Байки седого дракона

Не дворец пионеров, конечно, как повелел выстроить сам Дракон для местных детишек, но и не филармония – лишние люди не сунутся. Считай, дом для своих. За былые заслуги под старость лет. Ему, да товарищу Нюри. Она же – бывшая королева Нюри, а ранее – похищенная драконом принцесса Нюри, которая теперь не только читала книги, но и свои писала. Для местной библиотеки. А кому надо – копию сделают хоть для Рима, хоть для Лондона, где пока по губам читают. И только – монахи.

Чтобы Дракон не ютился среди плотно застроенных каменных городских улиц, а спокойно себе приземлялся на крышу без разрушений своими могучими лапами, замок был не только с высокими смотровыми башнями для наблюдательной Нюри, но и с плоскими как блинчик площадками, на которые крылатый руководитель трудовой партии, избранный единогласно, мог приземляться с разбега, с наскока, с прискока, или даже с криком «уйдите все, что-то ветрено сегодня!».

Хорошая была и центральная площадка, удобная. А если дождь или снег, то Дракон прятался погреться от непогоды. Но уже не в промозглую пещеру, а Драконью залу, где заботливая Нюри не только за Дракошкой ухаживала и волком, но и о супе для Дракона не забывала, а ещё сама вела всякое хозяйство, из посторонней помощи лишь доставку товаров к двери принимая.

Волк в Драконьей зале появился сразу. Ещё до начала строительства замка посреди поля стояла его конура, которую Дракон повелел каждой городской собаке поставить, если рядом с человеком жила, а не в питомнике местном обитала на разведении и заботе. От того волка каждый из местных жителей собак развёл. И теперь каждый одомашненный пёс на улице подбегал к Волу и валялся на спине, подставляя ему пузо и принимая главенство волка-патриарха четвероного клана, который не в лесу где-то себе бегал, а целый город под охрану взял и на гостей города с подозрением смотрел. Тогда как местных не трогал. Потому жители намордников на собак своих никогда не одевали. Умные у них собаки в Драконбурге. Своих не тронут. А чужие лишний раз задумаются.

Но если с волком в замке Дракона всё понятно, а с Нюри тем более, то откуда же взялась в просторной зале Дракошка? На эту тему спорили даже местные. Одни говорили, что из яйца. Другие, что Дракон без всякого яйца принёс. Волка же он где-то добыл. Вот так и Дракошку добыл, а та привязалась и не уходит.

А ещё люди спорили, что появилось первым в городе, Дракошка или Вол? Потому что их часто видели вместе. Как и вместе с Нюри, которая выгуливала обоих по узким городским улицам или широким паркам и площадям.

Самой матери драконницы и хозяйке волкопса не нужно было большого пространства, чтобы приземлиться на улицу. Она не застревала среди каменных строений, не сносила деревянные постройки с разбега и не сдувала потоком ветра от крыльев крыши, (которые все как одну в соломенном виде запретили, как бы чего не вышло).

Глядя на то, как Нюри выгуливает маленькую розовую драконницу, люди уже гадали насчёт будущего цвета настоящего серьёзного дракона, когда вырастет. А пока у Дракошки от всей серьёзности были лишь зачатки крыльев и торчало два зуба из-под верхней губы. Тогда как внизу был целый ряд зубов-тёрок. Такими зубами она легко перетирала в кашу даже самые твёрдые косточки. И местные жители всякий раз пытались подсунуть ей ещё косточку. И ещё.

Маленькая же, растёт же!

– Так, Дракошка, оставь кости Волу, – советовала всякий раз мать крылатого создания, так как однажды действительно снесла яйцо. Но деталей того совершенно не помнила. Более того, его даже высиживать не пришлось. Однажды просто вернулась в замок с покупками в руках, а посреди залы сидит Дракошка размером с кошку и глаза голодные-голодные, а папа-Дракон её вылизывает и заботливо говорит так:

– Ох, яйцом ещё пахнет. Ну ничего, мы это дело сейчас подправим. Молока ей принеси.

– А Драконам можно молоко? – сразу поинтересовалась Нюри, привыкну, что её Дракон есть всё, хоть рыцарей в полном облачении, правда, доспехи потом погнутые выходят, но зато с той формы люди научились консервы на заводе делать. Супы в них закатывают и пюре, чтобы долго хранились. Полезно!

– Маленьким всем молоко необходимо, – кивнул Дракон. – Даже змею его пьют! Видела хоть раз, как уж корову доит?

– Нет, – призналась Нюри.

Она хоть и начитанная, но жизнь по книгам не освоить. Это Дракон всю жизнь наперечёт знал, за людьми из-под облаков поглядывая. А она только из башен на них смотрела. И то, чем дальше и интереснее, тем меньше видно. И так было ровно до тех пор, пока Дракон для неё подзорную трубу не придумал, потом бинокль, потом очки для чтения, чтобы смотрела куда хочет: вдаль, вблизи, снова в даль, но уже двумя глазами.

Стоило Нюри принести Дракошке молока в мисочке, как она тут же начала лакать его, лезть лапами, разлила половину, но и того, что попало, хватило, чтобы напиться в волю, а потом сонно заморгать и улечься прямо посреди залы.

– Как же это на полу прямо? – тут же разволновалась Нюри, которая всегда за что-то переживала. Сначала за то, как люди за год замок возвели. Потом за то, как это Дракон их инженерии, геометрии и прочему строительному делу научил за тот же год, а потом за то, как механизмы по городу начали ездить неодушевлённые. Самоходами их люди называли. Но они-то с драконом знали, что это первые прототипы роботов. Пока – на пару. А дальше – видно будет.

С тех пор, как Дракошка появилась на свет, а папа съел её скорлупу и вылизал морду родового лица как клубничное желе, Нюри переживала почти исключительно за неё. То полотенцами лицо вытрет, когда с волком поиграются, то лапы ей моет постоянно, пока Дракон не скажет: «но ведь у детей должен быть иммунитет, чтобы на каменном полу спать»!

Скажет и забудет, а ей потом сиди всю ночь под свечой, половичок тки, затем лежанку драконью делай, чтобы помягче было и с бортов не дуло. Ведь что ей иммунитет, если ребёнок косточки грызёт как пёс и ни слова ей не говорит, как Дракон? Да и заговорит ли теперь – вот в чём вопрос… о котором люди вокруг гуляющей с Дракошкой и волком Нюри тоже теперь судачили.

– Заговорит, не бойся, – успокаивал Дракон Нюри, постоянно пропадая днём на заводах и фабриках, чтобы самоходы лучше по улицам ходили.

Куда ходили? Да хотя бы за собаками убирали в автоматическом режиме или брёвна таскали за пределами города на лесопилках, к вящей радости лошадей и дровосеков, которые первый пар тем самодвижущимся механизмам своими дровами и обеспечивали… пока Дракон чёрное как ночь озеро не нашёл, раскопал и бочками приказал черпать, новый завод поставив на окраине города.

– Нефтеперегонный, – произнесла по буквам Нюри для Дракошки и повторила. – Попробуй сказать – «нефтеперегонный»! Ну или просто – нефть. Или – «папа». Слушай, а «мама» скажи, а?

Дракошка в ответ бегала за палками, кувыркалась через голову, пыталась поймать хвост или махать маленькими крылышками, но ничего не говорила. Только тяфкать начала, подражая Волу, которому её игра нравилась. И вспомнив, что он не только прародитель всех волкособак в Драконбурге, но и совсем молодой первопёс, он охотно принимал эту игру, и сам порой лаял от души, когда носились по узким улочкам за мышками или сидели с голодными глазами перед мясником, который сначала старался не обращать внимания, а затем оглядывался и пока никто не видит, кидал им кусочек другой или добавлял с довольным видом:

– Ну ладно, ладно, костей-то у нас пруд пруди! Держите по одной!

– Кости-то хоть не куриные? – тут же подбегала Нюри. – В горло не вопьются?

– Ну что вы, товарищ Нюри. Эти кости я бы сам грыз, если бы в том была нужда. Но нужны у нас никакой в городе нет, – и следов вручал ей окорок в дорогу или почки, чтобы Дракона Драконовича угостила, который сына мясника вылечил, запретив уринотерапией заниматься, как знахари советовали.

– Воду лучше пейте, – советовал всем горожанам Дракон и на фонтаны показывал, да краны общественного трубопровода. Не говоря уже о тех, что в баню заведены, а выводятся канализациями, скрытыми под землёй. Или по поверхности – водостоками, когда дожди идут сильные или снег тает.

А ещё каждый житель знал, что вода у них чистая, но лучше всё равно кипятить. Так потребление вина в городе и упало, а затем и производство. Зачем людям вино, если вода либо чистая, либо кипячёная? Разводить больше с вином не надо. А руки давно не винной водой моют или розовой, а мылом, которое на заводе мыловаренном и варят. И жира различных животных, которых пока ещё мыть не начали. Но кто знает, что ну будущий год будет?

Дракон в очередной раз дав дельный совет, улетел с площади Энтузиастов, оставив Нюри, Дракошку и Вола гулять в тенистом скверике, среди молодых деревьев, пышных кустов и людей, читающих на скамейках и среди беседок книги. В отличие от прочих парков, где люди начали бегать (одни или с собаковолками), причём не на работу или за животными по лесу, а для здоровья, на этой площади было много литераторов и читателей по той причине, что совсем недавно на её окраине поставили Новую библиотеку, тогда как в старый Архив доступ ограничили для узкого круга лиц, работающих с ветхими свитками или скрижалями. И теперь все читатели ходили за новинками в эту самую библиотеку. А чтобы далеко не ходить, по городу уже три новых библиотеки строили. И ещё три сквера и восемь парков разбивали. Для читающих, тренирующихся и бегающих, и музыкантов, которые тоже были не против на свежем воздухе порепетировать.

Взглянув на удаляющийся хвост дракона в облаках, Нюри расположилась на свободной скамейке, сложила очередной окорок в сумку, а оттуда вытащила пару мисок. Наполним её водой, мама-драконица, поставила их перед собой. Вол тут же приблизился, но первым пить не стал. Дождался подруги. Тогда как Дракошка сначала понюхала воду, потом осмотрелась, как учил папа, и только потом осторожно начала лакать, больше не разливая с разбега лапами.

– Так, ну контролировать ты себя потихоньку учишься. Но говорить-то когда будем? – заявила ей Нюри и Дракошка посмотрела на неё с укором. Пришлось погладить. – Ладно-ладно, не тороплю, – добавила мамашка и достала следом новую книгу из библиотеки.

Прочитав на обложке: «Волшебный хлеб», Нюри задумалась. Такого рассказа Дракон ей не рассказывал вечерами. Тогда как понятно, что все местные рассказы, истории, романы и прочие повести о дальнем будущем и совсем скором рассказывает местным только он, но в последнее время кто-то стал записывать. И то и дело попадались писатели, которые выдавали их за свои.

– Что это ещё за Мазур Эс такой? Плагиатор, поди, какой-нибудь. Вечно у моего дракона лучшие идеи воруют. Научили на свою голову, – забурчала Нюри, но книгу открыла и посмотрела на Дракошку. – Читаем?

Перестав лакать из миски, та тут же обвила ноги, как змея и захлопала глазами, давая понять, что вся состоит только из внимания.

– Ну, хорошо, – открыла первую страницу Нюри и погрузилась в чтение вслух.

Вол тяжело вздохнул и прилёг у куста рядом. В это странное время, когда человек открывал рот, а Дракошка хлопала глазами, ему приходилось сидеть без движения рядом и тоже делать вид, что внимательно слушает. Но зачем это делать, он не понимал.

Может, на следующий год дойдёт?

Глядя вслед этой девушке, никто бы и не подумал, что она уже несколько лет чинит пекарню, лазит латать крышу из подручных материалов, меняет прохудившегося доски пола и трудится среди бела дня по хозяйству по мере своих сил, пока прочие сотрудники отсыпаются после ночной смены в послеобеденные часы. Её заботой в помещении царит уют и комфорт. И прочим приятно работать.

Уж кем только Сеша не трудилась в городе, получив всякий опыт от няньки до посудомойки. Но нашла себя именно в пекарне, где её многочисленные навыки оказались к месту.

Все приходили за хлебом к тётушке… Но не все ценили дары Дары. Так один коварный военачальник, стремящийся к власти, однажды пытался использовать хлеб в своих коварных планах, добавляя в него яды и тёмные заклинания. Ибо вознамерился он свергнуть самого полководца Добролюба, для чего под видом простака нанялся на подработку в пекарню. Но печь тётушки Дары обнаруживала всякое зло, волей волхвов. И всякая злая добавка превращалась лишь в безобидный пепел по воле обережных сил.

Не подвели они и в этот раз, защитив хлеб. Когда Добролюб принял булку из рук негодяя и вкусил его, он лишь улыбнулся и похвалил за отменную выпечку. От чего задумавший недоброе негодяй так растрогался, что тут же сам во всём признался. И почти год работал он в пекарне бесплатно, пока не заслужил всеобщее прощение. С тех пор одумавшийся воитель верой и правдой служил в дружине, больше не творя зла, но стоя лишь за справедливость.

Отпустив Сешу с сумками раздавать хлеб и распродав первые два-три поддона с хлебом, обычно тётушка Дара приступала к десертам, оставив за работой лишь малую печь. И дело касалось уже не только сладких булочек. Пекла она и пироги. На эту раздачу сладкого приходили уже постоянные, проверенные клиенты.

Так пирог со сливами обожал владелец магазина тканей. Открыв свой магазин по утру, он работал час-другой, затем оставлял помощника вместо себя, а сам подходил к пекарне и с нетерпением ждал первых пирогов на прилавке.

Однажды тётушка расспросила его, почему именно пирог со сливами? Оказалось, что такой пирог он пробовал ещё в детстве, когда его родители были живы. С тех пор он так и не нашёл выпечку с тем же кисло-сладким ароматом сливы и нежным сливочным вкусом нигде, кроме как у почтенной Дары.

– Вы уж пеките его и впредь, – попросил на всякий случай мужчина, взял пирог и удалился, глядя на сгустившиеся тучи.

Стоило очереди за хлебом на улице рассосаться, как полил дождь. И уже в саму пекарню вошла женщина средних лет, промокшая до нитки. Хозяйка тут же предложила ей встать поближе к печи.

– Вряд ли мне это поможет. Я промокла до нитки, чтобы прийти за вашим вишнёвым пирогом, – ответила женщина. – Заболею, но хотя бы поем в радость. У меня сегодня день рождения.

Пока готовился её заказ, она не только согрелась, но и высохла. Ведь в пекарне всегда было тепло и сухо. А запахи сводили с ума.

Дара как раз вытащила из печи лимонно-маковый пирог, предложив:

– А, может, попробуете этот? Говорят, лимонная цедра отлично бережёт от простуды. Её привозят с далекого юга, где солнца столько, что хватает на весь год не только маку.

Женщина с интересом посмотрела на пирог, но лишь вздохнула:

– К сожалению, монет у меня не так много. Я пришла за вишнёвым пирогом и не рассчитывала на… прочие траты.

– О, какие глупости, – улыбнулась тётушка и всё же отрезала кусок от этого пирога и протянула на блюдце. – Это подарок в честь вашего дня рождения… Угощайтесь!

Просить женщину дважды не нужно было. Она тут же откусила кусочек и замерла. По щеке покатилась слеза.

– Что случилось? Вам не по нраву пирог с лимоном? – спросила тётушка Дара, но скорее для общей картины.

– Нет… Нет, что вы! Он… прекрасен! – ответила незнакомка, а затем всё рассказала.

Оказалось, что дело было не в самом пироге, а в болезненных воспоминаниях и связанных с ним одиночеством. Она вдруг вспомнила, как они с бабушкой ждали возвращения отца с сечи и всю ночь пекли пироги, чтобы порадовать его утром… Но он так и не вернулся. А вскоре не стало и бабушки.

– Но я… я должна быть сильной! – добавила женщина.

Тогда тётушка просто обняла её. Крепко. Кажется, что с этими слезами она завершила все свои предыдущие сложные этапы в жизни, начав новый, понятный и чистый лист.

– У тебя всё впереди, милочка, – подмигнула тётушка. – А вот и твой вишнёвый пирог поспел. Уже достаю.

Дождь перестал лить. В этот момент в пекарню забежал худощавый молодой человек лет тридцати и попросил найти для него такую снедь, чтобы он мог «поймать музу».

В самой пекарне у Дары всего один столик с тремя табуретками у солнечной стороны рядом со ставнями. И она предложила ему присесть туда, налила наваристого сбитня и подала свежий молочный хлеб с маслом на один присест.

– Как насчёт этого, молодой человек?

Юноша сел у окна, уставившись на хлеб.

– Разве хлеб может вдохновить? – задумался он. – Я всё же думал насчёт пирога.

– Хлеб – это не просто еда, а способ общения, сплочения и исцеления. Он объединяет людей, как музы объединяют наш мир с миром творчества и вдохновения, – улыбнулась тётушка.

Вкусив хлеба и отпив сбитня, молодой человек, представившийся Аломиром, начал нервно ходить у стола, щёлкая пальцами. Оказалось, что муза ему необходима как поэту, так как дружине нужна новая походная песня, что сплотила бы дух людей в походе на север. Но он не может придумать ни строчки, так как в душе – тоска. Ведь недавно он пережил болезненное расставание, потерял веру в любовь и теперь искал лишь спокойствия, чтобы снова быть полезным людям со своими песнями.

– Успокойся и ешь, – посоветовала тётушка. – Представь, что хлеб – это ты, а масло – твои мысли, мечты и желания. Они могут существовать отдельно. Но, чтобы их объединить, нужно приложить усилия.

Затем она принесла целую буханку нового молочного хлеба, показывая, как он лёгкий и воздушный, словно перышко. Аломир, вдохновленный её словами и демонстрацией, успокоился и снова попробовал хлеб. У него не было травмирующих воспоминаний о детстве или неприятных ассоциаций. Но вняв совету, он степенно ел кусочек за кусочком, погружаясь в свою Вселенную, где дремали его идеи, копились планы и теплилась любовь к жизни.

Вскоре глаза загорелись искрой творца. Кажется, он нашёл то, что искал.

– Я понял! Я понял! – подскочил он, обнял тётушку, отсыпал целую горсть монет ей в руку и тут же побежал вверх по улице, прямо ко дворцу.

Тётушка улыбнулась ему вслед, понимая, что у Перворога уже к вечеру будет новая песня, которую дружина исполнит в ближайшем походе. А с ней каждый второй шаг в сапогах будет как-то легче.

В этот момент на улице раздались крики. Дара вышла посмотреть, что случилось. Как оказалось, у пекарни стоял седой как лунь старик в лохмотьях и с коростой на лице. Кожа его рук походила на кору дуба, почти полностью сливаясь с поверхностью деревянного посоха, на который он опирался. Он не никого не трогал, лишь стоял на почтительном расстоянии и смотрел на выставленный на прилавке хлеб. Молча, но словно с надеждой. А люди обходили его стороной за два шага, делая всё, лишь бы его не коснуться.

– Что он тут делает? – говорили они.

– Шёл бы ты отсюда! – советовали ему другие.

Дара тяжело выдохнула. Это был прокажённый. Их изгоняли из города, дабы не «распространяли заразу». И не удивительно, что люди боялись их внешнего вида.

Но ещё те же самые люди говорили, что в лесу леший бродит. А чаще за этого самого лешего в лесу принимали этого старика и других подобных ему несчастных, коих поразила проказа. Они могли жить в самой густой чаще или вовсе на болоте, так как кожа становилась не чувствительной. И укусы комаров им был не страшны. Лес давал утешение прокажённым и словно принимал их за своих, охотно делился грибами и ягодами. А если умелы, то ставят силки и охотиться по мере необходимости, не зная нужды ни в мясе, ни жире, ни в сале.

За дарами леса всякий прокажённый, наверняка, вспоминал о прошлой жизни до изгнания и про себя мечтал о… свежем хлебе.

Дара прекрасно понимала в свои годы, что прийти в город прокажённому тяжело. Приходится переступить через себя и пойти наперекор толпе. И если человек не убоялся осуждения людей, то он необычайно силён духом. Потому хозяйка без раздумий взяла сразу три булки и подошла к прокажённому и протянула без боязни.

Её лицо, испещрённое морщинами, само в какой-то степени делало из неё прокажённую. Ибо старость людей не красит и всех равняет под одну гребёнку. А на там свете свидятся и вместе посмеются над глупостями, что пришлось пережить здесь.

– Бери, – сказала она спокойно. – Отведай моего хлеба. И ступай с миром!

Старик молчал некоторое время, а затем несмело протянул руку. Но взял лишь одну буханку. Тут же понюхал его жадно, втянув запах выпечки полной грудью и сложил буханку в котомку.

– Бери-бери, – протянула и две другие Дара. – Твоя дорога долгая, а я не обеднею.

Он кивнул, молча сложил драгоценную ношу, а затем сунул руку за пазуху и протянул руку перед собой, словно приглашая добрую женщину протянуть ладонь в ответ.

– Не нужно платы. Это подарок, – покачала головой тётушка, но мужчина замер как изваяние и не двигался.

Пришлось протянуть руку. Прокажённый тут же расправил пальцы и на ладонь владелицы пекарни упали три самоцвета и два бесцветных камня, драгоценность которых была так же неоспорима, как их чистота и прозрачность.

Рассматривая с удивлением дары на своей ладони, Дара на некоторое время выпала из реальности, а когда снова подняла голову, старика уже и след простыл. Он словно растворился в воздухе, оставив её с драгоценной платой.

Впервые за долгое время одинокая слеза покатилась по лицу самой тётушки. Сунув камни и алмазы за пазуху, она тут же подошла к кувшину на улице, в который покупатели совали монеты, забирая хлеб без её участия. И решительно унесла его в помещение задолго до обеда. Так как точно знала, что весь ближайший год будет раздавать хлеб всем жителям города, не взяв с них и самой мелкой монеты.

Но многие добродушные люди, вкусившие хлеба, всё равно оставляли монеты на прилавке. И раздавать хлеб нуждающимся получилось не год, а дюжину лет. А когда тётушки не стало, эту славную традицию подхватила трудолюбивая Сеша.

Так из года в год «пекарня тётушки Дары» так и не сменила названия, но стояла нерушимой бастионом надежды в мрачном мире Гардарики. А хлеб, испечённый по её рецептам, продолжал дарить людям не только силы для тела, но и крепость для духа, способность противостоять злу и помогать находить свет даже в самой тёмной ночи.

Ведь настоящий хлеб, как и настоящая любовь, всегда находит свой путь к сердцу.

Тогда мама погладила маленького дракона, добавив:

– Слушай, но ведь эти новые писатели не так уж и плохи. Однажды они тоже придумают что-нибудь путное про роботов. И про звёзды будут писать. А пока, так уж и быть, пусть пишут про темы, которые им ближе. Про рыцарей всяких и принцесс… хотя бы. Все с этого начинают, пока не поумнеют.

На этот раз они были уже не в парке на прогулке, а сидели у камина, глядя в огонь с удобного дивана. Смотрели на пару, одна на огонь синими глазами, другая зелёными как изумруды на чёрные буквы на белёсом фоне. Дракошка сидела на диване рядом, как и полагается человеку, хоть пока и не говорила, а волк лежал на коврике у их ног, не слишком-то переживая за своё местоположение в приличном обществе. Главное, чтобы кормили и выгуливали.

Все рады бы сидеть при свете электричества, про которое так часто рассказывал Дракон, но он заявил, что их республике пока не достаёт материалов, чтобы создать искусственное освещение. Копать глубоко надо, динозавров каких-то доставать, а люди к этому морально не готовы. Соседи так те и дождю радуются.

– А у меня – лапки, чтобы всё самому настроить и сделать как надо, – добавлял по этому поводу крылатый патриарх и, как правило, показывал большие лапы Дракошке, пока та не начинала грызть его за кончики когтей. – Но если нас не будут доставать ещё хотя бы год, то я поставлю экспериментальную фабрику и заменю ручной труд людей на труд электрических самоходов. Уж эти нам накопают, нароют и даже руки мыть не придётся. Удобно же, рукастая?

Нюри в такие моменты высоко поднимала брови. Мол, а не приведёт ли все это к восстанию машин? Но Дракон намёков не понимал и продолжал талдычить своё, как типичный мужчина-вождь, альфа-самец и ответственный мыслитель:

– А все ручные конвейеры с механизмами мы заменим динамо-машинами, двигателями и движителями. Потом просто подходишь, кнопку когтем вдавил и всё. Иди себе дальше книги читай. Или пиши. Или роботов попроси написать. Уж они тебе не откажут.

– Как же это, роботы? – поразилась Нюри. – А люди? Они что, совсем писать перестанут?

– Люди обленятся. Писать, рисовать перестанут. Даже роботов настраивать научат… других роботов. А потом всё.

– Что, «всё»? – не уставала возмущаться Нюри дракону-предсказателю, который вместо того, чтобы дожди предсказывать и советовать, когда ботву всякую рассаживать, людям только книгу пророчеств через библиотекаря зачитал. А там всё такое диковинное, разное, толкуй как хочешь. Аж глаза разбегаются, а мысли – разлетаются!

– Потом всем сразу скучно станет, – признался Дракон и лизнув Дракошку в самый лобик, снова улетел на ночь глядя работать. В ночную смену. Пока было с кем работать и ради кого трудиться, работал он не покладая лап.

Нюри, Дракошке и Волу приходилось коротать ночи вместе. А чтобы всем лучше засыпалось, молодая мать брала очередную книгу и, сдув пыль с обложки с драконами, открывала первые страницы, показывая цветные, красивые иллюстрации самой маленькой в Драконьей зале.

– А я так считаю, моя дорогуша, пока ещё роботы не начали сказки писать, давай жить тем моментом, когда люди в творчество душу вкладывают.

* * *

В некотором царстве, в некотором государстве жил да был Иван-стрелец. Из лука метко стрелял, мечом неплохо махал, на службе у царя состоял, а свободное время в корчме пребывал. Мед-пиво пил, песни разухабистые пел, с дружками-стрельцами до ночи гулял – словом, жил не тужил и горя не знал.

Шла через то государство дорога – с южных гор сбегала, за которыми басурманские пустыни лежат. Ездили купцы чужеземные по ней, везли товары богатые – шелка, пряности, масла душистые, да самоцветы. Иной дороги на север не было, и царство с того богатело: кузнецы проезжим коней ковали, корчмари еду и выпивку подносили, воины караваны сторожили. А царь за проезд плату брал – треть того злата, что купцы на торгу в северных землях выручали.

Стонали купцы от царёвой подати, бороды рвали, ругались словами басурманскими, но платили, ибо другим путем было не проехать. Никаких альтернатив, оттого и расценки грабительские.

Был с юга на север один путь, так и его не стало вовсе. Объявился в царстве-государстве дракон – змей крылатый, с когтями железными, огнём дышащий, по-человечьи говорящий. Засел в горах, прямо посреди дороги, не даёт добрым людям путешествовать: огнём пыхает, коней купеческих жрёт, а добро в логово тащит.

Приуныли купцы басурманские, а царь и того больше. Как не станет проезжих, чем казну наполнять? Как монополию не потерять? На что новый дворец строить, чем за дочерью приданое давать?

Иван-стрелец же про дракона знать не знал, ведать не ведал, пока не прибежал в корчму царский урядник и не велел явиться пред очи пресветлого немедля.

Вылез Иван из-за стола, кинул корчмарю золотой от всех щедрот, и побрёл во дворец злой как чёрт, что догулять не дали. Но как зашёл в горницу и увидел царя-батюшку, злость быстрей снега на печке истаяла. Сидит государь лицом посеревший, рука, дрожа, в мешочке из шёлка шарит, да не осталось, видать, чужеземной травы ни на понюшку.

– Глянь, Ванюша, до чего дожились… в казне уж на царские радости денег нету! – пожаловался самодержец и слеза скупая в бороду сбежала. – А всё змей, злыдень крылатый! В горах угнездился, беззакония творит, людей добрых обирает! Пробовали откупаться – а змей человечьим голосом вещает: «На что мне доля, коли всё могу взять?» И берёт… Уж попляшут нынче все, кто на мою подать роптал! Да только и нам не слаще придётся.

Тревожно стало Ивану: коль такие дела творятся, то и жалованье стрелецкое задержать могут. Как же есть-пить, в кабаке гулять – без гроша в кармане?

Но виду стрелец не подал, утешить государя попытался:

– Не унывай, царь-батюшка! Сладят богатыри с гадюкой крылатой!

– Эх, стрелец, твоими бы устами… – царь вздохнул тяжко. – Раскидал змей наших богатырей, что котят! Коней пожрал, доспехи узорные на гору добра краденого свалил. Возвратились лучшие витязи с позором, сказывают – супостата ни меч, ни стрела не берет!

У стрельца сердце в пятки ухнуло, да не подал виду.

– Какой же службы от меня ждёшь, пресветлый, коль богатыри с позором вернулись?

– Сказывали мне, что ты, Ванюша, не самый в войске сильный, не самый меткий, но зато хитрый и смекалистый. Уж на что горазд байки десятнику скармливать, когда в корчме на ночь подзадержишься!

Только хотел Иван расхохотаться – над шутками царскими завсегда смеяться положено – когда самодержец продолжил серьёзно:

– Богатыри силой не взяли, так, может, ты хитростью возьмешь? На тебя, Ванюша, вся надежда!

– Надежда надеждой, а чем наградите, ежели справлюсь?

Царь засмеялся.

– Ох, правду люди сказывали – хитёр… Если змея прогонишь, дочку за тебя отдам!

Хоть как стрелец крепился, чтоб виду не подать, но от таких слов щёки скривило, словно от кислых яблок. Царевна – девица не юная уже, кокошником стропила цепляет, в плечах косая сажень, на лице черти горох молотили, а голосище – медведя переревёт.

– Дочь-то единственная, – подпустил царь в голос мёду, – наследником престола будешь!

– Дочь одна, да сыновей у тебя, пресветлый государь, пятеро, – напомнил Иван.

– И то правда. Запамятовал я, Ванюша… Головушка моя бедная, горемычная, без травы клятой трещит, аки полено в огне!

Обхватил царь голову руками, раскачивается на троне, сам на змея огромного похожий. В лице жадность со страхом борется, а Иван ждёт терпеливо.

Наконец, молвил государь:

– Если совладаешь с вражиной и открыт будет путь – получишь… тыщу рублей золотом, – сказал и скривился, будто хворь зубная одолела.

– Благодарствую за щедрость, государь, – поклонился стрелец, – да за тыщу с другими уговаривайтесь. Я себе цену знаю. Моя цена – десять тысяч!

Царь ахнул, глаза на лоб вылезли.

– Десять?! Не многовато тебе будет, Ванюша? Человек ты молодой, вольный, ни жены, ни детей… Может, за тыщу с тобой условимся?

– Десять тысяч рублёным золотом, – стоял на своём Иван, – или другого змееборца ищите. Вижу, их тут полный двор в очереди стоят… Али нет?

Закряхтел царь, заохал, да деваться некуда.

– Бог тебе судья, Ваня… Получишь свои десять тысяч. Иди на конюшню, выбирай коня!

Кони в царской конюшне отборные, один другого краше и резвее, но Иван решил всё же пойти пешком. Если змей до конины охоч, к чему искушать зверюгу? Забросил стрелец за спину верный лук, привесил два колчана, опоясался мечом. Девицы-чернавки из терема платочками вслед махали, слезинки украдкой роняли.

Миновал Иван околицу стольного града, повела дорога безлюдная в гору. Солнце то припекает, то за тучку спрячется. Долго ли, коротко ли, вот уже перевал виден, а в десятке шагов – дыра в скале огромная, из неё змеиным духом несёт.

– Эй, Змей Горыныч! – закричал стрелец. – Выходи!

Задрожала гора под ногами, и показалась – не из пещеры, а с другой стороны перевала – змеиная морда на шее длиннющей. Выбрался змей целиком, крылья расправил, будто красуется, солнце на чешуе золотисто-зелёным играет.

– Почто пожаловал, витязь? – проревел змей.

– Слухом о твоей силе и мудрости земля полнится, – польстил Иван, земной поклон отвесил. – Иные бояре думают тебя на царство звать. На престоле нынче старый болван зад отсиживает, сынки его – дубы-лоботрясы…

– Мне-то что? – выдохнул дракон струйки дыма. – Не нужно мне ваше царство.

– А что нужно?

– Золото.

Глаза Ивана чуть не выскочили на макушку:

– У тебя ж его и так – завались!

Дракон дико захохотал, колотя хвостом по скалам. Посыпались крупные булыжники, от одного Иван едва увернулся.

– Дурак ты… – прошипел змей, отсмеявшись. – Дурной, как все людишки. Злата много не бывает!

– Да неужто? – хмыкнул Иван. – Злато не само по себе дорого, а только тем, что за него на базаре выручить можно! Твоих богатств хватило бы скупить всю ярмарку – но ты не истратил ни монетки! На что копишь сокровища? И как их менять у людей собрался?

Дракон понурился, отвёл взгляд. Ивану на миг померещилось, что краска прилила к змеиным щекам.

– Жениться хочу, – наконец, буркнул змей.

Иван никогда прежде не слыхивал о драконьих девицах. В былинах все змеи – мужики, но ежели мозгами пораскинуть, то не из камня же они родятся?

– Чего? Зачем тебе это? – прищурился Иван.

– Скучно! – топнул передней лапой дракон-супостат.

– Какова же твоя невеста? Небось, раскрасавица?

Змей тяжко вздохнул, возвёл очи к небу:

– О, нет в мире слов, чтобы передать её красоту! Когда взмывает в небо на своих золотых крыльях, солнце стыдливо прячется за облачка… Сам посуди – пойдёт ли такая краса за неимущего?

Иван хотел было ответить, что если любит, то и в шалаше с милым жить за радость почтёт, но побоялся новой лавины, драконьим смехом образованной. Смолчал, прикусив язык. Каждый осуждать горазд. А ты попробуй – поддержи!

– И она верно ждёт, пока ты в чужой земле богатеешь? – спросил витязь, общий кругозор расширяя.

Дракон понурился, поджал лапы под брюхо, веки надвинулись на глаза, оставив две узкие щёлочки, как бойницы.

– Надеюсь, что ждёт, хоть давно и не получал вестей. Слетал бы к милой, да людишки тут же добро растащат. За вами же глаз да глаз нужен!

– Быть может, я передам весточку?

Змей аж просиял:

– Спасибо тебе, добрый человек! Я и не подозревал, что среди людей добрые есть… прочие лишь бранились да булатом грозили. Один хитрован даже говорил – ты слетай, а я золото посторожу.

– Ха, видали мы таких! – кивнул Иван и поморщился.

Как только самому подобная мысль в голову не пришла?

– Мою милую найдёшь легко: живёт она в одинокой горе, неподалёку от славного града Шемахан, – продолжил змий, оккупировавший дорогу. – Скажи ей, что люблю, тоскую и думаю лишь о ней! Когда вернёшься с ответной вестью – щедро награжу!

– Мне ничего не надо, – с достоинством ответил Иван. – Всегда рад помочь доброму чел… дракону то бишь.

– Ну…смотри сам.

Чешуйчатое тулово вдвинулось в пещеру, освобождая дорогу…

Коротко сказка сказывается, да не скоро дело делается – вышел Иван к граду великому, высокой стеной обнесённому, с домами из мрамора да кровлями алыми. Узкая тропинка, едва различимая в песках, вела прочь, к скале мрачной. Первого же путника витязь спросил: там ли драконица обитает?

– Она жила в горе, но давно, – поведал путник. – Теперь у неё дворец в стольном граде Шемахане, краше султанового. Весь из мрамора, дверь из хрусталя, а крыша золотая, из половинок, что раздвигаются.

Долго плутал Иван по узким улочкам, лишь к вечеру отыскал дворец. На мраморных ступенях ни слуг, ни стражи. Витязь распахнул узорные, дымчатые двери, вошёл в горницу. Шёлковые ковры и вышитые подушечки вдоль стен манили прилечь, но Иван остался на ногах. Жажда раздирала горло, а на столике у дверей, как нарочно, примостилась чаша с питьём – но стрелец воздержался, заподозрив подвох.

С лестницы в верхние покои послышался шорох чешуек, щёлканье когтей. Драконица выплыла гостю навстречу, как лебёдушка. Чешуя червонным золотом отливает, шея несёт изящную голову гордо и прямо, огромные глаза небесной лазурью полны.

«Коль есть у драконов царица, то это, верно она», – подумал Иван, сгибаясь в поклоне.

– Доброго тебе дня, сударыня. Я Иван-стрелец из тридевятого царства, тридесятого государства, принёс тебе весточку от наречённого…

– Какого ещё наречённого? – сощурилась драконица. – Не того ли дурня зелёного, что лишь меня вспомнит, так сразу вздыхает и глазоньки к небу закатывает?

– Так-то о женихе говоришь? – вопросил Иван с обидой, словно насмехалась змея не над Горынычем, а над самим стрельцом. – Али не люб он тебе? А почему? Усы малы? Крылья не того размаха? Чем он тебе не по нраву?

Драконица засмеялась тонко, мелодично, словно зазвенели бубенцы. Сосуды на полках подскочили, а цветные стёкла в окнах задребезжали.

– Ай, Иванушка, ай да позабавил! Я уж думала, всем ведомо – не умеют драконьи девицы любить! Под венец идём с теми, у кого злата больше. Разве у людей иначе?

В душе Ивана шевельнулась гнусная мыслишка о девице из терема, что улыбалась ему радушнее прочих. Манит ли её стать да храбрость молодца… или жалованье стрелецкое?

– У людей всё иначе, гадина крылатая! – ответил он грубо, потому что обидно стало. – И что вы так до злата жадны? Нешто спать на нём мягче, чем на перинах?

Хозяйку от дерзости такой сотрясла мелкая дрожь, от гребня до кончика хвоста. Иван сжал рукоять меча, подумав, что тварь в ярости и сейчас кинется – но пригляделся и понял, что змея давится беззвучным смехом. Тонкие лапки обхватили живот, казалось, ещё миг – и драконица повалится на ковры, будет качаться, сшибая резные столики, но она уняла смех.

– Ох, какие люди невежды… – выдохнула, утирая слёзы. – Взаправду думают, что драконы на злате спят, а самоцветами любуются? Вовсе не для того нам сокровища!

– Для чего же? – вновь задал правильный вопрос стрелец.

– Для зелья бессмертия! – призналась собеседница. – Пока дракон пьёт в день миску расплавленного золота с одним толчёным алмазом, двумя яхонтами и тремя смарагдами – до тех пор не старится!

– Ничего себе у вас расценки!

– А ты как думал? Долго жить – дорого стоит.

Иван сразу поверил драконьей красавице. Он всегда чуял неправильность в байках о драконах, одержимых страстью к самому блеску злата. Нет, здесь страсть иного рода – сильнее и глубже.

Стрелец вновь оглядел красавицу: чешуя блестит, как зеркало, зубы сверкают белизной, глаза лучатся, хвост от бодрости кренделя в воздухе рисует. Не то, что Горыныч: шкура тусклая, морщинами изрезана, видно, дряхлость уже подступает… Он-то зелье бессмертия не готовит, всё для любимой бережёт.

– Неужто вовсе не жаль тебе Горыныча?! – в гневе крикнул стрелец. – Он весь извёлся от любви!

– Не жаль! – прорычала драконица, сбрасывая благожелательность. Приподнялась на задних лапах, крылья затрепетали, гоня ветер в лицо витязю, хвост выпустил шипы. – Не жаль, ибо я знаю истинную цену любви!

– У любви нет цены, это чистое и святое чувство! – заспорил человек.

Драконица втянула когти и шипы, расслабила могучее тело, но и смеяться не стала. Переспросила только:

– Чистое? Святое? Ох и зелёный ты, Иваша, похлеще Горыныча. А хочешь знать правду: что такое любовь и откуда берётся?

Иван кивнул. Хоть не верил, что драконица правду знает – откуда, если ей любовь неведома? – но и брехня сгодится, чтобы пересказать кому следует. К примеру, Горынычу, который, видно, ослеплён любовью и поныне не разглядел истинного лица невесты…

Хозяйка растянулась на подушках: шея красиво изогнута, крылья раскинуты вольно. Стрелец, приняв это как приглашение, сел напротив. Драконица подхватила со столика у входа чашу, через всю комнату – благо лапы длинные – протянула её Ивану.

– Взгляни! Это – напиток любви, – молвит крылатая. – Каждый, кто его пригубит, влюбится в первое же существо, которое увидит. Неважно, какое – глупое, злое, безобразное. Любовному зелью подвластны драконы, люди, звери… всё живое, окромя дракониц. Ибо оно – наши слёзы.

Иван рассматривал влагу, что колыхалась в золочёном сосуде. Чистая, прозрачная, на взгляд не отличишь от ключевой воды.

Драконица вновь опустила чашу на столик, вздохнула:

– Так в меня влюбился и Горыныч. Я была в ту пору девчонкой, училась летать. Упала, больно расшибла лапу, расплакалась. Он утешал меня, слизнул со щеки слезинку – и с тех пор ходил по пятам, как привязанный. Я сама была не рада. Я люблю волю, простор и вовсе не хочу замуж! Увы, от любви нет лекарства. Я отослала Горыныча подальше, сказав, что выйду за него, только если соберёт сокровищ ещё больше, чем я – иначе бы не отделалась вовек.

– Но это же не выход!

– А что тогда вообще, выход? – возразила драконица.

Глядя на неё, Иван разрывался между желанием рубануть холодную, бездушную гадину по шее (авось шкура понежнее, чем у Горыныча и поддастся мечу!) – и пожалеть её, так же, как жалел горного разбойника.

А главное – витязь не мог смекнуть, что делать и говорить дальше. Его хвалёное хитроумие впервые подвело. Чай, не харчевня с байками, а жизнь как есть!

Змеица молчала, ожидая от гостя ответа.

– Твой Горыныч грабит на дороге купцов, – нашёлся, наконец, Иван. – Чем же промышляешь ты, если ещё богаче?

– О, чем я только не занималась. Гадала на костях, работала в охране караванов, занималась вымогательством. Но разбогатела на том, что, по твоим словам, не имеет цены! – озорно подмигнула драконица.

– Что же это?

– Я помогаю принцам и принцессам обрести истинную, вечную любовь!

– Как это? – не понял Иван, которому лучше бы на пальцах объясняли, вместо словоблудия.

– Сперва нахожу царя или султана, который всё никак не сбудет с рук дочку-перестарка…

Иван поневоле вспомнил царевну из родной страны. Вот кому уж точно не видать любви без колдовских зелий.

– …затем ручаюсь, что всенепременно найду жениха, да такого, что будет на руках носить! – продолжила собеседница. – Иной папаша за это и треть казны не пожалеет. Да ты рожи тех невест видел? А стать? Иная хромая кобыла краше!

– Так-так, погоди, – старался не запутаться Иван. – Ты приходишь к царям, султанам и прочим шейхам и…

– Я как раз не прихожу. Чего я там не видела? – возразила драконица. – Но засылаю верных людей туда, как посредников, а потом к другому двору, где молодой принц жену ищет, и те мои люди уже советуют ему в Шемахан стопы направить, где мудрая колдунья – я то бишь – в волшебном зерцале лучшую невесту мира покажет. А дальше всё просто. Ко мне приезжает принц – а на дорогах-то наших, Ванюша, пыльно и жарко. Даже зимой. Заходит во дворец, а прямо у входа кубок с питьём. Как выпьет дурачок любовное зелье, так я в верхнем покое за шнурок дёргаю, и перед ним портрет принцессы открывается. И тут уж не важно, какова из себя – слеза драконья и к жабе молодца присушит!

Стрельца передёрнуло, как представил себя влюблённым в лягушку. А ведь сказывают, что с тёзкой-царевичем эдакое приключилось, но то точно – враки, небылицы.

– Истома любовная молодцу в сердце вгрызается, то в жар, то в холод его бросает, все думы, кроме тех, что о милой, прочь гонит. И молит меня принц: «Помоги добыть суженую – ничего не пожалею»!

«Ох, нелёгкое это дело…», – вздыхаю я, будто в печали. – «Прекрасная царевна в башне среди моря заперта, и стерегут её полчища великанов. Но горе твоё и мне душу ранит. За треть казны – добуду!»

«Вот же хитрая бестия»! – подумал Иван с невольным восторгом. – «И Горыныч, и царь наш перед нею – младенцы несмышлёные»!

Но чувств своих не выдал – негоже витязю перед змеевицей крылатой, да говорящей лицо терять.

Спросил лишь насмешливо:

– А ежели принц пожелает сам на тебе верхом за суженой ехать и сам с великанами бой принять? Раскроется ведь обман!

– Эх, Иванушка… Если и были когда отважные принцы, то перевелись. Нынешним бы чужими руками жар загребать. Бывает, пошлют со мной за невестой слугу – так я ему монет отсыплю, чтоб в лучший кабак завалился и не просыхал там. А сама плату с тестя беру и невесту привожу. И никто не в накладе: молодым – совет да любовь, отцам – внуков да старость спокойную, мне – злато. Говорят, любовь чудеса творит, но теперь-то ты, Иванушка, видишь – чудеса все от слезы драконьей!

Вскочил стрелец с подушек, одну руку в бок упёр, другой махнул презрительно:

– Пока что лишь слышу! Любой купец горазд свой товар нахваливать, но хорош ли на деле – не узнать, пока сам не испробуешь!

– Неужто сам хочешь испробовать, Иван? – обворожительно улыбнулась драконица. – Присушить девицу, что прежде неприступной была, как луна на небе? Да так, чтобы лишь смерть вас разлучила? Да? Что ж, возьми, да попробуй!

Достала из посеребренного шкафчика фляжку золотую, протянула молодцу.

– Вот. Мой тебе дар от чистого сердца – за то, что вести доставил и душеньку взвеселил. Порадовал ты меня, когда сказал, что Горыныч страдает.

На том и разошлись…

А за тридевять земель от града Шемахана, где Иван с драконицей повстречался, у окошка терема бревенчатого царевна грустила. От стрельца всё вестей нет – видать, сгинул. Батюшка кручинится: коль дела государственные не наладятся, то приданого, дочери достойного, не собрать. А без приданого кто ж возьмёт, так и состарится девой…

Поплакала царевна, потужила, да и собралась спать. Только прилегла да свечу задула – глядь, в окно скребётся кто-то! Человек ли, зверь – темно, не различить.

Замерла царевна от страха, даже крикнуть не может, а гость ночной шепчет:

– Прости, что испугал тебя, всего царства отрада. Но меня по делу важному послали. Желает с тобой повидаться тот, кто любит тебя больше жизни… Пойдёшь ли?

«Любит больше жизни – так, может, и без приданого под венец поведёт?! Кто же он? Отчего таился – ни мне, ни отцу слова не молвил? А, была не была – выйду»! – решила царевна и спустилась за провожатым по брёвнам сруба.

Ловкости ей было не занимать – ещё девчонкой этим путём от мамок-нянек сбегала. А там дорога известна: таясь в тени, прокрались через двор к конюшне. Стражи на пороге храпели по-богатырски, брагой несло так, словно целая бочка разлилась.

– Мы что же – коней батюшкиных уведём, ровно тати ночные?! – ужаснулась царевна.

– Батюшки бояться – век в тереме девовать! – отрезал неведомый гость.

Голос вроде знакомый, но чей? Не признает никак царевна…

Беглецы оседлали коней, промчались сквозь ворота, распахнутые настежь – в караульной так же храпели перепившиеся дружинники. Оставили за спиной спящий город, поскакали по степи, под луной и звёздами. Хотела царевна спросить у странного провожатого, куда везёт, да не осмелилась. И боязно ей, и сладкие грёзы сердце сжимают.

Велел провожатый спешиться, привязал коней. А дорога-то в гору пошла, нелегко царевне пришлось: с непривычки запыхалась, коса растрепалась, камни сквозь сафьяновые сапожки ноги колют.

– Не пойду дальше… – простонала, уцепившись за плечо провожатого. – Силушек нет!

– Ещё три шага, пресветлая! Три шага всего!

Незнакомец посторонился, пропуская царевну вперёд, в тьму кромешную. Ступила три шага – и вспыхнули прямо перед девицей огромные жёлтые огни.

Глаза Горыныча!

– Милая, светлая, прекрасная! – пророкотал мощный, но полный ласки и нежности голос. – Ждал я тебя всю жизнь, и счастье выпало свидеться! Приказывай, солнце моё – что ни пожелаешь, всё исполню!

Как же вышло, что Горыныч невесту забыл? Нет ведь силы против любовного зелья!

…Шёл Иван на север, из Шемахана к земле родной, и всё думал – что Горынычу сказать? Правду? Не поверит!

Долго ли, коротко ли – вот и перевал. Змей к витязю в нетерпении подступает.

– Ну что там моя невеста?! Жива ли, здорова? Привет шлёт?

– Невеста твоя за другого вышла, – набравшись храбрости, ответил Иван.

Взвыл дракон так, что земля содрогнулась, слёзы ручьями хлынули, повалился на дорогу, лапами и хвостом по скалам молотит, стенает так, что и мёртвого разжалобит:

– А-а, за что же мне это!!! А-а, оставила, бросила, променяла!!! А-а, за что-о-о?

Дождался Иван, пока горестные вопли немного поутихнут, достал из-за пазухи бутылку.

– Эх, Горыныч, горе твоё тяжкое, но мы, люди, знаем от него лекарство. Водички выпей, вином разбавленной – полегчает!

Змей у стрельца бутылку выхватил и в пасть тут же кинул. Крякнул, дух перевёл.

– Кажись, и впрямь полегчало. Только мало твоего лекарства!

Скрепя сердце, отдал Иван и вторую бутылку.

– Потерпи чуток, я больше принесу! – выкрикнул торопливо и бежать по тропке кинулся.

Дракон ему путь не преградил – как раз песню запевал.

Спел змей одну песню, другую, и вновь ему взгрустнулось. Двух бутылок лекарства народного маловато, на эдакую-то громадину! Когда глядь – на пригорочке третья блестит! Иван ли её оставил или в сокровищах купеческих была, в сторонке завалялась, не примеченная сразу? Раздумывать змей не стал – залпом выхлебал.

Бутылку Иван нарочно оставил. Но не вино заморское в ней было и не водица ключевая, а зелье любовное.

Почуял дракон сразу: слабеет горе, отступает. Кровь бежит быстрее, жар по телу разносит, сердце колотится, но мысли о неверной ни одной, даже лица её не вспомнить. Оглядывает змей горы, деревья, камни на дороге с не испытанным доселе беспокойством – словно ждёт дорогого гостя и проглядеть боится. Бродит в жилах зелье любовное, да влюбиться не в кого – никого живого рядом!

Уже среди ночи, тщетно вздремнуть пытаясь, заслышал дракон голоса с дороги, выполз путникам навстречу – а тут царевна! И Иван, что из терема её выкрал, за спиной девицы маячит, но стрельца дракон уже потом разглядел, иначе конфуз бы приключился.

От любви спасенья нет… окромя новой любви…

Что дальше было? Привела царевна змея в стольный град за собой – укрощённого, ручного, разве что не на поводке. Добрые люди и сам царь сперва перепугались, потом дивились, а вскоре пообвыкли. Поселился змей на площади перед теремом. Как царевну завидит – глаза загораются, речи цветистые с языка летят, в другое же время тихий и мирный, никому обиды не чинит, даже на коней зариться перестал.

Дорога через перевал вновь открылась, купцы по весне на торг заспешили. Только теперь гости не просто через царство проезжали, а в стольном граде задерживались – на живого дракона вблизи поглядеть. Царь быстро смекнул за погляд по десять монет брать и разбогател пуще прежнего. Приданое за дочерью несметное пообещал, слетелись женихи, как осы на мёд, – да отказала всем царевна. Так замуж и не вышла, но со змием до конца дней дружила: по головушке гладила, тайные думы доверяла, угощение ему носила.

Дракон её на спине катал и в предгорья подышать свежим воздухом возил – любила царевна там цветы дивные собирать. Змей тоже не женился, а умер вскоре после царской дочери, хоть и не старился, зелье бессмертия исправно выпивая.

Выходит, истинная любовь была? Кто знает, кто знает…

А Иван-стрелец женился на девице, что приглянулась, да не суждено им было в достатке и покое век прожить. Месяц после свадьбы минул, когда царь Ивана в измене государству обвинил и выгнал из страны с позором. Поговаривали люди, что не мог герой, страну от змея спасший, Родину предать – скорей уж государь десяти тысяч рублей пожалел.

Самому пригодится.

Молодая жена пошла за Иваном на чужбину – и впрямь любила молодца, а не жалованье стрелецкое. По гроб ему верна была, невзгоды скитаний делила. И зелье ни при чём здесь оказалось: для себя Иван ни капли не приберёг, всё на Горыныча истратил.

Выходит, всё же любовь? Кто знает, кто знает.

– Ты… говоришь? – тут же приподнялась сонная мать, которая уже однажды проспала первые шаги Дракошки, а теперь так радовалась первым словам.

– Мама! Ма-ма! – старательно повторила кошка-дракошка, слизнула кусок мяса со щеки и посмотрела на неё чистыми, ясными как безоблачное небо, глазами.

– Ты ж моя хорошая! – тут же подскочила Нюри, отбросив одеяло-покрывало и подхватив её на руки, принялась кружить.

Вол выглянул из-под крыла дракона, принюхался. Но кроме остатков мяса на щеке, ничего полезного для себя не обнаружил и снова улёгся досыпать подле хозяина.

Тогда как в Нюри как будто фонтан энергии открылся.

– А блинчики? Блинчики будешь? – спросила она у дочери и понесла её на кухню.

Больше чем мясо мелкая любила только мамину выпечку. Дракон Драконович уверял, что в детстве все драконы всеядны. И вместе с молоком разрешал кормить дочку всем, что ползало, мычало, прыгало, летало и гремело костями. Но больше всего Дракошка любила мамины блинчики по утру, против которых даже волк не имел ничего против, и она оба как завороженные сидели и смотрели, как выливается тесто на раскалённую сковороду над камином.

Теперь же Дракон крепко спал, пропустив завтрак на рассвете, а волк, судя по влажных следам на каменном полу, уже прогулялся и доел кости за Дракошкой. Ни крошки не осталось. А в прохладном шкафу окорока как не бывало.

– Десертик? – улыбнулась Нюри, перекладывая первый блинчик на тарелку со сковородки.

Дракошка смотрела внимательно. Сначала она всегда хватала ещё горячий блин, с пылу с жару. Мать очень переживала, что обожжётся. Но Дракон заявил, что она может хватать хоть горящие угли, (чтобы было лучше пищеварение). Так что за это он бы точно не переживал. Организмы у драконов, всё-таки, устроены иначе. Зубы о камни точат, огнём дышат. Не всё, как у людей.

Но Нюри всё равно было тяжело смотреть, как дочь торопится и ест быстро, жадно, тогда мать пошла на хитрость. Едва уложив блин на тарелочку, она тут же поливала его всякой всячиной. То вареньем зальёт, то джемом намажет, то маслом смажет, чтобы пожирнее было. А всё это время разговаривает с Дракошкой, заставляет ждать, чтобы потом вкуснее было. Так блинчики и успевает остыть хоть немного.

Конечно, с добавками блины были вкуснее и дочь научилась выжидать, пока мама сходит до шкафа, возьмёт тару, откроет и извлечёт из неё что-нибудь вкусненькое поверх горячего. А потом уже – хвать!

– Маммм-а-а, шшш! – с довольным видом прошипела дочка, слопав первый блинчик.

– Ой, а чего это ты шипеть пытаешься? Ты же так всё прекрасно выговаривала! – снова начала переживать Нюри и посмотрела за помощью на дракона. Но тот лишь кончиком хвостика подёргивал, как и пёс рядом под крылом своим хвостом порой вилял в лёгком ритме.

Дракошка начала гипнотизировать сковородку и пришлось заняться продолжением готовки. Но чтобы дочь больше не шипела, Нюри вспомнила один рассказ, который ей Дракон ещё в пещере рассказывал.

– Я тоже знала одну девушку, которая шипела, – подмигнула Нюри, возобновляя готовку. – А знаешь, что с ней произошло? Она спорила с собственной тенью!

Дракошка замерла, вся превратившись в слух.

* * *

Долина Смерти встретила жарким, сухим ветром в лицо, будто из огромной печи, и зыбким, дрожащим маревом между каменными клыками.

Под ноги прыгнула тень. Вытянулась резко, будто стремясь одним прыжком достать до горизонта, затем налилась чернотой и… медленно поднялась с земли, чтобы занять место за моим плечом.

В голове зазвучал вкрадчивый шепот:

«Куда спешишшшь? Навстречу гибели? Сколько горячих голов нашло её здесссь…»

Она широким жестом обвела белеющие тут и там в песке черепа, кости, обглоданные дочиста. Свежие, еще не успели пожелтеть.

«Всссе они думали, что дойдут».

– Я не все.

Тень взвыла – и тут же расхохоталась.

«Конечно, нет! Ты хуже! В тебе нет сссилы, чтобы выдержать Переход. Вссспомни, сколько людей твердили тебе об этом, с самого детссства».

– Я помню.

Много, да. И не дураки совсем. Ну и что? Люди судят поверхностно. Экономят ресурсы мозга. Они видели мои смирно сложенные на парте руки, но не замечали цепкий, оценивающий взгляд. Слышали тихий, тонкий голосок, но не могли прочитать мои мысли. Стоит ли удивляться, что выводы сделали неверные?

«Не может же быть, чтобы все они ошибалисссь»?

– Почему нет? Люди ошибаются часто.

На это возразить нечего, но Тень тут же зашла с другой стороны:

«Ладно, допуссстим. Но ты забыла, что у тебя даже в Волшебной Долине не вышло ничего? А ведь там сама земля помогает, и не нужно вот это…».

Она брезгливо кивнула на повозку с моим снаряжением.

Волшебная Долина. Да, конечно. Как всегда. Любой разговор Тень так или иначе сводит к ней. Она влюблена в этот волшебный край ещё с тех пор, когда мы с ней были единым целым и вместе мечтали о том, как поселимся в Долине и будем счастливы.

Влюблена настолько, что не замечает случившихся за последние годы печальных перемен и видит Долину прежней, какой та была в зените славы. Мой поход кажется ей безумием, непонятной блажью. Повернуться спиной к самому прекрасному и благодатному месту на земле и углубиться в мрачную Долину Смерти…

Вот только Волшебная Долина уже давно не та. Магия, дававшая ей жизнь и процветание, утекает уже не по капле, а целыми потоками, что вскоре станут рекой. Там дети-оборванцы дерутся за кости с тощими собаками, а некогда величественные замки превратились в руины.

Но для Тени всего этого нет. Она убежденно и с таким жаром расписывает чудеса Долины и царящий там покой, музыку богов и голоса богинь. Она всё ещё видит единорогов, танцующих на радуге. А я порой сомневаюсь: вдруг это я сошла с ума? Вдруг это мой рассудок повредился и рисует картины запустения и разрухи там, где их в помине нет?

Но потом встречаю кого-нибудь из бывших жителей Долины или путешественника, проезжавшего через нее, и, слушая их рассказы, заново убеждаюсь: нет, мне не мерещится. Другие люди тоже это видят, не только я.

Не я одна от этого бегу…

«Да, бежишь! Ты всегда убегала, поджав хвоссст! А ещё надеешься выжить в этом жутком месте».

– Не просто выжить. Получить силу. Какой мы никогда бы не обрели в Долине.

«Ха! Ты всё равно не дойдешь. А когда упадешь без сил и не сможешь больше сопротивляться, я войду в это тело ссснова и заберу его себе.

– Зачем это тебе?

«Я вернусь в Долину. Построю замок рядом с подругами – Феей и Ведьмой. Буду жить счастливо и без забот. Смотреть, как пляшут на поляне единороги в свете полной луны. А ты… тебя не будет. И поделом. Зря замахнуласссь на то, что не под силу».

– Ещё не вечер.

Больше не говорю ничего, берегу дыхание. Горизонт становится ближе. Шаг за шагом, я продолжаю этот путь.

Тень хохочет снова, но в этот раз её смех звучит вымученным.

«Хочешь поупираться ещё? Ну ладно. Я дождусссь. Мне ссспешить некуда».

Она замолкает и снова падает под ноги безвольным силуэтом, повторяющим мои движения. Теперь на какое-то время притихнет, но этот разговор – не первый и не последний.

Она всегда возвращается и никогда не исчезает полностью, ведь она моя тень. Мой главный враг. Да-да, именно она, а не колосс, виднеющийся в расплавленном мареве где-то на другом конце долины, огромный даже на фоне гор. Он враг не больше, чем мишень в тире: стоит себе на глиняных ногах и ждет, когда свалят.

А вот Тень… Она будет бродить по моей крепости и рассказывать солдатам, какие они идиоты, что сидят здесь, командир у них слабак, проиграет битву при любой удаче врага, и нет нужды погибать вместе с ним. Пусть откроют ворота неприятелю, а их за это осыплют золотом.

Всё ради того, чтобы занять мое тело и жить вместо меня.

Она сможет жить, а не таскаться по пятам бесплотной тенью, только если я умру.

Вряд ли ей обломится. Я живучая.

Впрочем, она тоже.

– Что ещё за человек? Чего хочет?

– Да уж известно, чего. А ничего хорошего с его появлением не предвещается, – окончательно поборол сон Дракон и подполз к столу, перебирая лапами как ящерица, за своей порцией вкусняшек на завтрак.

Так-то товарищи на ночном заседании корову целую вручили на выходе, перекусил перед сном. Но желудок вчерашнего добра не помнит.

– Ты поэтому до ночи работаешь? Из-за этого человека? – тут же накидала ему горку оладий на тарелку Нюри и покрыв это всё десятком блинчиков, как следует полила сверху мёдом, после чего подняла тарелку и наклонила.

Дракону оставалось лишь наклонить голову и как следует открыть рот. А еда сама вся в пасть залетела.

– Работаем потому что надо работать, – ответил с набитым ртом Дракон. – Нам никакие люди с крестами не указ. Хотя с другой стороны, наши крестьяне сами только креститься после грома перестали. Их ещё вести и вести!

– Куда вести? – уточнила Нюри, потому что Дракон постоянно хотел куда-то уйти, а ведь ещё совсем недавно жил себе спокойно в пещере с котом.

«Видимо, девушки влияют даже на драконов», – решила Нюри и тут же улыбнулась: «Тем более – принцессы и королевы».

– К светлому будущему, – ощерился Дракон, прожевав и проглотив в один присест, после чего добавил. – Там же все бессмертные будут. Сами, считай, как боги.

– Хочешь сказать, что люди будут жить больше… тридцати лет? То есть – до глубокой старости в пятьдесят?

– И сто проживут, и двести, и тысячу, главное – не заскучать, – кивнул Дракон и посмотрев на мирно спящую Дракошку, опустившую голову поверх волка, начал свой новый рассказ.

* * *

Земля прыгнула навстречу, ощетинившись еловыми ветками. Быстрое как пуля падение. Легкий страх, удивление, наслаждение от потоков ветра, бьющих в лицо. Восторг!

Марианна раскинула руки – падение замедлилось. Теперь она парила в восходящих теплых потоках. Внизу тайга: бескрайнее море сосен, похожих на острые зеленые свечи. Впереди и по сторонам – безмятежная лазурь.

Свобода лететь куда угодно кружила голову. Не боясь разбиться или столкнуться с самолетом, девушка ловила кайф от этого ощущения.

В этом мире ей ничего не грозило. Она вечно молода.

Молода и бессмертна!

Скользя навстречу океану, проступившему на горизонте чуть заметной синей дымкой, она засмеялась… но чья-то грубая рука бесцеремонно схватила за плечо, встряхнула с силой.

Распахнув глаза в кромешной темноте, Марианна взвизгнула: совсем близко, в паре сантиметров, нависло чужое лицо! Серое, с заметной щетиной.

– Ну наконец-то проснулась, – странным глухим голосом произнес незнакомец, чуть отстраняясь. – Крепко спите, миледи. Одевайтесь. Нужно уходить.

Марианну бросило в жар, сердце заколотилось. Кто он такой? Как попал в квартиру? Грабитель или… насильник? Нет, не похоже. Что ему нужно?

«Какая я к черту миледи?» – подумала девушка.

– Да кто вы такой?!

– Тот, кого послали спасти вас. Здесь нельзя оставаться. Вас убьют. Они уже едут.

Глаза привыкли к полумраку, и в пробивающемся сквозь портьеру свете фонарей Марианна разглядела высокую, широкоплечую фигуру незнакомца и блеск оружейного ствола, висящего на ремне у него на груди.

– Кто – они? Как вы сюда попали?

– Нет времени объясняться. Вставайте же!

С этими словами он сгреб ее за плечи и вытряхнул из постели так, что едва устояла на ногах.

– Одевайтесь. Быстро! – подстегнул строгий голос.

Лучше подчиниться, а то еще пристрелит… Она торопливо натянула джинсы под ночную рубашку, сунула ноги в ботинки, накинула теплую куртку. Руки тряслись, никак не могла застегнуть молнию.

– Да быстрее же! – рявкнул незнакомец и, стиснув железным капканом ее руку выше локтя, потащил к балконной двери.

Повеяло холодом – дверь распахнута настежь. Отшвырнув портьеру, незнакомец выволок Марианну на балкон и направился к пожарной лестнице.

– Что вы делаете? – слабо запротестовала Марианна.

Незнакомец не ответил, зато из квартиры донеслись звуки ударов: молотили по входной двери, что-то вопя. Раздался оглушительный треск, послышался топот сапог по паркету, гортанные выкрики на незнакомом языке.

– Шевелись, если хочешь жить, – прошипел незнакомец, увлекая Марианну за собой по запасному выходу. Она едва успевала переставлять ноги по лестнице, чтобы не упасть. Хватала ртом холодный воздух, кашляла, но продолжала следовать за ночным незваным гостем.

Громыхая по ржавому железу пожарной лестницы, Марианна и ее похититель спустились до земли и уже собирались шагнуть на тротуар, но автоматная очередь подстегнула скорость сердца. Пули раскрошили старый серый асфальт. Девушка и понять ничего не успела, как застыла на месте. Одна девятиграммовая предвестница смерти угодила в лестницу, высекая искру. Марианна вскрикнула, закрывая лицо ладонями.

Незнакомец направил дуло автомата вверх к окну – дал короткую очередь.

Девушка услыхала резкий вскрик. Перед ней на асфальт рухнуло тяжелое тело, неестественно вывернув шею при падении. Она отвернулась, давя тошноту. Незнакомец схватил за руку и потащил к автомобилю. Среди отблеска окон и фонарей девушка разглядела контуры небольшого джипа цвета хаки. Дверь оказалась не заперта.

Втолкнув на заднее сиденье, владелец «паркетника» защитного цвета приказал с металлом в голосе:

– Пригнись и не высовывайся. Голову не поднимай. Что бы ни случилось. Поняла?

Марианна кивнула. Захлопнув дверь, незнакомец сел на переднее сидение. Никто не заводил автомобиль, но еще не остывший джип рванул с места. За рулем кто-то был – снизу-вверх было видно только массивный бритый затылок.

Её похититель или спаситель ничего не объяснял. И заподозрить можно было как в первом, так и во втором. Незнакомец только выставил дуло автомата из окна и пальнул назад, не высовывая голову.

По заднему стеклу застучали камушки. Марианна приподнялась. Они что, на гравийку уже выехали? Откуда в городе гравийка?

– Пригнись, кому говорят!

И Марианна поняла. Пули!

Вжавшись в сиденье, она с ужасом прислушивалась, наблюдая, как расползается паутинка по пробитому заднему стеклу.

Снова застрекотал автомат спереди. Сзади взвизгнули тормоза, затем донесся скрежет металла. Водитель вопил по рации, ревел мотор, автомобиль нарушал все возможные правила ПДД. Благо – ночные улицы пусты. Мало кто пострадает.

Водитель крутил виражи, резко вписываясь в повороты. На одном Марианну с размаху впечатало макушкой в дверь. От боли на глазах выступили слезы. Судорожно вцепившись обеими руками в сиденье, она больше его не отпускала, ногами уперлась в переднее кресло.

Куда ее все-таки везут? Кто эти люди спереди? Кто стреляет? А главное – зачем? Что с неё взять? Простая лаборантка в НИИ. Ни сбережений, ни богатых родственников. однушка на окраине столицы – и та съемная. Проекты, над которыми работала в последнее время, интересны только узкому кругу специалистов. Ничего такого, что могло затронуть интересы влиятельных лиц.

Разве только работы её отца – Валерия Шаповалова…

Отец много лет изучал биологические механизмы, ответственные за возрастные изменения у млекопитающих и рептилий. Хотел создать вирус, который отключит биологические «часы». Такой в теории даст людям вечную жизнь, а многим и вечную молодость.

В научном сообществе над идеями отца смеялись, многие считали его сумасшедшим и заявляли, что люди должны умирать, чтобы не было перенаселения и у других был шанс пожить. Он смеялся в ответ. И продолжал работу.

Одна из его попыток привела к успеху! Марианна, тогда ещё студентка, сама видела и даже гладила эту змею: тридцатилетнего полоза, бодрого и подвижного, в блестящей, как рыцарские доспехи, чешуе. При том, что обычно полозы живут не дольше двадцати лет, этот был долгожителем. С одной важной поправкой – бодрым, подвижным, без признаков старения.

Отец вскоре пропал без вести. Не оставил никакой записки, никаких подсказок, что случилось и где его искать. Исчезли и все подопытные животные – змеи, ящерицы, черепахи – на которых он испытывал вирус.

Скорчившись на заднем сиденье джипа, который немилосердно трясло, Марианна внезапно очень ясно осознала, что отца могли похитить и убить. Куда же теперь везут ее по явно проселочной дороге?

В груди разливался мертвящий холод. Она стиснула челюсти, давя рвущийся наружу вой отчаяния.

Что за долбаный мир… Почему сейчас? Столько ещё не сделано.

Джип остановился у небольшого домика, похожего на сторожку. В окнах ни огонька. Только свет фар позволил Марианне рассмотреть здание. Затем фары погасли, хлопнула дверца.

– Вылезай! – приказал незнакомец, открывая заднюю дверь.

– Ты спас меня или похитил? – спросила Марианна, едва встала на затекшие ноги, в них словно воткнулись сотни игл.

Она пошатнулась, но незнакомец подхватил, не дав упасть, и, крепко взяв под локоть, потащил к зданию, так ничего и не ответив.

Водитель остался за рулем. Быстро оглядевшись, Марианна заметила по обе стороны дороги темные, простирающиеся в бесконечность поля, ночное небо, усеянное непривычно крупными и яркими звездами.

Где-то далеко за городом. Минимальное световое загрязнение. Идеальное место для убийства. Труп не скоро найдут.

Холод страха потек по телу, сковывая движения.

– Куда вы меня ведете?

– Скоро увидишь, – бросил незнакомец сквозь зубы.

Внутри сторожки оказался лифт, что весьма удивило. Втолкнув девушку в кабину, похититель ткнул в нижнюю из двух кнопок. Лифт плавно пошел вниз. В тусклом, красноватом свете лампы Марианна разглядела на стенах выцветшие плакаты о гражданской обороне. Явно еще советских времен. Затем осторожно покосилась на похитителя.

– Что тут под землей?

Его лицо было открыто. Признаться, будь на нем балаклава в первый момент встречи, она вряд ли пошла бы с ним хоть куда-то. А вот руки, держащие автомат, были в перчатках. Точно, похититель. Идеальная экипировка для убийцы. Только зачем везти ее в какой-то подвал? Могли просто в поле прикопать. Может, все-таки не убьют?

Лифт тихо вздрогнул, остановившись. Двери с легким скрипом раздвинулись. Впереди виднелся тускло освещенный коридор: стены наполовину побелены, наполовину выкрашены жабье-зеленой краской, под потолком тянулись жгуты толстых черных проводов.

Похититель снова взял Марианну под локоть, протащил примерно до середины коридора и втолкнул в низкую металлическую дверь.

В этом помещении было мрачновато, о его размерах оставалось только гадать. Круг света от точечного светильника выхватывал только часть поверхности массивного письменного стола, заваленного бумагами, свет вокруг себя не распространял.

Похититель подтолкнул Марианну к столу. Она зашагала покорно, уже почти уверившись, что убивать ее не будут. Привезли в этот бункер или подпольную лабораторию с какой-то другой целью.

Подойдя достаточно близко, чтобы разглядеть верхнюю из бумаг в стопке прямо под лампой, она стиснула челюсти, давя крик. Не может быть! Откуда…

– Марианна Валерьевна, – с подчеркнутой, почти издевательской вежливостью произнес похититель. – Вам знакомы эти бумаги?

Марианна поняла, что лгать нет смысла. Если уж им в руки попали бумаги отца, то ответ уже знают.

– Д-да. Знакомы.

– Вы можете их прочитать?

Она помолчала, прежде чем ответить с обреченным вздохом:

– Да. Могу.

– Прекрасно. Нет в мире ничего лучше сотрудничества, – донеслось сбоку. Этот голос принадлежал не похитителю, а еще одному лицу в помещении. Вспыхнул высокий торшер, осветив человека, развалившегося в роскошном кресле. Он и сам выглядел типичным голливудским злодеем: седой, но крепкий, кряжистый, с бульдожьей челюстью и колючим взглядом, в костюме-тройке в тонкую полоску. Такой Марианна раньше видела только на Гордоне Гекко.

– Прежде всего… – проговорил он вкрадчиво, голос был глубокий и сильный, – …прошу нас извинить за бесцеремонность, с какой вас сюда доставили. Мы были вынуждены так поступить, так как речь шла о вашей жизни. Пожалуйста, присаживайтесь.

Он указал на точно такое же кресло напротив своего. Робко приблизившись, Марианна присела на краешек мягкой ткани.

– Могу я узнать, – робко начала она, – с кем… э-э… имею честь?

– Зовите меня Меценатом.

– С чего вдруг?

– Я мог стать настоящим меценатом для вашего отца, Марианна Валерьевна. Я всей душой желал успеха его экспериментам. Не раз предлагал денег на проекты. Безвозмездно, разумеется. Любую посильную помощь. Но ваш отец, возможно, из-за каких-то своих предубеждений, всякий раз отвергал эти предложения.

– Он… старой закалки. Надеется на государственное финансирование.

Марианна попыталась вспомнить, упоминал ли отец когда-либо о щедрых меценатах, предлагавших ему финансирование, но ничего подобного не приходило на ум. То ли отец держал это в тайне, то ли главарь похитителей попросту лгал.

– Погодите, мог? Где мой отец? Вы знаете, где он?

Меценат, чуть помрачнев, ответил:

– Увы, нет. И потому нам нужна ваша помощь. Вы ведь сумеете расшифровать записи отца? – он кивнул на стол с бумагами. Марианна проследила за его взглядом.

Листы, аккуратно сложенные в стопку под лампой, были исписаны знакомым почерком – его узнала сразу. Как поняла и то, что речь идет о его экспериментах с вирусом на рептилиях. Эту латынь могли разобрать и похитители через приложение-переводчик. Дело нехитрое. Но вот последовательность, детали, выводы – здесь нужен был специалист-геронтолог, биолог, химик. А лучше все сразу.

Присмотрела и улыбнулась. Часть текста отец вел записи секретным шифром, который сочинил специально для переписки с Марианной и научил, когда еще была маленькой. Так они оставляли дома друг другу записки, которые не могла понять мама… мама, как же нам тебя не хватает.

Ключа к коду не знал никто. Это был как вымышленный язык, который порой придумывают близнецы для общения только друг с другом.

– Зачем мне расшифровывать это для вас?

– Взамен вы получите награду, которая превзойдёт все ожидания, – тут же предложил Меценат. – Достаточную сумму денег, чтобы не думать о них вообще.

Марианна поморщилась. На ней висела ипотека, кредит на смартфон, и дом был забит дешевыми крупами, которые предстояло есть еще несколько лет, чтобы оплачивать коммуналку и разбираться с долгами.

– Дом у моря в любой стране, на ваш выбор, – ухватил эти сомнения языкастый искуситель. – Если у вас есть какое-нибудь еще заветное желание, мы могли бы его исполнить. Сотрудничать с нами выгодно, Марианна Валерьевна. Сытая жизнь.

Марианна вздрогнула, возвращаясь в реальность.

– Или пуля в голову?

– К чему же такие крайности? – Меценат смотрел пытливо, чуть прищурившись, ждал ответа.

– Моё желание – вернуть отца. Живым и здоровым. Деньги – второстепенное.

– К сожалению, это не в нашей власти. Мы не знаем, где он. И жив ли? Что угодно другое – пожалуйста.

– Мне надо подумать.

– К сожалению, времени у нас как раз не так уж и много. Даю вам минуту… итак, вы готовы нам помочь?

Она вдруг поняла, что минута прошла в ступоре. А за вкрадчивой мягкостью его голоса ощущалась сталь. Этот человек вовсе не просил. Он делал предложение, от которого нельзя отказаться.

Итак, секрет за сладкую жизнь или смерть и возможная быстрая встреча с отцом? Мучил ее и другой вопрос – главный труд отца мог открыть злодеям технологию, которая сделает их владыками мира. С их финансовыми возможностями они могли таких дел наворотить, что проклянут Марианну миллионы замученных душ.

Взгляд Мецената ощутимо давил. Марианна уставилась в пыльный пол.

– Не похоже, что у меня есть выбор… Да, я расшифрую записи для вас. Обещайте, что я уйду живой и…

– … богатой, – быстро подхватил он. – Всенепременно. Вы приняли мудрое решение, Марианна Валерьевна. Клянусь, не пожалеете. Могу я также попросить вас внедрить вирус нашим милым зверушкам? Вряд ли кто-то справится с этой работой лучше вас.

– А у вас есть полоз?

– У нас есть всё.

Шло время…

– Значит, это и есть наш бессмертный?

Меценат в небрежно накинутом на плечи белом халате улыбнулся, разглядывая упитанного варана в прозрачном кубе террариума.

Пожилой ящер, проживший уже две недели сверх предельного официально зафиксированного срока для своего вида, медленно повернул приплюснутую голову. Веки задрожали, приоткрыв глаза, сплошь затянутые мутной белесой пленкой. Затем варан повалился набок и затих. Больше он не шевелился.

Лицо Мецената вытянулось, а лоб между бровей прорезала сосредоточенная морщина. Сощурив глаза, он наблюдал, как врачи вынимают рептилию из террариума, спешно подключают к приборам, чтобы спустя пару минут констатировать смерть – остановка сердца.

Услышав эту новость, Меценат обернулся к Марианне. Она ждала вспышки гнева: криков, оскорблений, даже летящего в лицо кулака – к этому была готова. Но то, что увидела в его лице, напугало куда сильнее.

Оно не выражало абсолютно ничего. Как череп под черным капюшоном Смерти. Глаза – два бездонных темных колодца, провалы в открытый космос. Она почти ощутила, как этот пустотный, немигающий взгляд, упершийся в ее межбровье, продавливает её сквозь пространство, двигает назад, миллиметр за миллиметром, пока не упрется спиной в стену.

– Зайдите ко мне на минутку, Марианна Валерьевна, – отчеканил Меценат и, развернувшись на пятках, вышел из лаборатории.

За спиной откинувшегося в кресле Мецената сиял огнями Манхэттен. Не настоящее окно, разумеется – это убежище глубоко под землей – а фото в 3Д. Раньше взгляд Марианны отдыхал на этом снимке после голых белых стен лаборатории. Но теперь живот все сильнее сдавливали щупальца страха. Небоскребы казались похожими на обугленные кости, а огни – на пожирающее их пламя.

– Вы сделали это нарочно? – проговорил Меценат почти ласково. – Умышленно саботировали эксперимент?

Марианна вскинулась в непритворном испуге:

– Нет! Что вы… Я бы никогда…

А вот с праведным удивлением, кажется, переиграла. Слишком уж брезгливо поморщился Меценат. Снова уперев ей в лоб свой давящий взгляд, он перебил:

– Избавьте меня от своих оправданий. Признайте прямо: вы ведь не хотите, чтобы мы получили эту технологию? Вы считаете, что ваш отец был прав, скрывая её от нас?

Марианна стиснула зубы, чтобы не вырвалось «да».

Да, отец был прав! Нет, эти люди не должны заполучить технологию бессмертия. Но признав это вслух, она подпишет себе приговор.

А пока…а пока и тут неплохо кормят.

Надеясь, что на лице удалось сохранить бесстрастное выражение, она проговорила с расстановкой, глядя между его седых, кустистых бровей:

– Я готовила сыворотку точно по инструкции. По рецепту отца. Не отступая ни на шаг. Возможно, в его расчётах ошибка…

– Найдите её! – перебил Меценат. – В следующий раз жду от вас результата. Можете идти.

Но следующий раз тоже оказался неудачным. Игуана умерла тоже. Свалилась с ветки, когда разжались ослабевшие лапы, и больше не шевелилась.

В этот раз Марианна решила не смотреть Меценату в лицо, уставившись на фрагмент стенной панели прямо над его плечом, но всё равно кожей чувствовала его взгляд, словно снимающий с её лица скальпелем слой за слоем.

– Зайдите ко мне.

В кабинете он, усевшись в кресло, чуть подался вперед. Сложив пальцы пирамидкой, благодетель тут же перешёл к делу.

– Вы глубоко заблуждаетесь, Марианна Валерьевна, если считаете себя незаменимой. В тот же день, когда вы согласились, – это слово истекало сарказмом, – сотрудничать, я отдал бумаги на расшифровку специалистам. И они уже близки к разгадке. Нет шифров, которые невозможно взломать. Суперкомпьютеры справляются со всем, рано или поздно.

Марианна словно ощутила удар под дых. Об этом она не подумала. Хотя, конечно, подобного следовало ожидать. С их деньгами и ресурсами сама матушка-земля раздвигала ноги.

– С вашей помощью мы могли достичь результата чуть быстрее… но в принципе обойдемся и без неё.

Каждое слово падало чугунной гирькой на весы где-то в груди. Значит, её жертва была напрасной. Они всё равно прочтут дневники отца… Или она все-таки сумела выиграть время, и он успеет обнародовать изобретение первым, чтобы никто уже не украл, не использовал в грязных целях?

Он ведь жив. Точно жив. Как иначе?

– Вы понимаете, что означает для вас отказ?

– Нет, – ответила Марианна, впервые взглянув ему в лицо. Всё та же бесстрастная маска, но в глазах читается приговор.

– Тогда подумайте. С вашим умом и аналитическими способностями нетрудно понять, отпустим ли мы на все четыре стороны человека, знающего о нашей организации столько, сколько узнали вы.

В животе засосало, будто там распахнулся портал в вакуум. Вот и всё… Это конец. Он говорит об этом практически прямым текстом.

Умолять передумать? Нет, уж лучше смерть. Да он и не послушает.

– Что теперь? – спросила она едва слышно.

Голос Мецената прозвучал непривычно холодно и твердо, будто говорила машина:

– Ваша судьба решится завтра утром. Я больше не буду давать вам шансы. Или просить подумать. Свой лимит доверия вы исчерпали.

На плечи легли чужие руки, грубо вздернули на ноги. Двое охранников протащили Марианну по коридору, чтобы запереть в ее же комнате.

Ночь она провела без сна. Оказавшись в просторной, обставленной как люкс в пятизвездочном отеле комнате, где жила с начала эксперимента, она забралась под одеяло, чтобы хоть немного согреться, – всё тело сотрясала дрожь.

Раскинулась на просторном, мягком ложе, но сон не шел. Вспоминался отец – как водил ее, совсем ещё кроху, в лес собирать грибы, учил разглядывать препараты под микроскопом, рассказывал об устройстве различных органов и тканей так увлекательно, что можно было слушать часами.

Нет, он точно жив… Хотя бы в её сознании.

Приходила уверенность, что поступила правильно, не выдав его главную тайну этим людям, похожим на джентльменов, но с повадками бандитов. Жаль лишь, что больше никогда не увидит отца. Не обнимет, уткнувшись носом в теплое, сильное плечо… Не закончит ничего, что хотела сделать, не побывает в далеких странах.

Почему вообще кто-то должен умирать? Пусть не в двадцать пять, перейдя дорогу бизнесменам-рвачам, а даже в восемьдесят. В этом возрасте наверняка тоже страшно и обидно уходить за черту, хочется пожить ещё… Почему, ну почему так по-дурацки устроен мир?

Уже под утро её сморило тяжёлое, мутное полузабытье. Проснулась в кромешной тьме. Не горели цифры на электронном табло часов, даже красный глазок электронного замка не разрывал абсолютную черноту.

Нет света? Или… ослепла? От этой мысли стало страшно.

Нашарив на столе фонарик – его всем жильцам выдавали как раз на такой случай – и включив его, выдохнула с облегчением. Круг света скользнул по стене, затем по двери с погасшим табло замка. Все-таки не слепая, просто свет пропал. Впервые. Возможно, не только у нее, а во всем подземном убежище.

Резануло понимание: если света нет – значит, электронный замок не работает и… можно выйти?!

Поспешно натянув одежду и побросав немногие пожитки в сумку, Марианна с замиранием сердца толкнула дверь – и та поддалась!

В коридоре тот же непроглядный мрак. Тихо, ни шороха. Пятно фонаря осветило голые стены, запертые двери.

А что, если это ловушка? Но может быть и единственный шанс! Как же быть?

Поколебавшись, она двинулась по коридору, стараясь ступать как можно тише. Бодрилась, готовая в любой момент отшатнуться к стене и погасить фонарик.

Одна из дверей оказалась открыта. Прижавшись к стене, Марианна осторожно заглянула внутрь. Ни души, только кучи бумажной соломки из шредера, опрокинутое офисное кресло, сдвинутый наискосок стол. Помещение явно покинули в спешке, но важные документы уничтожить не забыли.

Что же заставило похитителей сбежать, бросив её? Даже на лифтовой площадке ни охранника.

Лифт, понятно, не работает, но рядом в бесконечную высь карабкается металлическая лестница. Сколько там метров до поверхности? Не важно. На путь к свободе силы найдутся.

Едва дыша от усталости, Марианна дрожащими руками откинула люк – и сощурилась от яркого света прямо в глаза. Тут же нахлынули запахи: влажной земли, свежей травы, полевых цветов. Смеясь от счастья, она хватала ароматный воздух полной грудью и никак не могла надышаться. Легла в траву, глядя в безмятежно-лазурное небо.

Мышцы ныли после долгого подъёма, но на душе легко и радостно.

Она свободна!

Отдохнув, поднялась на ноги. Невдалеке виднелось шоссе, пустое, но не заброшенное – асфальт новенький.

Марианна зашагала вдоль дороги. Так доберётся до города или хотя бы до придорожной забегаловки, откуда можно вызвать такси… Хотя денег же нет. Ладно, об этом подумает, когда доберется.

Земля под ногами мелко задрожала, тишину разорвал рев мощного двигателя. Марианна поспешно шагнула на обочину. Тяжелая фура затормозила рядом, обдав волной горячего воздуха.

– Подвезти? – окликнул из открытого окна водитель.

Марианна всмотрелась: мужчина средних лет, лицо простое и доброе. Почему бы не прокатиться? Вряд ли он заодно с бандитами.

– Да… Благодарю вас, буду очень признательна.

Водитель улыбнулся:

– Залезай.

Она поспешно вскарабкалась в кабину. Фура тронулась мягко, рев мотора приглушил бормочущую из динамиков эстраду девяностых.

Водитель не пытался завести беседу, молча смотрел на дорогу. Это было странно: дальнобойщики вроде любят поболтать с попутчиками, хотя поручиться за это Марианна не могла. Сама автостопом не ездила никогда. Начиталась в интернете шаблонов.

Остановились пропустить грохочущий по рельсам поезд – бесконечную вереницу буро-ржавых контейнеров. Водитель включил радио, донёсся взволнованный голос ведущего:

– …и теперь приступили к клиническим испытаниям на людях. Ранее это средство показало свою способность продлевать жизнь земноводным и рептилиям практически до бесконечности. Его создатель, Валерий Шаповалов…

Отец?! Он жив и добился успеха?!

Марианна рывком нагнулась к приборной панели, чтобы не упустить ни слова, убедиться, что не ослышалась, когда из динамиков донесся до боли знакомый голос.

Отец сам рассказывал о своем изобретении, которое вот-вот даст человечеству бессмертие!

Марианна задохнулась от ликования.

Отец довёл свой труд до конца! Он скрывался где-то все эти годы, но всё же усовершенствовал вирус. Он победил, а похитители – проиграли, поэтому и бежали в спешке…

Теперь все будет хорошо. Лучше, чем можно мечтать.

Откинувшись на спинку кресла, она рассмеялась. От радости, облегчения, невозможного, абсолютного счастья, распирающего грудь.

– Эй! Ты чего ржёшь?

Повернулась. Водитель смотрел недоумевающе. Взглянув на его растерянное лицо, Марианна снова зашлась хохотом, но, все же взяв себя в руки, проговорила, указав на радио:

– А ты послушай… Ты только послушай. Знаешь… это мой отец.

– Да ладно?

Водитель нахмурился, но всё же вслушался в голос, рассказывающий о близком бессмертии, как вслушивались в тот миг миллионы людей по всему миру, ещё не понимая, что мир теперь изменится необратимо.

Земляне, не скованные более смехотворно коротким сроком жизни, устремятся к новым невиданным горизонтам. И скоро, совсем скоро, обязательно покинут этот тесный материнский мир, чтобы получить звание межзвездной расы.

Получить заслуженно.

Водитель пошёл на обгон длинного автобуса, но яма посредине дороги заставила сбросить скорость. Вернуться в свой ряд не позволил микроавтобус, прижавшийся сзади к автобусу, а позади фуры уже во всю моргал поворотником внедорожник, так же желающий обгона.

Дальнобойщику ничего не оставалось, как снова добавить скорости, чтобы завершить маневр обгона. Но на изгибе дороги выскочил встречный грузовик на полном ходу. Оба водителя заметили препятствие слишком поздно, запоздало надавили по тормозам. Но груженые многотонники подчинялись скорее законам физики, чем воле водителей.

– Держись! – закричал дальнобойщик девушке.

А она во все глаза смотрела как быстро приближается стена из металла, подсвечиваемая встречными фарами.

Марианна сжалась, сгруппировалась, но удар всё равно оказался резким и неожиданным. Тряхнуло. Ремень впился в грудь. Боль в шее! А затем её придавило металлом, ломая ребра, истерзало кожу осколками стекла. Внутри всё сдавило. И свет померк…

Очнулась девушка от резкого звука «болгарки» у самого уха. Искры коснулись щеки, и обязательно подпалили бы локоны на лбу, если бы тот только не был пропитан кровью. Затем спасатели подняли большой лист искореженного металла и по глазам ударил свет. Марианна моргнула, повела головой – сама! – вздохнула полной грудью словно только сейчас расправленных легких и осмотрелась… Кабину смяло в гармошку. Рядом на водительском сиденье расползлось кровавое месиво. А она видела, как двигаются руки перед глазами. Её руки. И смотрела на удивленные лица спасителей. Окровавленная девушка вызывала много вопросов.

Никто не понимал, как она выжила при лобовом столкновении, вдавленная парой металлических кулаков.

И только лёгкая улыбка на губах Марианны говорила о многом.

Она знала… Расчёты отца всегда были верными.

– Как это читают?.. Сами? – удивился генерал, который несостоявшуюся смерть уже вином запивал.

– Сами! – рявкнул король и снова треснув по столу, рукой повёл над всеми. – Я даже читал одну из их… библиотеки! Фу какое место, где всем бесплатно книги раздают.

– Как это раздают? Как это – бесплатно? А платит кто? – только больше удивлялся генерал, накачиваясь вином, как бурдюк водой перед походом.

– Ай, да чего я вам тут рассказываю! – махнул рукой король, вернулся к трону и достал из-под него походной мешок, а оттуда – книгу с простой, но крепкой обложкой.

Не золотом она расшита, не молитвами исписана и средневековыми анекдотами на форзацах, не трубадуры на ней изображены пышными иллюстрациями, а текста сплошной идёт на белёсом фоне. С пометками грифелем, а некоторые предложения даже подчёркнуты.

– Вот! – поднял книгу над головой Корша Тур. – Тут и про меня есть! Нет, вы только себе подумайте? Про меня, вашего короля!

– И что… пишут? – осторожно спросила Бора, прекрасно зная со сколькими женщинами король спит каждую ночь, так как сама их же и подсунула, чтобы руками своими не мытыми, липкими к ней не лез, пока матерью не станет.

А потом – тем более!

– В далёкой стране, – начал читать король первую строфу, – где горизонты обнимали небесные своды, а леса шептали древние легенды, жил-был Корша Тур. Король- крестоносец. Облачённый в сияющие доспехи, как звезда, что пробивается сквозь тьму, он познал множество побед на поле боя. От того сердце его было наполнено мужеством, а душа – жаждой справедливости. Но над его родиной нависла тень, зловещая и безжалостная, – дракон, чьё дыхание сжигало поля, а его крики разносились по земле, как предвестие беды.

– Дракон? – поразился генерал, расплескав остатки из бокала на расписную рубаху. – Дракон пишет про дракона? И про моего, значит, короля? А не много ли он там себе позволяет? Нет, ну вот вы мне скажите!

На него тут же зацикали, чтобы не перебивал.

– Этот дракон, известный как Дракон Драконович, был настоящим чудовищем и истинным олицетворением зла, что пронизывало жизнь людей, как ядовитые корни, проникающие в плодородную почву. Ведь этот самый дракон совершил неслыханное. Взял и помог паладину завоевать непокорных соседей, вылечив армию от диареи! А хуже того, также посоветовал людям южных городов почаще мыть руки. И самим мыться, стирая и меняя одежду хотя бы раз в неделю, что избавило их от вспышки холеры, тифа, и кто знает, возможно даже, бубонной чумы.

– Наша чума! – снова возразил подвыпивший генерал. – Хотим, болеем, хотим – нет! Какое он имел право, вообще?

Тут сам Коршка показал ему кулак и бравый генерал так быстро прикрыл рот, что щёлкнул челюстью. Тогда как сам король захлопнул книгу, вручил жене и добавил от себя:

– В общем, все мы понимаем, что некогда цветущая под пятами Зелёного и Синего королевства Драконья деревня под руководством узурпатора, рекомого Драконом сына Дракона, превратилась в захудалый, отсталый город-государство с высокими стенами, где презрели все традиции и не выстроили ни одной часовни. А ещё перестали «ходить по медведя» в кусты, но создали водовод, канализацию и прочие богомерзкие школы, институты и планетарий. Нет, вы только подумайте! У этих образованных крестьян теперь есть время смотреть на звёзды! А дальше что? Кузнецы перестанут ковать «пояса верности».

– Неслыханно! – тут же подхватила Бора, которая читала эту книгу и другую, которая, конечно же – молитвослов, который подарили ей на свадьбу. – Что это дракон себе позволяет? А давайте… убьём его!

Все в трапезной зале вдруг замолчали. Предложение королевы прозвучало как гром с неба.

– Убьём и завладеем всеми… книгами! – торопливо добавила Бора и тут же поморщилась. – Ну, чтобы сжечь их все, с самых лучших экземпляров предварительно сняв позолоту.

– Правильно, в хозяйстве всё пригодится! – тут же поддержал придворный казначей королеву, который снова не знал откуда взять новых средств, чтобы двор жил по средствам.

Все тут же посмотрели на короля, который поморщился и сжал пальцы в кулак:

– Проклятый дракон! Некогда процветающая болотная обитель с тучей комаров и топей превратилась в обитель страха и отчаяния под его вероломным правлением! Он забрал у местных жителей свободу и права. В том числе право каждый день терять родных и близких от какой-нибудь чесотки.

– Хотя бы чесотки! – тут же собрался в кулак уже генерал и оглянув всех мутным взглядом, добавил. – Раньше люди свободными от дракона были. Спокойно себе теряли своих близких, у гробовщиков и знахарей работа была. Каждый вечер, участвуя в общественных мероприятиях, глаза местных жителей наполнялись слезами, как реки, что текут в бездну. А теперь что? Они… радуются новому дню? И планируют дожить до седых лет? Да кому они нужны будут в свои тридцать при такой жизни?! Поймите, мне самому двадцать девять, нога моя из дерева, глаз из стекла, трёх пальцев нет, но больше трёх я считать и не планировал. А угоразди меня родится в той деревне, что получила статус города и что бы я там делал? Растил сады и множил детей число? Да куда мне с моим застарелым сифилисом больше трёх спиногрызов? Благо, что ещё семеро умерли во младенчестве и не видели этой богопротивной медицины дракона, который презрел все молитвы, а значит – попрал нашу веру в то, что мы сами объяснить не в состоянии.

– Тише-тише, – тут же положил ему руку на плечо бывший паладин. – Мы все отомстим дракону за наши обиды и несбывшиеся мечты! Потому что где это слыхано, чтобы у людей было время мечтать о великом? У человека, как раз, дело маленькое. Родился-пожил-умри, оставив место другим. А они чего там о себе возомнили?

– Смерть соседям! – тут же поднял казначей за столом чару вина. – Да поведёт в бой наши легионы достопочтенный Корша Тур, король объединённого королевства!

Следующей, кто поддержал тост, была Бора. Следом забрав у мужа книгу и доверив ему самостоятельно решать дальнейшие организационные вопросы, Каменное сердце удалилась в опочивальню, где разожгла свечи и всё-таки решилась дочитать свою вторую в жизни книгу… пока не сожгли. В конце концов, кто ещё поможет мужу добыть победу, если не разумная жена? Хитрый лис пройдёт там, где свора собак застрянет.

Бора улыбнулась впервые за долгие месяцы. Поражение её, впрочем, тоже устраивало.

* * *

Тот день был особенным. Ульяне предстояло выйти наружу и добраться до клиники, чтобы подтвердить статус.

Зачем его подтверждать? Геном не меняется в течение жизни! Впрочем, в стране, где безногие инвалиды должны каждый год проходить комиссию, чтобы государство убедилось, что нога не отросла и можно продолжать платить человеку пособие, удивляться подобному требованию не стоило.

Временная татуировка, которую Ульяна нанесла аккурат перед предыдущим выходом, уже почти стерлась, и девушка приклеила новую. На правую щеку, как всегда, прикрыть некрасивую родинку. Разгладила. Вот так, рисунок будет виден издали. Большая буква i, ярко-зеленая, горящая неоновым огнем в полумраке коридора. Бейдж с этим же символом приколола на куртку.

Покосилась на маску в одноразовой упаковке, сиротливо пылящуюся на тумбочке, но надевать не стала. Имеет право. Новый мир оставил эту мелкую привилегию таким, как она.

Холодный ветер хлестнул по лицу, но Ульяна только улыбнулась в ответ на грубоватую ласку. Влажный воздух казался свежим, как на горном курорте. Прошлый раз, когда она выбиралась из квартиры, еще была жара и духота.

Толпа потекла навстречу. Все в респираторах, медицинских масках. Натыкаясь взглядом на голое лицо Ульяны, многие хмурились, кто-то отшатывался, сжимая кулаки, но тут же расслаблялись, замечая татуировку, мимо проходили уже спокойно.

Некоторые, стыдливо отводя глаза и ускоряя шаг, мельком касались ее голой ладони. То ли соскучились по прикосновениям, то ли все еще верят в нелепый миф, что иммунитет можно «подхватить» контактным путем.

Вагон метро полупустой, до часа пик далеко. Ульяна устроилась посреди пустого сиденья. Рядом не присели, хотя в обоих концах вагона несколько человек стоят, держась за поручни.

Ну, как хотите…

Она достала электронную книгу и погрузилась в чтение.

Почти добралась до середины книги, когда справа донесся ропот, приглушенные масками проклятия. Ульяна взглянула туда.

По проходу брел, пошатываясь, человек без маски, но и без бейджа или татуировки имунного. Молодой. Долговязый. В черной куртке и спортивных штанах. Не обращая внимания на пассажиров, которые отпрыгивали с его пути, вжимались в кресла и торопливо вызывали на связь машиниста и ближайший опорный пункт полиции, нарушитель остановился прямо перед Ульяной.

Ухватившись за поручень, он обдал её несвежим дыханием и просипел:

– Эй… Ты к-красивая… Б-будем з-знакомы.

Странный взгляд – будто глаза мертвеца на еще живом лице. Впрочем, он уже все равно что мертв.

– Слы… Не молчи. Я с-с тобой раз-зговариваю.

Ульяна поспешно отвела взгляд, уставилась в окно мимо него – может, потеряет интерес и уйдет? Вот же угораздило! Пристал именно к ней. Впрочем, к кому же ещё?

То ли пьяный, то ли затуманивший сознание еще какими-то веществами «кавалер» покачнулся, снова влезая между ней и окном.

– Пойд-дём со мной… Не п-пожалеешь. Тебе ж… это… м-можно, да? У нас дети б-будут… как ты.

За окном вспыхнул свет. Поезд начал сбавлять ход, подползая к станции. Скорее, взмолилась Ульяна. Скорее! Ещё не хватало, чтобы этот урод…

Словно прочитав мысли, тот рыкнул сквозь зубы:

– Чо, сильно гордая? Думаешь, ты лучше д-других? Лучше меня? Тебе тупо повезло! От р-рождения… п-пов…

Договорить он не успел. В ближайшую дверь влетели полицейские, в своих скафандрах похожие на космонавтов, сгребли нарушителя и мигом выволокли из вагона. Он взвизгнул, когда под ребра врезалась дубинка, затем бронированный кулак.

Поезд тронулся. Ульяна еще видела, как нарушителя повалили на платформу и принялись пинать, сверху охаживая дубинками, затем снова замелькали стены туннеля.

Когда-то, вспомнила она, ещё до Великого Карантина или в самом его начале, толпы народу выходили на митинги из-за подобных случаев, требуя реформы полиции или даже отставки президента.

Как это странно сейчас… Жестокость по отношению к нарушителям карантинного режима стала привычной и принимают её с одобрением, даже с восторгом: это же ради нашей безопасности, спасают наши жизни! С разносчиками вируса только так и надо. Сами бы запинали, но надо держать дистанцию. Пусть уж наши бравые защитники, у них особые противовирусные скафандры…

За всю дорогу до клиники – без малого полтора часа – всего дважды видела других иммунных: седую старушку и крепкого мужика лет пятидесяти. Странно, вроде бы раньше на улицах их было больше… Наверное, сидят по домам, не высовываясь без крайней нужды, как и она: мало приятного гулять под обстрелом настороженных, а порой и ненавидящих взглядов. А может, сняли бейджи, надели маски и делают вид, что они такие же, как все.

Дождавшись результата анализов и получив электронную печать, продлевающую ее особый статус еще на год, Ульяна отправилась в ближайшее антикафе – подкрепиться и заодно отработать волонтерские часы, за них иммунным полагались налоговые вычеты.

Заведение называлось банально: «Антивирус». На входе табличка, разрешающая находиться в помещении без масок.

Едва перешагнув порог, Ульяна отметила, что обстановка та же, ничего не поменяли за годы, что здесь не была. Запах свежесваренного кофе – она еще помнила этот потрясающий вкус. Деревянные столики из Икеи, кирпичные перегородки, живые цветы, старые книги в стеллажах. Весь будто из тех, докарантинных времен, которые теперь вспоминают со светлой тоской.

В сердце шевельнулся острый осколок, напоминая, почему больше не заглядывает в такие местечки удовольствия ради, только отработать положенный минимум часов. Из них все равно возвращаться в новый мир, который на контрасте кажется еще более мерзким, холодным и серым. Не предназначенным для людей. В нем нельзя жить. Можно только запереться на все замки и ждать, когда вернется жизнь.

Из-за барной стойки сверкнула белыми зубами Ри, приветственно замахала рукой. Надо же, совсем не изменилась. Все тот же густой загар, пухлые губы и неоновая татуировка буквы i прямо в головокружительном декольте.

Когда-то Ульяна жила рядом, волонтёрила в этом кафе первые годы карантина. Она даже была здесь еще до вируса. Тогда это было котокафе. По дощатому полу и мягким диванам бродили добродушные коты, которых все желающие могли погладить, сворачивались пушистыми комочками на коленях посетителей, мурчали, терлись об ноги.

С приходом вируса, понятно, желающих гладить потенциально заразных животных не осталось и котокафе переформатировали в антикафе, с иммунными волонтерами в качестве персонала, а заодно и вместо котиков. О том, что стало с настоящими котиками, Ульяна предпочитала не думать, хотя ответ был очевиден: увезла карантинная служба и…

Присев за столик в ожидании, когда Ри принесёт кофе, она коснулась гладкого белого браслета на руке, разворачивая в воздухе проекционный ноут. На работе сегодня взяла выходной, но вдруг что-то срочное. Проверила почту: нет, ничего. Только бесконечные предложения от сайта вакансий: горничной, помощницей на кухню в богатые дома, в немногие уцелевшие по всему миру отели, где теперь останавливались только миллионеры.

С тех пор, как учёные впервые обнаружили иммунных, – людей, генетически невосприимчивых к вирусу, – все богачи хотели видеть у себя в обслуге только их: тех, кто гарантированно не заразит. В последние пару лет спрос явно превышал предложение, судя по тому, что рассылать эти предложения стали даже тем обладателям иммунного статуса, кто был давно и прочно трудостроен и с работных порталов либо давно удалился, либо вовсе никогда там не регистрировался. Контакты брали, по слухам, из единой государственной базы иммунных.

В наушнике заиграла мелодия вызова. Перед глазами возник аватар звонящего. Леся, старая подруга ещё по универу. Ульяна моргнула дважды, принимая вызов.

– Привет, Уль. Я… в общем, насчёт работы звоню.

Всегда бойкая, улыбчивая Леся выглядела тенью себя прежней: говорила чуть слышно, потупив глаза, пухлые щечки запали, а под глазами залегли круги.

– Я знаю, тебе много приходит… Может, есть что-нибудь и для меня?

Её голос зазвенел от волнения. Она вскинула на Ульяну глаза – всё такие же чистые, пронзительно-синие. Вот из кого получилась бы идеальная горничная в богатом доме: щебечущий голосок, милое личико, безупречные манеры и любовь к порядку. Но из-за вируса ее даже к периметру особняка не подпустят. Впрочем, и саму Ульяну, с ее грубым лицом, голосом простуженной вороны и привычкой говорить в лицо правду без прикрас, там особо не ждут. Если даже возьмут из-за статуса иммунной, то быстро выгонят.

– Прости. Я бы рада помочь, но… все вакансии только для имунных.

– Ясно. Прости, что побеспокоила.

– С деньгами как? До первого дотянешь?

Отель, где Леся работала администратором и вот-вот должна была получить повышение до менеджера, закрылся в первый же год карантина. Новую работу подруга найти уже не смогла: рухнула вся индустрия гостеприимства, без надежды возродиться хоть когда-нибудь. Леся откликалась на любые вакансии, писала резюме, ходила на собеседования, но других таких же безработных было слишком, слишком много. В центре занятости платили мизерное пособие, не всегда хватало даже на еду.

Леся потупила глаза. Щеки залились румянцем.

Не дожидаясь ответа, Ульяна перевела на счет подруги сумму, которая поможет продержаться ещё месяц. Выслушав сбивчивые благодарности и обещания непременно когда-нибудь отдать, все до копейки, свернула разговор и отключилась. На душе было гадко. Ей хотелось верить, что помогает подруге пережить трудные времена, но такое чувство, что только делает хуже, продлевая мучения, давая напрасную надежду, что всё ещё будет…

– Здесь свободно? Можно присесть?

Ульяна подняла глаза. Посетитель. Молодой парень с аккуратной стрижкой, ухоженной бородкой, будто только что из подпольного барбершопа. Следы от маски на лице почти незаметны: явно носит хорошую, дорогую.

– Да, конечно.

Парень тоже заказал кофе и, пока Ри его заваривала, завел разговор. Спустя пятнадцать минут Ульяна уже знала всю его жизнь. Парня звали Матвей, у его родителей до карантина было процветающее бюро экскурсий – водили небольшие группы гостей по особым маршрутам, показывали интересные, но не примелькавшиеся места города. Сам Матвей поступил на туристический менеджмент – как раз перед второй волной вируса. Границы захлопнулись наглухо, туристов не стало. Родители вложили половину финансовой подушки, накопленной в тучные годы, в какой-то стартап по организации виртуальных туров, который благополучно прогорел. Оставшейся половиной рисковать не стали, медленно и печально проедая ее с тех самых пор.

У Матвея на носу диплом, писать и защищать который все равно нет смысла – ну кто сейчас работает в сфере туризма? За перевод на другую специальность хотели запредельные суммы. Матвей пытался как-то крутиться сам, освоил разработку сайтов – они сейчас нужны всем. Зарегистрировался на биржах, но заказов пока негусто.

– Ничего, – повторял он, то поглаживая, то стискивая ее ладонь – явно кинестетик, истосковался по прикосновениям. – Что-нибудь придумаем. Выкрутимся.

Но в голосе звенело отчаяние. Пока еще не подмявшее целиком, но растущее внутри. К усталому смирению со своим положением бесполезного нахлебника, выживающего на нищенское пособие, этому парню еще предстоит прийти. Пока он готов барахтаться, взбивая масло, но вскоре станет другим – погасшей, выцветшей тенью, шепчущей и прячущей глаза.

Она видела много таких превращений.

Выговорившись, Матвей попросил разрешения ее обнять. Ульяна позволила, и весь остаток часа они просидели на диване в обнимку, молча, пока не затекли руки. Затем он поблагодарил ее за компанию, попрощался и ушёл.

Домой ехать не хотелось. Ульяна присоединилась к другому посетителю и двум волонтерам за соседним столом, играющим в настолки. Когда зал стал наполняться посетителями, ушла помогать на кухню. Повар был новый, но обрадовался добровольной помощнице так же, как прежний.

Ближе к полуночи в коридорчике, ведущем к подсобке, появилась хихикающая Ри. Вела за руку долговязого парня, который глупо ей улыбался. Парочка скрылась в подсобке. Щелкнул замок, отгораживая их от любопытных глаз.

Сексуальные связи между волонтерами и посетителями формально были запрещены, но за нарушение этого правила никого не наказывали. Государство стремилось свести живой – и потенциально заразный – секс к минимуму, спонсируя покупку вибраторов и искусственных вагин, чтобы их могли позволить себе даже нищие, но оставался какой-то процент тех, кого неодолимо тянуло именно на живое. Пусть уж лучше с иммунными…

Когда Ульяна уже надела куртку и, попрощавшись, направилась к выходу, ей пришло сообщение. Зачем-то развернула сразу, на ходу, хоть и понимала: наверняка очередной спам от центров занятости.

Но оказалось приглашение от медицинского центра. Подъехать по адресу и сдать кровь, это поможет разработке новой вакцины от вируса. От неожиданности Ульяна застыла посреди коридора.

Вакцина от вируса! Сколько раз её пытались создать, в том числе и на основе антител, которые производят организмы иммунных, но каждый раз эти попытки проваливались: либо вакцина оказывалась неэффективной, либо вирус мутировал.

Наверняка и в этот раз… Но что, если… Вдруг получится?!

– О, мне тоже пришло! – воскликнула Ри где-то за спиной, на кухне, откуда в коридор пробивалась полоска света.

– Поедешь? – поинтересовался Тарас, новый повар.

Она рассмеялась заливисто.

– Я что, дурочка? Сдаваться врачам на опыты? Мало ли чего вколют.

Ульяну отчего-то взбесили эти слова. Сгрести бы эту не-дурочку за кератиновую гриву, которой так гордится, и надавать пощечин! Пока вот такие сидят по норкам и боятся врачей, вирус убивает всех. Даже тех, у кого иммунитет. У них он тоже отнял будущее. Планы. Мечты. Радость и надежду.

Когда-то Ульяна мечтала объездить весь мир. Пройти по улицам, которые видела только в кино, поплавать с черепахами и прокатиться на слоне, встретить рассвет на берегу океана. А потом купить домик у теплого моря и жить там. Покупать свежие фрукты к завтраку на местном рынке, спускаясь по узким, мощеным улочкам, пахнущим шелковицей. Вечерами гулять по набережной, видеть вокруг веселые, расслабленные лица, любоваться поющими фонтанами и бросать монетки уличным артистам.

В прежнем мире все это было возможно.

Завтра она поедет в клинику. В конце концов, что она теряет? Если есть хотя бы небольшой шанс вернуть прежний, настоящий мир и она может этому помочь.

Некоторое время спустя…

– …О, а это наш феномен. Пятьдесят три года и всё ещё фертильна.

Сидящая на койке в стеклянном боксе женщина, с круглым беременным животом на голых коленях, повернула голову к посетителям, заслонившим свет. Гладкое, одутловатое лицо без тени мысли. Она не выглядела даже на сорок.

– За двадцать лет дала нам одиннадцать годных образцов, – продолжал профессор, обращаясь к толпе новых сотрудников. Они смотрели ошарашенно, как все, кто первый раз попадает на экскурсию в сырьевой блок. Но NDA подписаны, о разглашении можно не беспокоиться.