Дневник 1389. Убежище

304. Маяк. Мерзлота

Я отчетливо помню, как делал последнюю запись, помню, как старательно вывел шариковой ручкой последние три слова: «Проснись и пой». Я помню, как пропал мой дневник, он просто бесследно исчез. Но я до сих пор так и не понял, каким образом это произошло. Однажды утром я просто не обнаружил дневника на своем месте. Я обыскал все вокруг, его нигде не было. Годы записей, бесконечное количество снов – все коту под хвост! В отчаянии я завел новый дневник, но практически сразу бесследно исчез и он. Я не могу записывать сны, я потерял все записи в реальности, но я помню об этом даже здесь, во снах.

***

Маяк – крайне символичное место. Для мореплавателя это ориентир на бескрайних водных просторах. Для художника – красивое сооружение, запечатленное на холсте. Для меня же маяк стал убежищем. Я видел его свет, когда был еще совсем далеко.

Ступая босыми ногами по мерзлой и местами покрытой льдом земле, я шел в направлении еле заметного света. Тьма подступала со всех сторон, но этот свет вдалеке, больше похожий на звезду, манил к себе с необычайной силой. Я остановился, чтобы оглядеться и прислушаться. Вокруг сплошная непроглядная чернота. Как бы я ни напрягал зрение и не старался разглядеть хоть что-то на расстоянии вытянутой руки, ничего у меня не выходило, будто мои глаза были крепко закрыты. Я не видел своих рук и ног, но я их хорошо чувствовал, холод и сырость делали свое дело, беспощадно и изнурительно. Все это вкупе с порывами ледяного ветра просто не позволяло стоять на месте, нужно идти дальше во что бы то ни стало.

Свет не становился ближе, чтоб его! Это все еще чертова звезда где-то в бескрайнем пространстве! Откуда я знаю, что это маяк? Зачем мне туда? А что, если это действительно лишь звезда, до которой невозможно дойти? Сейчас не время задавать вопросы, нужно всего лишь идти. Вот так, Никита, молодец, левой ногой, правой ногой, левой ногой… Просто иди.

И я шел, разговаривал сам с собой, бодрил себя и все же вопреки всему плелся, как слепой котенок. Вдруг я резко остановился, будто кто-то дернул меня за волосы сзади. На уровне флюидов я почувствовал, что где-то совсем рядом кто-то есть. Я никого не видел и не слышал, но рядом определенно кто-то был, кто-то шел рядом, возможно, даже шагал в одном ритме со мной, дабы не выдать своего присутствия. Я стоял и прислушивался, слух был при мне, в отличие от зрения. Абсолютно ничего, кроме непрекращающегося ветра, который, судя по всему, не встречал на своем пути никаких препятствий. Странно, но, несмотря на все происходящее вокруг, я не чувствовал никакой явной угрозы. Обычно во тьме скрывается что-то способное нанести вред. Сейчас не тот случай – в этом я был уверен. Поэтому мне было скорее интересно, нежели страшно.

Внезапные судороги в окоченевших пальцах на ногах почти свалили меня с ног. Я неуклюже пошатнулся, почти упал на колени, но, хватаясь за воздух не менее окоченевшими руками, все же устоял. Я попытался найти взглядом свет, но внезапный приступ лени и спутанность сознания не позволили мне это сделать. Казалось, я даже глазными яблоками пошевелить не могу, не то что головой. Вот они – первые признаки переохлаждения. Нужно отдохнуть, буквально пару минут. Где тут можно присесть? А в целом без разницы, прямо здесь. Две минуты…

– ВСТАТЬ! – слышу я свой (наверное, свой) оглушительный крик и моментально прихожу в себя.

Я подпрыгнул словно ошпаренный, услышав при этом характерный хруст и ощутив дикую боль в суставах и затекших конечностях. Снова сфокусировавшись на источнике света вдали, я пустился бежать. Пусть неуклюже, пусть зигзагами, пусть с трудом сохраняя равновесие, но я бежал. Я все еще ничего не видел вокруг, а лед под ногами сменился то ли неглубоким болотом, толи нестабильным травяным покровом, под которым определенно была вода. Шагать по такому «ковру» было довольно проблематично и трудоемко. Во-первых, приходилось быстрее перебирать ногами, так как стопы быстро увязали в траве. Во-вторых, из-за наличия воды под травой вся поверхность походила на полужидкое желе. Поэтому приходилось прилагать усилия для удержания равновесия, упасть в эту жижу под ногами не было ни малейшего желания.

В нос ударил отчетливый запах сырости вперемешку с кислым привкусом гниющих водорослей, словно я оказался в компостной яме. До этого звонкие и отчетливые звуки шагов сменились неприятным хлюпаньем. Ветер стих, словно его и не было вовсе, отчего стало намного теплее. В воздухе повисло множество мелких капель воды, я их не видел, но чувствовал всей кожей. Видимо, я оказался в густом тумане. Огонек вдали стал расплывчатым, что подтвердило мои догадки о тумане.

Глухой звук чеканящих по деревянному настилу шагов где-то впереди заставил меня ускориться, вследствие чего я окончательно потерял бдительность и, больно запнувшись обо что-то твердое, с грохотом расстелился на вышеупомянутом деревянном настиле. Теперь не было никаких сомнений: кто-то либо преследует меня, либо сопровождает. Вставать я не спешил, ведь дощатый настил, на котором я лежал вниз лицом, был более или менее теплым, хоть и слегка влажным из-за тумана.

Кто-то подошел ко мне впритык. Я поднял взгляд и увидел прямо перед носом тяжелые, неумело зашнурованные ботинки.

Две марки.

308. Бред. Блиндаж

Кто-то молится рядом, кто-то курит. Я чувствую этот крепкий запах табачного дыма, окутавшего маленькое слабоосвещенное пространство. Это блиндаж. На мне грубая солдатская форма, а там, снаружи, рвутся тяжелые снаряды, осыпая нас землей с бревенчатого потолка. Каждый новый снаряд заставляет меня вжиматься в землю. Здесь довольно тесно, хоть нас и немного, пять или шесть человек. Я попытался в полумраке оглядеть всех – ни единого знакомого лица. Снова взрыв, снова мы жмемся к земле. Это не потому, что мы трусы, вовсе нет, каждый из нас готов пасть в бою, если надо, но мы рефлекторно жмемся к земле.

Только в кино нам показывают бесстрашных крепких парней с оружием наперевес, без всяких сомнений идущих под пули. Их выдают глаза, в них напрочь отсутствует страх, ведь его нельзя сымитировать. Каким бы ты ни был смелым, ты будешь пытаться вжаться в камни, когда услышишь рикошет пули рядом. Каким бы смелым ты ни был, в реальном бою ты не будешь вести прицельный огонь, ты будешь просто стрелять в сторону врага. Инстинкт самосохранения сильнее всего остального. А я помню эти реальные бои в городской застройке, я помню бои в горах. Я помню, как притупляется голод в угоду элементарному выживанию. Даже сейчас я не помню, когда последний раз ел. Странно, мне дико захотелось крепко обнять родных.

Снова взрыв, снова на нас сыпется земля с потолка. Здесь и так дышать нечем, а кто-то из нас продолжает курить, я вижу этот огонек на конце сигареты, он курит одну за другой. Почему мы не выходим? Глупый вопрос. Выйти туда – это значит выйти на верную смерть. Поэтому мы будем сидеть здесь столько, сколько потребуется, а если точнее – пока не прекратится огонь снаружи. А сколько мы здесь уже сидим? Одному Богу известно. «Да придет Царствие Твое», – долетают до моих ушей отдельные слова молитвы.

Бесконечной вереницей шли дни, а мы продолжали сидеть в тесном блиндаже. Надо отдать ему должное, он до сих пор исправно выполнял свою функцию. Несмотря на количество взрывов снаружи, он до сих пор оберегал нас. Бревна над нашими головами были целы и невредимы, даже дверь выглядела вполне сносно. Но огонь не утихал ни на минуту, снаряды продолжали рваться. За эти дни я успел заметить, что мои соседи по несчастью стареют на глазах. Если еще несколько дней назад я слышал чуть ли не мальчишеские голоса, то сейчас слышу старческое брюзжание. Сейчас я слышу, как надрывно закашливается курящий, чего раньше за ним я не замечал. Но несмотря на это, он продолжал курить одну за одной. А другой так и не переставал молиться. Меня осенило, что, скорее всего, я тоже старею.

Неужели так все и закончится? Неужели мы навсегда останемся здесь, в блиндаже? Нет, ребята! Если хотите, можете оставаться здесь, а я, пожалуй, пошел на выход. Уж лучше я сдохну там, снаружи, под голубым небом, чем здесь, под землей, в темном блиндаже.

Как только я начал двигаться к выходу, все оставшиеся начали что-то громко обсуждать. Они кричали на меня, пытались схватить меня и остановить, но я был непреклонен. Я выйду наружу, чего бы мне это ни стоило.

Я все-таки добрался до двери и распахнул ее. Внутреннее пространство блиндажа тут же залило ярким дневным светом, отчего я закрыл глаза и еще несколько секунд не мог их открыть. Я пошел дальше на ощупь, стоять на месте было нельзя, мои соседи могли затянуть меня назад. Они захлопнули дверь, как только я переступил порог блиндажа. Продолжая двигаться на ощупь, я принялся вылезать из окопа. Где-то совсем рядом снова разорвался снаряд, а меня лишь осыпало землей. Взрыв прогремел в нескольких метрах от меня, а на мне ни царапины. Довольно странно.

Я открыл глаза и увидел выжженную землю вокруг. От горизонта до горизонта простиралась чернота, догорающие деревья и огромные воронки от снарядов. Затем передо мной предстала довольно смешная картина. Прямо над блиндажом в какой-то нелепой форме не по размеру прыгал долговязый старик. Он и сам был нелепым, как и его форма. Старик бегал из стороны в сторону, скакал то на одной ноге, то на другой. Иногда он останавливался на месте и высоко подпрыгивал на двух ногах, пытаясь приземлиться как можно громче. Из-под его сапог летела земля. Оказывается, это были не взрывы, это был какой-то умалишенный старик, прыгавший снаружи. Увидев меня, старик испугался и вприпрыжку убежал в ближайший овраг. Это и было то, от чего мы так долго прятались в блиндаже? Я в очередной раз убедился в том, что у страха глаза велики…

Две марки.

310. Маяк. Лодочная станция

Рано или поздно, как ни крути, все приходит в упадок. Запустение и разруха не щадят никого и ничего не оставляют после себя, кроме опустошения. Это место уже довольно давно пропахло сыростью. Старая лодочная станция с множеством маленьких полусгнивших сараев, в которых когда-то хранились рыболовные снасти и разный лодочный инвентарь. Очевидно, когда-то здесь кипела жизнь, но сейчас нет абсолютно никого, кроме меня. Я сижу на дощатом настиле, коего здесь, наверное, несколько десятков километров, и смотрю вперед. А вижу я совсем недалеко, около пяти метров, дальше – кромешная тьма. Этот кислый и затхлый запах сводит с ума. Я слышу редкие тихие всплески воды прямо под плавучим трапом, на котором продолжаю сидеть я. Там, внизу, действительно вода, она почти неподвижная и практически черная, словно болотная. Саднит правая нога, будто несколько минут назад я ударил ее обо что-то твердое.

Едва слышный писк где-то слева вынуждает меня повернуть голову в его сторону. Манящий свет, очень яркий и все еще очень далекий. Я не могу, да и не хочу противиться ему. Поэтому я покорно встаю на ноги и шлепаю по настилу. Да-да, именно шлепаю босыми ногами по сырым доскам. Вся эта мрачная лодочная станция, если эти полуразвалившиеся, стоящие вплотную друг к другу хибары можно так называть, больше походит на лабиринт. Бесконечные повороты то налево, то направо. Порой я упирался в тупик и был вынужден шлепать назад. Местами проходы между строениями были настолько узкими, что приходилось аккуратно протискиваться боком, дабы не зацепиться за торчащие отовсюду покрытые ржавчиной сырые гвозди. В надежде не сбиться с пути, я пытался запоминать детали вокруг. Но, как показала практика, там это гиблое дело, там нет практически ничего статичного, там все стремительно меняется прямо на ходу. Свет никуда не пропадал, он продолжал светить, словно деревянные строения и вовсе не были для него препятствием. Видимость оставалась прежней, я находился в своеобразном пятне тусклого освещения диаметром около пяти метров, хотя источников света рядом с собой не наблюдал. Порой мне казалось, что я брожу по этому лабиринту уже целую вечность, я окончательно запутался, а огонек не стал ближе.

В скором времени пейзаж все-таки немного изменился, на удивление, я стал видеть дальше своего носа. Время от времени между сараями стали появляться промежутки, сквозь которые за мной наблюдали целые стаи птиц. Я их не видел, но слышал их гогочущий рев, напоминающий демонический смех. Это бакланы, боюсь даже представить себе, сколько их там, сотни, тысячи, целые стаи. Пернатые определенно чувствовали присутствие чужака, их рев стремительно и волнообразно усиливался. Я ускорил шаг и, прошлепав всего несколько метров, оцепенел. Целые острова с безжизненно торчащими деревьями, облепленными копошащимися птицами, больше напоминали не клочки земли, а живые организмы, поражающие своими размерами.

Вдруг рев резко стих, словно кто-то выключил звук. Наступила звенящая тишина, а я стоял на плавучем трапе и не мог пошевелиться. «Затишье перед бурей», – почему-то проскользнуло у меня в голове. И неспроста… Стоило мне сделать лишь один шаг, как все эти стаи птиц подняли гомон намного сильнее прежнего и разом взмыли в воздух. Я моментально оказался в кругу несчетного количества агрессивно настроенных пернатых, и круг этот стремительно сжимался. Медлить нельзя! Один из многочисленных ветхих сараев рядом со мной не внушал доверия, но положение мое было плачевным, поэтому выбирать не пришлось.

Оказавшись внутри, я с ужасом обнаружил, что стены и крыша больше похожи на битую временем сельскую изгородь, а половицы подо мной вовсе дышат на ладан и предательски трещат. Учитывая, что там, внизу, темная болотная бездна, я изо всех сил вцепился обеими руками в перегородки на стенах по бокам, благо площадь этого крохотного строения позволяла это сделать. Пространство вокруг завибрировало, поднялся невыносимый гул, больно бьющий по барабанным перепонкам. Полчища птиц атаковали мое скромное убежище, от бесконечных хлестких ударов крыльями и без того ветхий сарай стал трещать по швам. Отовсюду летели щепки и крупные капли воды, словно снаружи разыгралась настоящая буря. И она действительно разыгралась не на шутку, я понял это, когда ветер с грохотом вырвал дверь, если эту калитку можно было так назвать. Я видел яркие вспышки молний и слышал раскаты грома. Ветер сдувал постройки словно карточные домики, под натиском стихии в воздух вздымались деревянные трапы, по которым я ходил еще недавно.

Вскоре надо мной раздался очередной оглушительный треск, и крыша моего сарая упорхнула в неизвестном направлении. Потеряв часть конструкции, сарай стал быстро заваливаться набок, поэтому мне все же пришлось его покинуть. Выскочив наружу, вместо дощатого трапа я обнаружил практически хаотично плавающие доски. К моему удивлению, несмотря на хаос вокруг, поверхность воды оставалась довольно спокойной. Разумеется, я не смог удержать равновесие на развалинах и стал стремительно погружаться в темную мутную воду, которая к тому же оказалась еще и утробно теплой. Омерзительно! Я барахтался, хватаясь за плавающие рядом обломки, кричал, но не слышал себя, рев бури глушил все вокруг.

Совершенно случайно в поле моего зрения попал тот самый свет, на долю секунды мне показалось, что он стал ближе, совсем чуть-чуть, но все же ближе. Затем я услышал чьи-то быстрые шаги, не просто шаги, а бег. Стук твердых подошв о дощатый настил стремительно приближался, а я терял последние силы и уже буквально глотал эту мерзкую теплую воду. Я не видел никого рядом, поле моего зрения все еще было ограничено непроглядной тьмой. Обломки, которые ранее плавали вокруг, пошли ко дну, и я, окончательно выбившись из сил, просто лег на воду и стал погружаться вслед за обломками. Вдруг что-то больно ударило в плечо, я начал снова барахтаться и нащупал завязанный узлом конец толстого корабельного каната. Как только я его схватил, канат натянулся и рывками потащил меня на поверхность. Довольно быстро я снова оказался на более или менее уцелевшем деревянном настиле. Буря утихла. Лежа на боку, я видел огонек вдали и тяжелые, неумело зашнурованные ботинки.

Две марки.

319. Ностальгия. Будь как все

– Ты не сможешь.

Откуда этот голос? Я не вижу никого рядом с собой, но голос кажется мне знакомым, даже родным. Я много раз это слышал, когда планировал что-то. Да, у меня не всегда все получается, но ты не вправе так говорить. В моих руках и вокруг меня детали какого-то сложного механизма либо конструктора. Я пока не могу понять. Рядом лежит инструкция по сборке, но разобрать в ней что-то нет никакой возможности. Ведь здесь, во снах, никогда не бывает ничего стабильного, буквы мгновенно сменяют друг друга, стоит только отвлечься от текста, поэтому читать что-либо крайне трудно, писать вообще невозможно. К черту инструкцию, все равно толку от нее нет. В попытке приладить одну деталь к другой я еще больше запутался. Почему любые инженерные системы во снах нестабильны, а некоторые и вовсе нежизнеспособны? Я уже давно понял, что, например, пользоваться лифтом здесь крайне опасно, эта движущаяся кабинка обязательно подведет. Водопроводные системы всегда изношены и нещадно текут. Электрические сети и освещение тоже живут своей потусторонней жизнью. Починить что-либо нельзя! В общем-то, это довольно легко объяснить. Любые инженерные системы требуют стабильности, которая напрочь отсутствует здесь. Поэтому я и не могу ничего собрать из того, что валяется передо мной. Детали никак не стыкуются.

Не смогу, говоришь? Сколько раз я слышал эту фразу! За что бы я ни брался, ты обязательно тут как тут. Ты обязательно скажешь это. Но я уже привык, поэтому мне плевать на твои слова. Слышишь меня? Конечно слышишь, ты ведь здесь, рядом.

– Будь как все. Не выделяйся!

Как все, говоришь? Это как? Поподробней, пожалуйста. Как все – это прожить пустую жизнь без амбиций и, вместо того чтобы хоть как-то развиваться, изо дня в день топтаться на месте? Или, может, это страшиться любого риска, дрожать от одной только мысли потерпеть неудачу в чем-либо? Наверное, это бояться самовыражаться так, как тебе хочется, и постоянно с опаской думать: «А что обо мне скажут люди?» Это ты имеешь в виду? Нет уж, хочешь жить так – живи. Я отговаривать не буду. Но меня в это болото тянуть не позволю.

Я продолжаю усердно собирать конструктор. Когда я попытался поставить получившуюся конструкцию на пол, она мгновенно рассыпалась на составляющие, еще более мелкие, чем были раньше. Твою мать! Придется начать сначала. Я психую, но снова продолжаю делать то, что должен. Нет, тебе меня не потопить.

– Ты ведь уже пытался. Ничего не получилось.

Замолчи! Я помню! Я прекрасно помню, что я пытался, и не единожды. Да, я каждый раз терпел неудачи.

– Так, может, стоит задуматься?

Возможно, ты и прав, может, пора прекратить это, к чертям собачьим. Наверное, я действительно неудачник. Ты это хочешь услышать? Да только не услышишь ты этого никогда! Я буду пытаться снова и снова, пока не получится. Детали вываливаются из рук. Чем больше я прилагаю усилий, тем хуже у меня получается. Конструкция стала максимально неказистой и нестабильной. Она снова рассыпается у меня на глазах. В отчаянии я бью кулаками о пол. Я слышу, как он смеется. Его забавляют мои поражения. Его дико веселит, когда у меня ничего не выходит. Мои глаза мгновенно налились кровью. Он не унимается, он продолжает заливаться смехом. Погодите. Так ведь он этого и добивается. Кстати, а кто он?

Я отрываю взгляд от конструктора и поднимаю глаза вверх. Он подозрительно сильно похож на меня. Нет, не похож, он и есть я. Он – это та темная часть меня, которая постоянно ставит мне палки в колеса. На каждое мое «Давай попробуем» этот вечно не уверенный ни в чем я ответит «Нет». Он как заноза, каждый день со мной, постоянно. Он ни на секунду не покидает меня и постоянно брюзжит, словно старый дед. Все ему не то, и все ему не так. Не было ни дня, чтобы он не посеял во мне какие-либо сомнения, ведь это его роль, которую он блестяще отыгрывает каждый божий день. С его лица никогда не сходит недовольная гримаса, нижняя челюсть всегда выдвинута вперед, уголки губ постоянно опущены, брови опущены и сведены вместе, а глаза прищурены. Как бы я ни хотел, я не могу от тебя избавиться, ведь ты часть меня, ты мое альтер эго. Я без тебя не выживу, равно как и ты без меня. Я знаю, что ты со мной навсегда, я знаю, что мне никак не избавиться от тебя. Но я каждый день буду биться с тобой, и слабины от меня не жди. Я вижу тебя насквозь, парень. Не забывай о том, что здесь ты второстепенен.

– Зря смеешься. Сегодня не твой день, – тихо говорю я, взяв в руки последнюю деталь.

Я приладил последний фрагмент к довольно устойчивой и надежной конструкции. Я видел, как поменялось выражение его лица, ведь каждая моя победа для него сродни соли на свежую рану. Я старался не упустить ни единой его эмоции. Теперь МОЯ очередь ликовать! Я громко засмеялся, а он по-детски насупился, замолчал и вовсе отвернулся. Здесь МОЙ мир! И все здесь будет так, как хочу Я!

Две марки.

320. Маяк. Год в каноэ

Я слышу волны. Скорее даже не волны, а тихий шелест воды. Где-то совсем рядом я слышу деревянный стук, словно лодка бьется о причал.

Осень выдалась промозглой и зябкой, постоянно лил дождь и стоял густой туман, который рассеивался лишь в редкие солнечные дни. Сегодняшний день не исключение, в воздухе висела взвесь из моросящего дождя и непроглядного тумана. Темно-серые свинцовые тучи от горизонта до горизонта уже который день стояли на месте и надежно закрывали постепенно остывающую почву от лучей солнца, все еще приносящего тепло. Деревянная лодка продолжала бить бортом о дощатый причал, который представлял собой довольно странное сооружение. Словно кто-то специально посадил на мель крохотный плот, который теперь выполняет роль причала.

– Зачем нужен такой причал посреди океана? – оглядевшись по сторонам, спросил я вслух.

А вокруг действительно не было даже намека на земную твердь. Лишь клочок мели, поросший мелкими водорослями, напоминал о существовании почвы. В нескольких метрах от «причала», тоже на мели, стояло долбленое каноэ с однолопастным веслом внутри. В отличие от плота каноэ выглядело довольно добротно. Некоторое время постояв и посмотрев по сторонам, я сошел с плота в воду, которой оказалось лишь по щиколотку, и начал осторожно продвигаться в сторону плавсредства. Густая мелкая поросль на поверхности воды мешала правильно определять глубину, которая хоть и не увеличивалась, но все же заставляла оценивать каждый шаг. Дно, кстати, было песчаным, поэтому идти было довольно приятно.

Когда я достиг каноэ, я понял, что сесть в него прямо сейчас не получится: показавшаяся поначалу крохотной по площади мель оказалась не такой уж и маленькой. Поэтому, упершись ногами в песчаное дно, а руками в корму, я принялся толкать каноэ. Благодаря особой узкой конструкции плавсредства мне не пришлось прикладывать больших усилий, каноэ, рассекая воду, легко скользило по песку. Тяжело оценить, как долго я толкал лодку, пока не почувствовал резкое увеличение глубины. Как только мое судно стало практически невесомым, а вода резко поднялась до колен, я ловко запрыгнул внутрь каноэ и уселся на дощатое дно. Вода вокруг меня сразу поменяла цвет с зеленого на темно-синий, что указывало на колоссальную глубину, растительность на поверхности вовсе исчезла и осталась где-то позади.

Взяв в руки весло, я замешкался и посмотрел назад в надежде увидеть «причал», но его уже не было. Вокруг бесконечный океан, а я в каноэ, и все, что у меня есть, это весло. Куда плыть? Стоило ли вообще покидать «причал»? Вопросы отпали сами собой, когда сквозь туман я увидел далекий огонек, похожий на звезду. Ведь мне было даже неизвестно, что это за свет, что ждет меня там, далеко ли до него. Но тем не менее, орудуя веслом, я выровнял каноэ и поплыл прямо на огонек.

Шли дни, недели, а свет не становился ближе. Я не останавливался и продолжал болтаться в каноэ посреди океана. Вообще, если честно, океан был довольно странным: штормов нет, вода спокойная, лишь изредка тронутая мелкой рябью и чаще всего похожая на зеркальную гладь. Наверное, я уже мастерски орудую веслом и с легкостью мог бы выиграть соревнования по гребле.

Вскоре вода начала покрываться тонкой коркой льда, которую я без особых усилий пробивал веслом и вел свое судно дальше. Еще через пару недель начались обильные снегопады. Только представьте: вы посреди океана, а вокруг все белым-бело, только крупные хлопья снега медленно падают сверху. Порой я ложился на дно своего судна и просто наблюдал. Зрелище, скажу я вам, невероятное по своей красоте. Благо у меня был ориентир, который ничто не могло затмить. Поэтому я всегда знал свой курс. Я стал чувствовать холод, приходилось активнее работать веслом, чтоб согреться.

Когда каноэ уже не могло двигаться дальше, мне пришлось вытащить его на лед, сковавший все вокруг, и продолжить путь пешком, толкая судно перед собой. Холод не отступал, а я ускорялся и переходил на бег. Каноэ буквально летело передо мной, поднимая в воздух клубы взвихряющегося снега. Если честно, я даже находил это занятие забавным – до поры до времени… Так как снег шел практически не переставая, очень скоро сугробы достигли внушительных размеров. И вот я уже толкаю свое судно находясь по пояс в снегу. Каждое движение давалось с трудом, холод медленно, но верно одерживал верх надо мной. В конце концов я выбился из сил, последний раз толкнул каноэ, сел в снег и обмяк. Мое тело пробивала дикая дрожь, невыносимо хотелось спать, и я, свернувшись в позе эмбриона, почти уснул.

Если бы не журчание талой воды в промоинах, все бы так и закончилось: замерзший в снегу человек, а в пяти метрах припорошенное судно. Именно так, но весна наступила раньше обычного. Глухой треск тающего льда и звук течения воды довольно быстро привели меня в себя. Я подскочил на ноги и бросился к спасительному каноэ. Я прекрасно понимал, что довольно скоро здесь снова будет океан, но я немного ошибся. Как только я запрыгнул в свое судно, спокойный ранее океан оказался бурной рекой с гигантскими водоворотами, порогами и бешеным течением. Местами вода словно кипела, все вокруг стало настолько непредсказуемым и опасным, что мне пришлось лечь на дно и держаться изо всех сил. Пространство вокруг заполнилось оглушительным ревом талой воды. Каноэ кидало из стороны в сторону, при кренах внутрь попадала забортная вода, которую я вычерпывал как мог, дабы не пойти ко дну. Казалось, течение несло судно на неимоверной скорости. Удивительно, что каноэ до сих пор оставалось целым, более того, на фоне всего происходящего оно достаточно хорошо держало форму и даже не думало разваливаться. Вскоре течение существенно ослабло, я нащупал весло, приподнялся и выглянул за борт. Лучи солнца отражались от волн и слепили, приходилось щуриться, блики по-летнему переливались на бортах каноэ. Заметив огонек, я поправил курс и, как и прежде, стал налегать на весло, течение вовсе пропало, а вода снова стала спокойной.

С каждым днем солнце припекало все сильней и в конце концов стало невыносимо палящим. Довольно быстро я получил серьезные солнечные ожоги, ведь укрываться мне было нечем. Открытые участки моего тела жгло, словно тлеющими углями. Но я продолжал грести, я видел огонек и плыл, а он так и не приближался. На фоне перегрева очень скоро я начал бредить, мне мерещились люди на воде, которые просили меня вернуться к причалу, некоторые из них даже не просили, а приказывали. А я при всем желании не смог бы этого сделать.

– Где сейчас этот причал? – кричал я в пустоту.

Я злился на эти видения, на себя, на это испепеляющее солнце. Однажды я отмахивался от людей на воде и в порыве гнева выбросил весло за борт.

– Забери это, сука! – снова кричал я. – Забирай!

Разум мой рассыпался на глазах. Испытывая невыносимую боль от ожогов, я лег на дно лодки и слушал шелест воды. Затем я просто расплакался, как ребенок. Было ли мне тогда стыдно за себя? Наверное, в тот момент я даже не думал об этом. Сколько дней или недель дрейфовало мое каноэ вместе с тем, что от меня осталось, тяжело сказать. Я лишь услышал одиночный глухой стук моего судна о камни и почувствовал, как оно остановилось. Я попытался поднять голову, но сил хватило лишь беззвучно пошевелить потрескавшимися, иссохшими губами. В горле настолько пересохло, что я не мог издать ни единого звука, даже шепота не получалось. Услышав треск костра, я невольно скривил рот в попытке улыбнуться, ведь это означало, что рядом кто-то есть. И рядом кто-то был! Приближающиеся тяжелые шаги не заставили себя долго ждать. Затем я увидел кисти рук, запястья которых были увешаны странными деревянными браслетами. Эти руки схватили каноэ за нос и потянули на берег.

Две марки.

365. Ностальгия. Новый год

Лучи яркого зимнего солнца проникали в комнату даже сквозь плотные занавески. Канун Нового года всегда казался мне каким-то магическим периодом. Да и не только мне, вся ребятня с трепетом ждала этого праздника. Дома стояла уже украшенная блестящей мишурой елка, а развешанные повсюду гирлянды переливались огоньками разного цвета. Каникулы еще не начались, но сегодня последний учебный день, и это не может не радовать. Впереди две недели праздника и беззаботного времяпрепровождения. Я тогда учился во вторую смену (с обеда до вечера) поэтому мог позволить себе поспать подольше. Но сегодня я встал довольно рано. Зачем? Сейчас уже и не вспомнишь. Родители на работе, брат в школе, он учился в первую смену (с утра до обеда), поэтому сегодня утром я был предоставлен сам себе. Может, меня разбудило это яркое солнце, пробивающееся даже сквозь закрытые веки. А может, мне просто не спалось. Я всегда находил себе занятие, мне практически никогда не было скучно. И сегодняшний день не стал исключением.

В то время я активно занимался резьбой по дереву, а это ведь, как и любое творчество, занимает практически все свободное время. Я разложил на столе резаки разных причудливых форм, достал недоделанные березовые фигурки и с головой погрузился в творческий процесс. Больше всего меня привлекало оформлять геометрической резьбой разделочные доски и другую кухонную утварь, почему-то именно это направление резьбы увлекало меня особенно сильно. Но я работал не только в этом направлении, в моей коллекции были также и разного рода фигурки людей и животных. Конечно, я занимался этим на любительском уровне, поэтому мои изделия были довольно самобытными и порой топорными. Посещая редкие выставки в местной школе искусств, я всегда восхищался изделиями людей, которые режут профессионально, это были действительно шедевры. Когда я опомнился, то понял, что уже опаздываю в школу. Оставив все на столе, я быстро собрался, накинул одежду, подхватил рюкзак и выскочил во двор.

Вечером я шел из школы домой, под ногами хрустел снег, и я искренне радовался. Чему? Да всему! Уходящему году, наступающему празднику, скорому застолью с полным домом гостей, подаркам, да любой мелочи. Дети умеют радоваться искренне и по любому поводу, радоваться всей душой. Чего не скажешь о взрослых, которым для радости нужно соблюсти множество условий. Дети умеют жить полной жизнью, открыто, без фальши. И мы жили… На улице уже было темно, зима ведь. В свете фонарей очень хорошо виден падающий снег, которым завалило все вокруг. Через пару дней отгремят салюты, мы с братом наедимся всяких вкусностей и напьемся газировки, а утром вскроем подарки, и продолжим жить дальше. Тогда я вряд ли так думал, тогда я вообще вряд ли думал о будущем. Было лишь настоящее, самое что ни на есть настоящее! Был лишь сегодняшний день, который необходимо было заполнить яркими моментами. Нет-нет, даже не так! Который сам заполнялся этими самыми яркими моментами. Я стоял перед своим подъездом и смотрел в окно первого этажа, в окно нашей квартиры, там на занавесках разноцветными огоньками переливались блики от гирлянд. Там за окном мама готовила самый вкусный ужин, я видел ее тень, снующую по кухне. Там за окном отец что-то правил по дому, ведь в новый год нельзя входить с недоделками. Там за окном двое мальчишек сидели перед «пузатым» телевизором, играли в старую ТВ приставку и никак не могли навести порядок в своей комнате. А я стоял здесь, на снегу, на трескучем морозе, и смотрел в родные окна, и пытался уловить запах того самого ужина…

Чертова ностальгия!

Две марки.

426. Маяк. Костры

Я помню, какой интерес к огню меня одолевал в детстве. Ни дня не проходило, чтобы я не поджег чего-нибудь. Я помню, как старательно собирал спичечные домики, сначала маленькие, потом побольше, а затем и вовсе дворцы. И все эти изделия постигала одна и та же участь – сжигание! Странная забава – добровольно уничтожать то, что долго и кропотливо создаешь. Родители говорили мне то же самое. Да, так и говорили: «Никита, ты совсем не ценишь свой труд». А мне нравилось наблюдать, как полыхают спичечные домики. Они всегда горели очень быстро, я бы даже сказал, молниеносно. От запаливания спичек до затухания углей проходила всего пара минут. Конечно, это зависело от размера поделки, но огонь всегда был стремителен. И мне хватало этих минут, и я был рад.

Но однажды что-то пошло не по сценарию. Я, как обычно, вынес во двор очередной плод своего многодневного труда и поставил его на землю. Будучи в предвкушении зрелища, я достал из кармана брюк коробок спичек. Перед тем как достать спичку, нужно обязательно потрясти коробок, чтобы услышать этот заветный звук. Именно это я и сделал, после чего открыл коробок, достал спичку и, присев рядом со спичечным домиком, чиркнул. Вот оно – хаотично пляшущие языки пламени, превращающего все на своем пути в черный безжизненный уголь. Завороженно наблюдая за происходящим, я совершенно потерял бдительность и не заметил, как огонь коснулся рукава моей рубашки. Ворсистый материал вспыхнул мгновенно, я даже не успел ничего понять, а лишь почувствовал жгучую боль и едкий запах горелой ткани и волос. Несмотря на юный возраст, я уже знал, что нужно делать в подобной ситуации, поэтому, не теряя ни секунды, упал на траву и стал кататься по ней. Обошлось без серьезных ожогов, но к врачам все же обратиться пришлось. И что, вы думаете, я забросил это занятие? Разумеется, нет!

Вот и сейчас я отчетливо чую этот едкий запах дыма. Сквозь щели между деревянными жердями, коих довольно много в стенах этого небольшого шалаша, проникает слепящий солнечный свет. В плотном дыму, заполнившем все пространство вокруг, медленно ползущие ярко-желтые лучи словно обретают конкретную форму. Настил из циновки, на котором расположился я, довольно жесткий, отчего тело местами немеет и приходится часто менять позу. И все-таки мне не дает покоя, откуда столько дыма. Неужели горит шалаш? Непохоже. Огня я не наблюдаю, но просачивающиеся сквозь щели лучи все же обжигают меня, словно накануне я получил ожоги, но не от пламени, а скорее от солнца.

Я сел и огляделся по сторонам. Ничего особенного, классический конусообразный шалаш. Затем я попытался встать на ноги и тут же задел что-то головой, ведь шалаш был невысоким. Немного пригнувшись, я направился к выходу, который представлял собой широкую щель между жердями, затянутую плотным материалом, возможно брезентом. Подойдя и откинув полотно, я тут же закрыл глаза и пошатнулся. Сквозь плотный слой дыма светило невероятно яркое солнце, казалось, будто само солнце было в непосредственной близости. Постепенно глаза привыкли к яркому свету, и я все-таки смог покинуть пределы моего убежища. Апокалиптический пейзаж, открывшийся мне, одновременно пугал своей необъяснимостью и очаровывал масштабом. Там, в низине, полыхали тысячи первобытных ритуальных костров, жар от которых я чувствовал даже здесь, на холме. Миллионы искр поднимались в небо, которого вовсе не было видно из-за пелены дыма, окутавшего все вокруг. Спустя некоторое время я мог безболезненно смотреть на солнце, ведь оно представляло собой бледно-желтый диск с четкими краями, висящий в мареве где-то у горизонта. Размеры костров, как и полагается ритуальным, поражали воображение, а воздух в низине буквально плавился.

Несмотря на обилие смога, огня и света, мое внимание снова привлек далекий отблеск, маячивший где-то в низине. Снова в путь. Деваться мне было некуда, ведь оставаться здесь, на холме, было совершенно бессмысленно. И я пошел вниз. С каждым шагом воздух становился все горячее, жар вкупе с маревом превращал воздух в тягучий кисель, затрудняющий движение. Если на холме под ногами еще была зеленая растительность, то здесь, в низине, мне приходилось ступать по обжигающей выжженной земле. Если с холма ритуальные костры казались огромными, то здесь я понял, что они на самом деле не просто огромные, а гигантские. Языки пламени вырывались на десятки, возможно, даже сотни метров вверх. Меня непрерывно глушили гул огня и треск поленьев, представлявших собой деревья целиком.

Пробираясь между костров такого масштаба, нужно быть крайне внимательным, сверху постоянно падали довольно крупные горящие остатки деревьев. Угодить под них мне совсем не хотелось, поэтому я старался держаться как можно дальше от кострищ. Да и в целом подходить к ним близко было бы сродни самоубийству. Я продолжал идти по узким так называемым коридорам, держась на безопасном расстоянии от огня. Открытые участки моего тела не прекращали саднить от жара, но я видел тот самый огонек и продолжал ступать по выжженной земле. Он все еще очень далек от меня, да и, по большому счету, я понятия не имею насколько. Я снова и снова задавался вопросом, нужен ли мне этот свет и что он вообще значит. Тут же гнал эти мысли прочь, эмоционально жестикулировал руками и продолжал шагать.

Проходя мимо очередного кострища, я обратил внимание на строение неподалеку, безумно похожее на один из сожженных мною в детстве спичечных домиков. Точно! Это был тот самый дворец, который слегка поджарил меня самого тогда. Разумеется, он был гораздо больше спичечного и сложен не из спичек, а из добротных длинных жердей. Строение было не по пути, но любопытство взяло верх, и я побрел прямиком к нему. Чем ближе я подходил, тем сильнее меня терзало гнусное чувство ностальгии. Почему гнусное? Да, с ностальгией у меня особые отношения. Терпеть не могу эти бесполезные страдания по прошлому, добра от них не жди. Но меня это не остановило, я, словно очарованный «спичечным домиком», продолжал идти к нему. Оказавшись перед входом, я без каких-либо раздумий открыл сколоченную из жердей дверь и вошел внутрь. Как только закрылась дверь, снаружи раздался оглушительный грохот, я инстинктивно отпрыгнул дальше, внутрь дома. С ближайшего кострища слетело несколько горящих бревен, которые завалили выход, и теперь огонь довольно быстро, словно хищник, буквально бежал на меня.

Быстро придя в себя, я понял, насколько глупо поступил! Ведь можно было догадаться, что этот чертов «спичечный домик» возник здесь неспроста и он постарается закончить то, что начал тогда, очень давно, во дворе. Я пустился бежать вглубь строения, пламя распространялось с колоссальной скоростью. Оно словно играло со своей добычей, то наступало на пятки, то отставало, давая мне фору. Я прекрасно помнил конструкцию дома, второго выхода здесь увы не было, но надежда не покидала меня, поэтому я бежал еще быстрее. Вскоре я уперся в тупик, чего и следовало ожидать. Как только я остановился, языки пламени тут же обвили меня, причиняя сумасшедшую боль. Я ничего не видел вокруг, кричал и извивался, метался из стороны в сторону, от стены к стене. Затем произошло что-то невероятное: я услышал быстрые тяжелые шаги, кто-то сильно толкнул меня, и, пробив собой одну из прогоревших стен, я оказался на земле снаружи, но гореть от этого не перестал. Я продолжал истошно кричать от боли, пока кто-то не накинул на меня кусок тяжелой и грубой ткани.

Внезапно наступила звенящая тишина… И тьма…

Две марки.

458. Маяк. Больничная палата

Крайне неприятное состояние даже здесь, во сне, полная дезориентация в пространстве. Ноги совершенно не «дружат» с мозжечком, поэтому каждый шаг дается далеко не просто, приходится прикладывать титанические усилия. Бежать я, разумеется, не могу, да и пока незачем. Совершенно пустые длинные больничные коридоры не предвещают ничего хорошего и вызывают тревогу. Почему здесь так воняет? В воздухе висит непередаваемый «аромат» медикаментов вперемешку с потом и запахом несвежего мяса. Сиявший когда-то белизной пол потрескался и теперь местами заляпан багровыми пятнами с желтыми вкраплениями. Тут и там валяются осколки кафельной плитки, на которые я невольно наступаю. Ни единой живой души вокруг, только монотонно капающий где-то водопроводный кран выдает хоть какое-то движение. Вдобавок ко всему обстановку нагнетает довольно тусклое освещение, местами барахлящее.

Я продолжаю ковылять по длинному коридору, с трудом передвигая ноги. По бокам от себя я вижу бесконечное количество кабинетов: операционные, перевязочные, процедурные. Все это в безнадежном и, судя по всему, уже длительном запустении. В конце коридора я вижу открытую двустворчатую дверь, а за ней лестницу, ведущую наверх. Как бы я ни пытался ускориться, ничего не выходило, «бетонные» ноги словно прибавили в весе, по центнеру каждая. Ведь я прекрасно понимал, что вскоре лестница станет для меня непреодолимой преградой. Но вопреки своим домыслам, подойдя к первой ступени, я все же начал подниматься. Уже несколько ступеней спустя я обливался потом и тяжело дышал, но не останавливался. Было ощущение некой фатальности любой паузы, поэтому я медленно, но верно продолжал шагать вверх. К счастью, лестница вскоре осталась позади, а я снова волочился по длинному, идентичному предыдущему коридору. Помещения по бокам теперь были больше похожи на больничные палаты. Понятия не имею, с чего я так решил, но я был в этом уверен.

Я неожиданно вздрогнул! К методичному звуку капель резко прибавился одиночный кашель совсем рядом, который заставил меня почувствовать страх и судорожно оглядеться по сторонам. Определенно я здесь не один.

– Есть кто-нибудь?! – громко спросил я, но не услышал своего собственного голоса.

В ответ лишь звук падающих в эмалированную раковину капель.

– Эй! – еще раз крикнул я, продолжая волочиться по коридору.

Снова никто не ответил. В надежде обнаружить кого-нибудь в палатах, я принялся заглядывать в них. Окна разбиты, со стен и потолка слоями отваливается краска. Кроме старых брошенных кроватей с панцирными сетками и разбухших от влаги деревянных тумбочек, в палатах ничего не было. Снова одиночный кашель практически у моего уха.

– Эй! Кто здесь? – снова крикнул я и попытался ускориться, но не смог.

Вдруг я заметил бледно-синее свечение в одной из палат и неожиданно для себя остановился. Как только я перестал перебирать ногами, что-то сзади начало теснить меня в сторону света, и я нехотя продолжил идти. Странно, я ведь даже не обернулся, чтобы посмотреть, что там, я просто покорно пошел вперед. Видимо, в тот момент важнее было просто двигаться в сторону свечения, и я, как мог, двигался.

Оказавшись в палате, я так и не понял, откуда исходит свет, но поразило меня вовсе не это. В центре комнаты стояла кровать, тоже металлическая, тоже панцирная, да только обугленная и в саже. Постеленный на кровати потрепанный ватный матрац был весь в бежево-желтых пятнах, как свежих, так и застарелых. А на матраце лежал человек, с ног до головы обмотанный бинтами. В палате стоял специфический лекарственный запах, видимо, его источали пропитанные чем-то бинты. Стоящий рядом штатив для капельницы, как и кровать, тоже был обуглен. Взглянув на него, я понял, откуда исходил звук капель: оказывается, его издавал не кран, а капельница. Судя по едва слышным хрипам и затрудненному дыханию, человек на кровати был в тяжелом состоянии. Я подошел ближе и заглянул пациенту в лицо.

– Ах ты ж! Нет, нет, нет! – затараторил я, резко отпрыгнув назад.

Замотанный бинтами, в кровати лежал я. Громкость звуков капель, дыхание и хрипы усилились тысячекратно. Я сел на пол, закрыл ладонями уши и отключился…

***

– Ох и доиграешься ты, Никита… Завязывай! Это я тебе как лечащий врач говорю.

Откуда голос? Я открыл глаза и увидел белоснежный потолок больничной палаты. Почему я не могу пошевелиться? Наверное, потому что все мое тело перемотано бинтами, я ведь все помню. Палата выглядит совершенно иначе, она уже не та, какой я видел ее последний раз. Простой, но аккуратный интерьер, чисто и светло, это радует.

Открылась дверь, и в поле моего зрения появилась медсестра в белоснежном халате. Она подошла к кровати, осмотрела меня, что-то записала в карту и, не проронив ни слова, вышла из палаты. Я посмотрел в окно и понял, почему, несмотря на то что это была больничная палата, здесь светло и уютно. Тот самый огонек, ранее манивший меня, был невероятно близок ко мне. Казалось, я мог до него дотронуться, если бы не эти бинты, сковавшие меня.

Затем снова кто-то вошел, человек в белом халате. Он сел на стул рядом с моей кроватью и принялся внимательно меня осматривать. Как и предыдущий посетитель, «белый халат» делал пометки в карте.

– Чтоб тебя. Придется оформлять перевод, – в конце концов с досадой сказал посетитель, глубоко вздохнул и вышел из палаты.

Я наконец взглянул на свои руки и вместо забинтованных конечностей не увидел ничего. Ясно! Вдруг резко пахнуло сыростью, не болотной, а скорее морской. Поверьте, разница огромная. В коридоре раздавался топот, кто-то в тяжелых ботинках уверенно чеканил шаг. В очередной раз распахнулась дверь, долговязый парень с бородой и длинными волосами, собранными в хвост, подошел ко мне.

– Я тебя не знаю, – констатировал я.

– Скоро узнаешь, – ответил парень на языке жестов.

Поразительно! Откуда я знаю язык жестов?

– Ты в курсе, что это сон? – продолжил я.

– Конечно! Поэтому я и здесь. Тебе пора, – снова жестами ответил парень и кивнул в сторону огонька за окном.

Не может этого быть! Удивлению моему не было предела, я не мог выдавить из себя и слова. Никогда до этого момента никто не реагировал так осознанно на слова, которые я произнес. Обычно персонажам моих снов абсолютно безразлична эта информация. Обычно, но не сегодня!

Две марки.

472. Бред. Трещина на стекле

Глупее занятие придумать довольно сложно. Я это прекрасно понимал, но не мог остановиться. Я как завороженный сидел перед окном и что-то рисовал. Эта трещина на стекле словно завладела моим разумом. Каждый луч, каждый изгиб, каждое разветвление. Я определенно находил в этом что-то особенное.

Люди в поисках сакрального смысла могут часами рассматривать произведения мировых искусств в картинных галереях, в которых я никогда не был, да и вряд ли буду. Они могут часами ходить по бесконечным залам и замирать при виде очередного полотна, написанного в прошлом веке. Они вкрадчиво рассматривают детали – нельзя упустить ни единого мазка, ведь в каждый из них автор наверняка вложил что-то сакральное и непостижимое обычному обывателю. Ценители знают, что каждый взгляд с холста – это не просто анатомически правильно нарисованные глаза, а целая прожитая жизнь, полная переживаний и надежд. Каждая эмоция, запечатленная на лицах персонажей, как напутствие, которое может при определенном стечении обстоятельств раскрыть в наблюдателе что-то новое, доселе неизвестное самому наблюдателю. И, будучи ценителем живописи, вы, рассматривая очередной холст, обязательно попытаетесь взглянуть на мир с обратной стороны, со стороны действующих лиц, отраженных на картине. И каждый увидит что-то свое! Это вполне логично, ведь каждый из нас представляет собой единственный и неповторимый набор эмоций, каждый из нас смотрит на мир через уникальную призму, аналогов которой нет. В любом случае очень многое в этом деле зависит не только от фантазии самого автора, но и от фантазии наблюдателя. Возможно, автор вообще ничего не вкладывал в картину, а просто за вечер набросал что-то грубыми мазками. Но прошли годы, десятилетия, столетия, и вот вы стоите напротив обычного наброска на скорую руку и пытаетесь что-то почувствовать.

«Да что ты здесь пытаешься увидеть?! Здесь я просто разминался!» – возможно, воскликнул бы автор, будь он рядом. Но автора рядом нет, поэтому вы будете продолжать стоять и, возможно даже не моргая, разглядывать просто набросок в надежде на просветление. И оно обязательно придет, не сомневайтесь. Чуть-чуть собственного воображения – и вуаля, происходит магия! Зачастую очень сложно понять и предсказать, что именно заденет нужные струны, а что не стоит и выеденного яйца.

Я стоял напротив полотна с лаконичным названием «Равновесие». Не может быть! Дежавю! Где-то я уже видел этот сюжет. Я помню, я так же стоял и пытался разгадать этот холст. Получилось ли? Не знаю, но автор определенно либо гений, либо психопат, что довольно часто одно и то же. Но лично я склоняюсь ко второму варианту. Картина написана с маниакальным вниманием к деталям, каждый штрих выверен и неоднократно обдуман. Ни единого случайного движения, словно и не человек вовсе писал. Не могу прочесть имя автора… Буквы, как им и следует во снах, совершенно хаотично меняются местами, а иногда и вовсе не похожи на буквы. Нет, как бы я ни пытался, имя автора мне не прочесть.

Трещина на стекле… Кто это допустил? Почему безупречное произведение искусства за стеклом с трещиной? Может, персонал галереи просто не замечает ее? Я оглядываюсь по сторонам в надежде обратить на себя внимание.

– З-з-десь… – начинаю говорить я и тут же замолкаю в недоумении.

С каких пор я заикаюсь? С тех самых, как отец напугал меня в далеком детстве. Как же я мог забыть такое? Я помню, как он надел на себя овечий тулуп наизнанку и выскочил в таком виде на меня из темной комнаты. С тех самых пор…

– З-з-десь т-т-трещ-щ-щина на стек-к-кле! – громко говорю я.

Несмотря на довольно большое количество людей, никто не услышал меня. Все продолжали безучастно бродить от холста к холсту.

– Т-т-трещина! С-с-стекло м-м-может л-л-лоп-пнуть! – еще раз попытался я и понял, что бесполезно.

В следующее мгновение я обнаружил в своих руках лист бумаги и карандаш. В моей голове возникает непреодолимое желание один в один воспроизвести эту трещину на бумаге. Даже не желание, а навязчивая идея. Я, внимательно глядя на стекло и совсем не глядя на лист, водил остро заточенным грифелем карандаша по бумаге. В определенный момент перед моими глазами вместо картины снова предстало окно, но мне это было совершенно безразлично, меня интересовала лишь эта замысловатая, сплетенная из полупрозрачных лучей паутина. Когда я наконец закончил, я приложил лист к стеклу и испытал настоящую эйфорию. Эскиз целиком и полностью повторял трещину на стекле. Мне даже масштаб удалось сохранить.

Откуда голос? Кто-то говорит со мной.

– Именно такая трещина на окне?

Снова дежавю…

Две марки.

531. Маяк. Прибытие

Отличный летний вечер, солнце постепенно садится за горизонт, окрашивая закат в насыщенный красный цве�