если она здесь поднималась. Он присел на корточки, ощущая, как холод сырости проникает сквозь ткань брюк. Глина здесь была иной – более плотной, с вкраплениями мелкого гравия. Он провел рукой по поверхности, потом поднес пальцы к носу. Запах. Сырости, гниющих водорослей, и что-то еще… сладковато-металлический оттенок, едва уловимый. Или это показалось.

– Тело лежало здесь? – спросил он, не оборачиваясь.

– Да, точно тут. Ногами к воде, головой вот к этому камню.

– Обувь?

– Один сапог был, кирзовый. Другой… не нашли. Может, река утащила.

Князев кивнул. Он встал, подошел к самому краю воды. Она была в метре. Темная, почти беззвучная. Он взял палку, воткнул ее в грунт у кромки – мягко, глубоко. Илистый, вязкий берег. Если упасть, выбраться было бы трудно. Но чтобы упасть случайно, нужно было сильно постараться или быть без сознания. Он обернулся. Склон был крутым, но не обрывистым. Сорваться отсюда пьяному? Возможно. Но тогда должны быть следы падения, сломанные кусты. Их не было. Только утоптанная, развороченная глина вокруг «Быка».

– Где рыбак, который нашел?

– Дед Федя? Он… наверное, у себя. В избушке на отшибе. Показать?

– Позже. Осмотр тела провели?

– Фельдшер, Анна Михайловна. В медпункте. Она… сказала, что смерть от утопления. Воды в легких… ну, все как положено. Ссадин, ран, кроме мелких царапин, нет. Пьяным был?

Михалыч замялся. – Алкоголь в крови… мы не можем тут определить. Но по запаху… не сильно. Может, пил накануне.

Князев молча закурил новую папиросу, глядя на черную воду. Его взгляд скользнул по противоположному берегу, по стене «Камня». Там, в тени, что-то белело. Неясное пятно.

– Что там?

Михалыч взглянул, поморщился. – А… это. Банька старая. Ничья. Там сейчас один… студент живет. Приезжий. Геолог, что ли. Изучает что-то.

– Студент? Здесь? – Князев повернулся к нему.

– Да. С полгода уже. Странный он. Но тихий. Платит за баньку председателю… то есть, колхозу.

Князев отметил про себя: «приезжий», «студент», «полгода». Первое постороннее лицо в этой глухой дыре. Совпадение? Возможно. Но совпадения он не любил.

Разговор с дедом Федей прошел в его избушке, пропахшей рыбой, дымом и мышами. Старик сидел на лавке, чинил сеть, и его пальцы, кривые и узловатые, двигались с поразительной быстротой. Он отвечал односложно, не глядя в глаза.

– Видел кого у реки накануне?

– Нет.

– Сам Гордеев часто тут бывал?

– Бывал.

– Пил?

– Пивал.

– С кем?

– С кем попало.

– Конфликтовал?

– Не знаю.

Князев чувствовал, как раздражение медленно поднимается по спине, как тепло. Этот каменный, равнодушный саботаж. Он сделал паузу, вынул папиросу, предложил деду. Старик после секундного раздумья взял. Закурили молча.

– Река, – сказал вдруг Князев, не глядя на старика, – она часто такое приносит?

Дед Федя замер. Его мутные глаза сузились. Он долго выдыхал дым.

– Бывает, – наконец выдавил он. – Не каждый год. Но бывает.

– Кого еще приносило?

Пауза стала такой длинной, что Князев уже решил, что ответа не будет.

– Разных. Кого война оставила. Кого… своя глупость. – Он посмотрел прямо на Князева. – Она темная. В ней дна не видно. И не всякое всплывает.

И снова замолчал, уставившись в стену. Разговор был окончен.

Председатель Заварзин ждал их в конторе колхоза «Путь Ильича» – небольшом, опрятном срубе рядом с заброшенными коровниками. Он встретил Князева на пороге – массивный, седовласый, в простом, но чистом кителе. Его рукопожатие было сильным, сухим, но в нем не было тепла – лишь точный, дозированный нажим.

– Григорий Ильич. Добро пожаловать в нашу глушь. Чайку успел остудить, простите. Дела.

Его голос был низким, басовитым, и каждое слово звучало отчеканенно, будто заранее обдуманно. Он провел Князева в кабинет – комнату с большим деревянным столом, портретами вождей на стене и тяжелым, темным ковром с оленями. Пахло табаком, сухой бумагой и чем-то еще – слабым, но стойким ароматом лекарственных трав.

– Печальная история, – вздохнул Заварзин, усаживаясь за стол. – Сергей Гордеев. Рабочий человек. Семья в Заречной – жена, две дочки-школьницы. Удар для них. Надеюсь, вы не будете зря тревожить? Случай же ясный.

– Ясный? – переспросил Князев, удобно устраиваясь на стуле напротив. – Что именно ясно, Аркадий Петрович?

Заварзин чуть отвел глаза, поправил папку на столе. – Ну, как… Пьяным человеком быть – не преступление, увы. Река коварная. Особенно сейчас, перед ледоставом. Течения подводные. Стоит оступиться…

– Вы много о нем знаете? О Гордееве?

– Что знать? Работал. В совхозе «Рассвет» шофером. Исправно. Характер… спокойный. Не буян. Выпивал, как все, но не запойно. Долгов, насколько мне известно, не было. Жену не бил. – Он говорил плавно, как будто зачитывал справку. – Ни врагов, ни мотивов для убийства, если вы об этом, товарищ следователь, тут и быть не может. Люди тут простые.

– А студент, который на том берегу живет? Он тоже простой?

На лице Заварзина что-то дрогнуло – не напряжение, а скорее легкое раздражение, как от назойливой мухи.

– Виктор? Да, он… исследователь. Из университета. Пишет работу о почвах поймы. Парень тихий, интеллигентный. Какое отношение он может иметь?

– Пока не знаю, – честно сказал Князев. – Но он чужой. А когда происходит такое, чужие всегда интересны.

– Он не чужой уже, – поправил Заварзин, и в его голосе прозвучала стальная нота. – Он здесь живет. Платит. Никому не мешает. И, если честно, Григорий Ильич, направлять подозрения на первого попавшегося приезжего… это может создать ненужные настроения. У нас и так народ на взводе. Шепчутся.

– О чем шепчутся?

Заварзин откинулся на спинку стула, сложил руки на животе. Его глаза, маленькие и очень светлые, уставились на Князева с непроницаемым, ледяным спокойствием.

– О старом. О том, что река Мгла – не простая. Что она помнит. И что иногда напоминает о себе. Вздор, конечно. Пережитки. Но людям от этих пережитков не легче. Они боятся. И мне, как председателю, важно, чтобы страх не перерос в панику. Поэтому я буду вам помогать, Григорий Ильич. Всем, чем могу. Но я также прошу – действовать осмотрительно. Не раскачивать лодку. Она у нас и так, – он кивнул в сторону окна, за которым виднелся кусочек свинцовой воды, – не очень устойчивая.

Вечером Князев сидел в отведенной ему комнате в здании бывшего сельсовета. Комната была когда-то чьим-то кабинетом: голые стены, оклеенные пожелтевшими газетами с лозунгами тридцатых годов, железная кровать с плохим матрасом, стол под керосиновой лампой и печка-«буржуйка», которая, сколько ни топи, давала лишь жалкий, локальный жар, в то время как по углам уже намерзал сизый иней. На столе лежали первичные материалы: рапорт Михалыча, краткая, на полстраницы, справка от фельдшера Анны Михайловны, несколько листков с показаниями деда Феди (три строчки), список ближайших родственников Гордеева.

Князев курил, ворочал эти бумаги. Все было чисто. Слишком чисто. Несчастный случай, оформленный по всем правилам. Но в этой правильности и была ложь. Он чувствовал ее кожей, этим особым, натренированным чутьем, которое редко обманывало. Ложь была не в бумагах. Она была в молчании деда Феди. В слишком гладких, отполированных фразах Заварзина. В пустых, избегающих взглядах людей, мелькавших за окнами, когда он сегодня проходил по деревне. В самой этой давящей, глинистой тишине, в которой тонул каждый звук, кроме отдаленного, навязчивого гула реки.

Он подошел к окну. На улице было темно. Ни одного огонька. Только мрак, густой и непроглядный, как вода в Мгле. Где-то там, в этом мраке, была река. И «Бык». И банька на том берегу, где жил странный студент. И дома, которые сползали к воде. И люди, которые молчали.

Князев потянулся, почувствовал усталость, въевшуюся в кости глубже, чем холод. Он знал, что это только начало. Что тело Гордеева – это первая буква в послании, которое он еще не умел читать. И чтобы понять его, нужно было не просто расследовать смерть одного человека. Нужно было разгадать само это место, его тишину, его глину, его черную воду. Он погасил лампу и лег на скрипучую кровать. В темноте тишина стала еще громче. И сквозь нее, едва различимо, доносился новый звук – тихий, монотонный. Словно кто-то за темным стеклом, там, где была река, медленно, с усилием, черпал воду и выливал ее обратно. Раз за разом. Бесконечно. Пока он не уснул, этот звук не прекращался.

Второе письмо

Три дня. Три дня Князев топтался в липкой глине Приречья, выпытывал у молчаливых жителей обрывки сведений о Гордееве, составлял хронологию его последнего дня, которая упиралась в тупик простоты: утром вышел из дома, днем заходил в сельпо, купил пачку «Беломора» и бутылку портвейна, вечером его видели идущим по дороге к мосту, в сторону Приречья. Дальше – туман. Буквально. Вечер того дня был таким же туманным, как и утро обнаружения. Показания свидетелей (их нашлось двое, и оба говорили нехотя, словно выдавливая из себя слова) сводились к тому, что шел он один, не шатался, разговаривал сам с собой или пел – разобрать было нельзя. И все. Река приняла его, отдала обратно, и на этом история, по мнению деревни, должна была закончиться. Но не по мнению Князева. Он чувствовал зияющую пустоту в самом центре этой простоты, как чувствуют ложь в слишком гладком рассказе. Он спал урывками, в его временном кабинете стоял теперь стойкий запах табака, мокрой шерсти и остывшей печки, а на стене он мелом нарисовал схему, в центре которой был знак вопроса, а от него тянулись жидкие, никуда не ведущие линии к именам «Гордеев», «дед Федя», «сельпо», «река Мгла». Он курил, смотрел на эту схему, и в его ушах стоял тихий, навязчивый голос: «Связь. Должна быть связь».

На четвертый день, ранним утром, когда туман над рекой был особенно густ, словно вата, пропитанная ледяной водой, его разбудил отчаянный стук в дверь. На пороге стоял Михалыч. Его лицо было цвета глины, глаза выпучены, и он дышал тяжело, с присвистом.

– Товарищ следователь… еще одна. Нашли.

Князев, еще не до конца проснувшись, ощутил не страх, а странное, ледяное удовлетворение. Так и есть. Не случайность.

– Где? Кто?

– В лесу. На тропе к старой покосной. Женщина. Молодая. И… – Михалыч сглотнул, его глаза забегали. – И горло. У нее горло…

Когда они подошли к месту, уже собралось несколько человек – мужики из ближайших домов, стоявшие кучкой, молчаливые, с опущенными головами. Туман здесь, под сенью елей, был иным – не молочно-серым, а сизым, холодным, он висел между стволами неподвижными космами. И на фоне этого сизого марева, на тропе, утоптанной поколениями ног, лежало пятно. Яркое, кричащее, неестественное. Темно-синее пальто, растрепанные светлые волосы, и алеющее на бледной коже шеи широкое, безобразное вторжение. Князев подошел ближе, пригнулся. Анна Силина. Тридцать восемь лет, учительница истории из райцентра. Приехала на выходные к двоюродной тете, Матрене Лужковой, что жила на самом краю деревни. Вчера вечером, после ужина, сказала, что пойдет прогуляться перед сном, подышать воздухом. Не вернулась.

Князев осматривал место с методичной, почти машинальной тщательностью, заглушая в себе первый, животный спазм от вида насилия. Перерезано аккуратно, одним глубоким движением. Орудие – что-то очень острое, с длинным лезвием. Нож, возможно, косарь. Крови – удивительно мало, лишь темное, почти черное пятно на рыжей хвое под шеей и несколько брызг на стволе ближайшей сосны. Тело не было ограблено – в кармане пальто нашли кошелек с деньгами, профсоюзный билет, носовой платок. Не было и признаков сексуального насилия. Убийство было чистым, почти профессиональным. Или, напротив, ритуальным. Он осторожно приоткрыл край раны – края были ровными, без зазубрин. Сила удара была огромной. Мужская сила.

Он поднял голову, окинул взглядом молчаливый круг мужиков. Их лица были застывшими масками, в глазах читался не ужас, а что-то более глубокое – узнавание, покорность судьбе.

– Кто нашел?

Вышел вперед парень лет шестнадцати, тощий, с острым лицом.

– Я, дядя Ваня. Шел за грибами… в тумане, чуть не споткнулся.

Голос его дрожал.

– Ничего не слышал? Не видел?

– Нет… Только… мне показалось, вон оттуда, – он махнул рукой в глубь леса, в сторону «Камня», – будто треск был. Как ветка ломается. Давно, еще до того, как я нашел.

Князев кивнул, отпустил его. Он знал, что допросы здесь ничего не дадут. Они будут молчать. Они уже молчали, смотря на это тело с тем же выражением, с каким смотрели на тело Гордеева. Как на неизбежность.

Давление из райцентра пришло через час, по рации. Голос начальника ГОВД был сдавленным, в нем слышалось не столько беспокойство, сколько страх перед собственным начальством.

– Князев, что там у вас творится? Вторая за неделю! И срезана, как свинья! Вы понимаете, какие сводки пойдут в область?

– Я понимаю, что у меня на руках серия убийств, – холодно парировал Князев. – Две жертвы, разные способы. Связи между ними нет.

– Как это нет? Деревня одна и та же! Река одна! – в голосе прозвучала истерика.

– Это не связь, это место действия. Мне нужны люди, эксперты, нужно прочесать лес.

– Людей не будет! У нас самих людей нет! Разбирайтесь с тем, что есть. Заварзин вам поможет. Только ради бога, тише. Чтобы паники не было. И чтобы… чтобы третьей не было.

Связь прервалась. Князев медленно положил трубку. «Чтобы третьей не было». Как будто он мог это остановить заклинанием. Он вышел из конторы, закурил. Воздух был холодным и едким. Паники, как говорил Заварзин, не было. Был мор. Тихий, всеобщий. Окна в домах были плотно закрыты, за редкими исключениями в них мелькали бледные, испуганные лица детей. Люди двигались по деревне быстро, не останавливаясь, не глядя по сторонам. Даже собаки попрятались.

Разговор с родственниками – теткой Матреной и ее молчаливым, как пень, мужем Семеном – был мучительным. Они сидели в темной, пропахшей капустой и ладаном избе, и Матрена, сухая, как щепка, старуха, плакала беззвучно, слезы текли по глубоким морщинам, не меняя выражения ее лица. Семен молча курил цигарку, уставившись в пол.

– Она часто приезжала?

– Раз в месяц… отдохнуть. Воздух тут… хороший, – прошептала Матрена.

– Друзей здесь имела? Знакомых?

– Нет… она городская. Читала книжки, гуляла. С ней никто не общался.

– Вчера вечером, когда ушла, была в порядке? Ничего не говорила?

– Ничего. Сказала «вернусь скоро» и ушла. Больше… не пришла.

Князев чувствовал, что они говорят правду. И эта правда была бесполезной. Анна Силина была чужаком здесь, приезжим элементом, случайно попавшим в жернова. Как и Гордеев, впрочем, хоть и жил рядом, но был из другой деревни. Две случайности? Нет. В случайности он уже не верил.

Именно тогда Михалыч, виновато ежась, сообщил, что есть в деревне одна старуха, бывшая учительница. Баба Лена. У нее, может, что-то есть. Она все собирает.

Библиотека помещалась в крошечной пристройке к зданию старого клуба. Это была одна комната, заваленная книгами до самого потолка. Книги стояли не только на полках, но и грудой на полу, на подоконнике, на ветхом диване. Воздух был насыщен запахом старой бумаги, плесени и сухих трав. Баба Лена сидела за столом, заваленным папками, и что-то писала перьевой ручкой. Увидев Князева, она не удивилась, лишь отложила перо и смерила его взглядом острых, не по-старушечьи ясных голубых глаз.

– Ждали вас, Григорий Ильич. Проходите. Место есть, – она указала на табурет, заваленный подшивками газет.

Князев молча убрал подшивки, сел. Он чувствовал себя неловко, как школьник.

– Вы знаете, зачем я пришел.

– Знаю. Река снова заговорила. И пишет уже не одно слово, а два. Разными почерками, – сказала она спокойно.

– Что это значит?

– Это значит, что вы ищете связь не там. Вы ищете ее между ними, – она кивнула в сторону окна, как будто туда, где лежали тела. – А ее там нет. Она – в земле. В воде. В том, что было до них. Они лишь… отзвуки.

Князев сдержал раздражение. Мистика. Но в ее голосе не было суеверного шепота, в нем была холодная уверенность ученого.

– Что было до них? Что за «отзвуки»?

Баба Лена потянулась к одной из папок, вытащила оттуда пожелтевший лист бумаги – самодельную схему, на которой были нарисованы круги и соединены линиями. Это была родословная. Но не семьи, а целой местности.

– Силина Анна Михайловна. Ее дед по матери, Федосей Красиков, жил здесь, в Приречье, до тридцать восьмого года. Потом семья уехала в райцентр. Гордеев Сергей Петрович. Его мать, Ульяна, была из рода Заварзиных, отсюда же. Уехала после замужества в Заречную. – Она посмотрела на Князева. – Вы ищете, что их связывало при жизни. Я говорю вам, что их связывают корни. Которые здесь. В этой глине.

Князев взял листок, всмотрелся в каракули имен, дат. Это было что-то. Первое что-то.

– Вы думаете, это месть? Кто-то мстит потомкам?

Баба Лена медленно покачала головой.