Инструкция по оживлению драконов

# Глава первая: Прах и шепот теней

Ветер, пришедший с восточных пустошей, гулял по узким улочкам Каэр-Вала, сгибая верхушки башен и забираясь под плащи запоздалых прохожих. Воздух пахнул озоном, пылью веков и чем-то еще – металлическим, едким, будто кто-то точил мечи из звездной стали на самой границе реальности. Элиас Керр не видел этого ветра, но чувствовал его холодные пальцы на своей щеке, прильнув к узкому окну кабинета в Северной башне Архива. Перед ним, под лупой с серебряной оправой, лежал манускрипт, который не должен был существовать.

«Трактат о прижизненных свойствах шкатулок Ксирота». Скучно, предсказуемо, мертво. Как и все в его жизни последние пять лет.

Прах. Всё вокруг было прахом. Прах книг, прах воспоминаний, прах мечты, которая умерла вместе с Ариэной в ту ночь, когда небо над долиной Амберленд окрасилось в багрянец павших драконов.

Элиас отодвинул трактат. Его рука, тонкая, с длинными пальцами писца, дрогнула. Он смотрел не на пергамент, а сквозь него, туда, где в памяти все еще ревели пламя и сталь, где теплая рука в его руке внезапно обмякла и стала холодной. Он выжил. Хранитель знаний, скриб, архивариус – жил, когда пали величайшие воины. Ирония была острее любого клинка.

Шум шагов по винтовой лестнице, ведущей в его башню, вырвал его из плена прошлого. Быстрые, нервные, не принадлежащие ни одному из известных ему хранителей. Элиас нахмурился. Визитеры в его уединение были редки и никогда не сулили ничего хорошего. Его пальцы инстинктивно потянулись к тяжелой бронзовой пресс-папье в форме сферы – единственному подобию оружия в этом царстве пыли и чернил.

Дверь распахнулась без стука. В проеме стоял юноша, лет семнадцати, с лицом, искаженным ужасом и срочностью. Его дорожный плащ был в пыли и грязи, а в широко распахнутых глазах читалась паника дикого зверя, загнанного в угол.

– Керр? Элиас Керр? – выдохнул юноша, хватая ртом воздух.

– Он самый. И кто вы, что нарушаете тишину Архива после звона колоколов? – голос Элиаса прозвучал спокойно, почти ледяно. Эта холодность была его щитом.

– Меня… меня зовут Лоркан. Я из Амберленда. Из долины. – Юноша сделал шаг вперед, и свет масляной лампы выхватил из полумрака его бледное лицо. – Отец… мой отец перед смертью велел отдать это вам. Сказал, что вы… поймете.

Он протянул дрожащую руку, разжал кулак. На его ладони лежал не ключ, не печать, не драгоценный камень. Это был кусок скорлупы. Но не птичьего яйца. Он был размером с крупный кулак, покрыт чешуйчатым, похожим на кожу рептилии, налетом, почерневшим от времени, но местами проглядывали отсветы тусклого, будто подземного, изумруда и кобальта. Поверхность была испещрена мельчайшими, неестественно правильными трещинами, образующими узор, который щекотал сознание, намекая на геометрию, чуждую этому миру.

Воздух вырвался из легких Элиаса, словно от удара. Он узнал этот узор. Он видел его однажды, в запретном фолианте, который сам же и запечатал в Беззвучных Сводах. Узор «Кости Мира». Миф. Легенда. Детская сказка для тех, кто не знал, что правда бывает страшнее любого кошмара.

– Откуда? – прошептал он, и в его голосе впервые за годы прозвучала трещина. – Откуда это у твоего отца?

– Он нашел. В Старых Пещерах, за Серым хребтом. Когда искал… когда искал убежище от Рыцарей Пепла. – Лоркан сделал шаг назад, будто испугался той перемены, что произошла с невозмутимым хранителем. – Он сказал, что это последнее яйцо. Последний шанс. И что вы… вы знаете слова. Слова оживления.

Элиас замер. «Рыцари Пепла». Тень, которая легла на королевство после Резни Амберленд. Инквизиторы нового порядка, выжигающие любое упоминание о драконах, любую память о них, любую надежду на их возвращение. Они называли это «Очищением». Они превратили магию полета в суеверие, а великих существ – в сказки для запугивания детей.

– Твой отец ошибся человеком, – резко сказал Элиас, отводя взгляд от скорлупы, будто она жгла его сетчатку. – Я архивариус. Я храню знания, а не воскрешаю мертвых мифы. Возьми это и уходи. Пока не стало слишком поздно.

– Они уже здесь! – почти закричал Лоркан, и в его голосе послышались слезы. – Они шли по моим следам! Они убьют меня и заберут это! И тогда… тогда всё кончено. Навсегда.

Как бы в подтверждение его слов, снаружи, далеко внизу, у главных ворот Архива, послышался резкий, металлический звук – удар приклада алебарды о каменную плиту. Потом голос, грубый и не терпящий возражений:

– Во имя Его Светлости и Ордена Пепла – откройте! Мы ищем беглеца и украденную реликвию!

Ледяная волна пронзила Элиаса. Рыцари. В Архиве. Это было нарушением всех древних законов, всех договоренностей. Но Рыцари Пепла уже давно не считались с законами. Они считали только с силой.

Он посмотрел на яйцо. На паническое лицо юноши. На свою башню, полную мертвых слов о мертвых вещах. И в нем что-то дрогнуло. Не надежда – ее не было. Ненависть? Нет. Это было нечто иное. Долг. Долг перед тенью Ариэны, которая верила, что драконы – это не просто оружие, а часть души этого мира. Долг перед знанием, которое вот-вот должно было быть стерто навсегда.

– За мной, – коротко бросил Элиас, гася лампу одним движением.

Он схватил яйцо. Прикосновение было неожиданно теплым, почти живым. Словно внутри тлела искра, запертая в вечной ночи. Элиас сунул его в глубокий внутренний карман своего халата, взял со стола небольшой, но увесистый железный свиток – ключ от нижних хранилищ – и толкнул Лоркана к дальней стене кабинета.

Там, за рядами ничем не примечательных фолиантов по агрономии эпохи Второй династии, была дверь. Не дверь даже, а подобие двери, настолько искусно вписанное в резные дубовые панели, что заметить ее мог лишь тот, кто знал о ее существовании. Элиас надавил пальцами на три specific узорчатые розетки в определенной последовательности. Раздался тихий щелчок, и часть стены отъехала внутрь, открывая черный провал и запах старого камня, сырости и чего-то еще – острого, как сталь, и древнего, как сама скала.

– Вниз. Быстро.

Они скользнули в темноту, и дверь бесшумно закрылась за ними, как раз в тот момент, когда наверху, в его кабинете, послышался грохот распахнутой настежь двери и тяжелые шаги в пластинчатых доспехах.

Лестница вилась вниз, в самое сердце скалы, на которой стоял Каэр-Вал. Элиас вел Лоркана почти на ощупь, его пальцы скользили по знакомым, влажным выступам камня. Воздух становился гуще, холоднее. Шум погони сверху быстро стих, заглушенный толщей породы и магией тишины, заложенной в стены этих ходов еще основателями Архива.

– Куда мы идем? – прошептал Лоркан, спотыкаясь о неровную ступень.

– Туда, где мир забывает, – ответил Элиас, и его голос эхом разнесся в узком пространстве. – В Беззвучные Своды.

Они спускались долго. Наконец лестница вывела их в небольшой круглый зал, вырубленный в скале. В центре его на невысоком постаменте стояла единственная жаровня, в которой синим, холодным пламенем горела некая минеральная субстанция, отбрасывая пульсирующие, беспокойные тени на стены. А стены… стены были усеяны нишами. Сотнями ниш. И в каждой лежала книга, свиток или странный артефакт, каждый – под толстым слоем прозрачного, как стекло, но невероятно прочного материала, похожего на застывший лед. Это была кристаллическая смола Древа Безмолвия – вещество, подавляющее любую магическую энергию и останавливающее время для того, что находилось внутри.

Элиас подошел к одной из ниш, почти у самого пола. Внутри, под слоем смолы, лежала книга в переплете из темной, шершавой кожи, на которой не было ни названия, ни украшений. Только в центре – впадина, точь-в-точь повторяющая форму и размер яйца, которое сейчас жгло ему грудь.

Он вытащил железный свиток-ключ. На его конце был не зубчик, а сложная rune-сигнатура. Элиас вставил его в почти незаметное отверстие рядом с нишей и повернул. Раздался тихий шипящий звук, и слой кристаллической смолы сверху потрескался и начал таять, испаряясь без следа.

– «Инструкция по оживлению драконов», – тихо произнес Элиас, доставая книгу. Переплет был холодным и мертвым. – Последний экземпляр. Все остальные они сожгли.

Он открыл ее. Страницы были сделаны из тончайшего пергамента, почти прозрачного, но невероятно прочного. Чернила не были черными – они переливались, меняя цвет в зависимости от угла падения синего света: от цвета запекшейся крови до темного золота. Это была кровь. Кровь дракона-скорописца. Письмена не были знакомы Элиасу, они извивались, словно пытаясь вырваться со страницы, но его взгляд, привыкший к дешифровке древних текстов, начал улавливать patterns, структуру, ритм…

Лоркан смотрел на него с благоговейным ужасом.

– Вы… вы действительно можете это прочесть?

– Я – Хранитель Последней Памяти, – ответил Элиас, и в его словах прозвучала тяжесть титула, о котором он никогда никому не говорил. Титула, перешедшего к нему от умирающего наставника в ту самую ночь Резни. Титула, который был не почетом, а проклятием. – И да. Начинаю понимать. Но для оживления нужны не только слова.

Он перелистал несколько страниц. Схемы, похожие на созвездия, наложенные на анатомические чертежи невообразимых существ. Алхимические формулы, в которых компонентами были «свет первой звезды», «вздох умирающей вулканической жрицы» и «тень от крыла, павшего в бою». И ритуалы. Ритуалы, требующие силы, способной разорвать ткань реальности.

– Нужно Сердце Мира, – наконец выдохнул Элиас, отрываясь от текста. – Источник изначальной магии. Без него… слова всего лишь слова. А Сердце было утрачено еще во времена Рассветных Войн. Его поглотила Бездна Забвения.

Внезапно яйцо в его кармане дрогнуло.

Несильно. Еле заметно. Словно слабый, далекий удар крошечного сердца.

Элиас и Лоркан замерли, переглянувшись. В глазах юноши вспыхнула дикая, безумная надежда.

– Оно живое… – прошептал он.

– Оно спит. И ему снится смерть, – поправил его Элиас, но и его собственное холодное сердце бешено заколотилось в груди. Он снова посмотрел на книгу, на последнюю страницу введения, которую только что прочел. Там, внизу, мелким, дрожащим почерком, сделанным уже другими чернилами – простыми, выцветшими коричневыми, была приписка:

*«Ищи не Сердце, ибо оно сокрыто от ищущих. Ищи Того, Кто Помнит. Он ходит среди людей, нося личину забвения. Его слезы растопят лед вечного сна, его кровь зажжет огонь в пустоте. Ключ – в последней ноте песни, которую мир забыл спеть. Начинай в Башне, где время течет вспять. И помни: каждое оживление требует жертвы. Не жизни. Не души. Части реальности самой. Цена – память мира о чем-то ином».*

Элиас откинулся назад, чувствуя, как стены зала смыкаются вокруг него. «Тот, Кто Помнит». Миф внутри мифа. Призрачная фигура из пророчеств, которые считали даже более безумными, чем легенды о драконах. Башня, где время течет вспять… Он знал только одну такую. Башня Хроноса в Пределе Забвения, месте, куда не ступала нога человека уже тысячелетия.

И тогда из темноты, за пределами круга синего света, раздался голос. Низкий, спокойный, пронизанный леденящей душу вежливостью.

– Поистине трогательное чтение, хранитель Керр. Благодарю вас за экскурсию. Мы долго искали этот… учебник.

Из тени в проходе вышел человек. Он был облачен не в тяжелые доспехи Рыцаря Пепла, а в строгий серый камзол и плащ, отороченный серебром. Его лицо было аристократично и бесстрастно, волосы – цвета воронова крыла, аккуратно зачесаны назад. Только глаза… глаза были как два куска обсидиана, пустые и всевидящие. В одной руке он держал тонкую трость с набалдашником в виде феникса, пожирающего собственный хвост. Это был лорд Малкайр, правая рука Великого Инквизитора, глава Ордена Пепла в этой провинции.

За его спиной, в темноте лестницы, замерли несколько силуэтов в пластинчатых доспехах. Молчаливых, как статуи.

– Вы нарушаете нейтралитет Архива, лорд Малкайр, – сказал Элиас, медленно поднимаясь, заслоняя собой Лоркана и кладя руку на книгу.

– Нейтралитет, – мягко повторил Малкайр, делая шаг вперед. Его трость тихо щелкнула по камню. – Милое понятие для умирающего мира. Архив хранит знания. А знание – сила. Сила, которая должна быть подконтрольна, упорядочена… или уничтожена. Вы же сами только что прочли о цене. «Память мира о чем-то ином». Мир должен забыть драконов, Керр. Должен забыть, чтобы жить. Мы просто ускоряем этот процесс. Отдайте яйцо и книгу. Мальчика мы заберем тоже, конечно. Его память нуждается в… очищении.

Лоркан вжался в стену. Элиас почувствовал, как ледяной ком рационального страха поднимается у него в горле. Сдаться. Отдать. Выжить. Снова выжить, пока умирают другие. Как тогда.

Он посмотрел на яйцо, которое снова слабо дрогнуло. Оно было теплым. Как рука Ариэны в последний момент, когда она прошептала: «Не дай памяти умереть».

И тогда Элиас Керр принял решение. Не героическое. Не смелое. Отчаянное. Решение загнанного в угол крысы, которая решила укусить саму судьбу.

– Лоркан, – тихо сказал он, не отводя глаз от Малкайра. – Бери книгу.

Пока юноша, дрожащими руками, хватал тяжелый фолиант, Элиас вытащил из-под своего халата маленький флакон, висевший у него на шее на серебряной цепочке. Внутри перекатывалась капля ртути, но ртути, смешанной с золотом и чем-то еще. «Слеза Древа Безмолвия» – экстракт его смолы, дистиллированный до концентрированной взрывчатки магии подавления.

– Вы не уйдете отсюда, Керр, – сказал Малкайр, и в его голосе впервые прозвучало легкое раздражение. Он поднял трость. Набалдашник засветился тусклым багровым светом.

– Я и не собираюсь, – ответил Элиас.

Он швырнул флакон себе под ноги, прямо на каменный пол между ними и Малкайром. В тот же миг он рванул Лоркана назад, за ближайшую нишу, и накрыл его собой.

Раздался не грохот, а нечто обратное – звук, который был не звуком, а его поглощением. Вспышка была не светом, а мгновенной, абсолютной тьмой, которая поглотила синее пламя жаровни. Волна невыразимой тишины, тяжелой и плотной, как свинец, прокатилась по залу. Кристаллическая смола во всех нишах треснула и закипела, выпуская в воздух клубы магического инея.

Элиас, оглушенный беззвучным взрывом, поднял голову. В центре зала, где стоял Малкайр, теперь висел непроницаемый черный шар, мерцающий краями, будто черная дыра размером с человека. Внутри что-то медленно двигалось, но не могло вырваться. Подавляющее поле на мгновение запечатало лорда и его стражу в ловушке вне времени.

У них были секунды. Может, минуты.

– Выход там! – Элиас, шатаясь, встал и указал на противоположную стену, где была еще одна незаметная дверь – аварийный ход, ведущий в запутанные катакомбы под городом. – Беги! В Предел Забвения! Ищи Башню Хроноса!

– А вы? – крикнул Лоркан, сжимая книгу.

– Я задержу их! – Элиас вытолкнул юношу к двери, нащупывая в складках халата еще кое-что – небольшой кристалл памяти, в который он за последние годы влил все свои знания о драконах. Он сунул его Лоркану в руку вместе с железным ключом. – Возьми! Там все, что я знаю! Теперь ты – Хранитель! Найди «Того, Кто Помнит»! Оживи его! Оживи их всех!

Лоркан бросил на него последний, полный ужаса и решимости взгляд, нырнул в темный проем и исчез. Дверь захлопнулась.

Элиас обернулся. Черный шар уже pulsated, на его поверхности пошли трещины из багрового света. Силы Малкайра были чудовищны. Ловушка долго не продержится.

Элиас Керр остался один. В Беззвучных Сводах, окруженный распечатанными, шипящими магическими артефактами, с теплым яйцом последнего дракона у сердца и с видением башни, плывущей против течения времени, перед внутренним взором.

Он подошел к жаровне, которая снова начинала разгораться слабым синим пламенем. Вытащил яйцо. Рассмотрел в его тусклом блеске целый мир утраченного великолепия. Затем достал из кармана маленький стилос и клочок чистой бумаги.

У него было немного времени. Слишком мало, чтобы жить. Но достаточно, чтобы начать первую главу. Не книги. Пути. Пути назад из праха.

Он прикоснулся острием к бумаге и начал писать, пока сзади, с нарастающим грохотом рвущейся реальности, не начал рушиться черный шар, выпуская на свободу гнев тех, кто решил, что будущее должно быть без прошлого.

«Глава первая. Ключ – в последней ноте песни, которую мир забыл спеть. Начинай в Башне, где время течет вспять…»

# Глава вторая: Катакомбы тишины и шепот камня

Тьма поглотила его, как вода – брошенный камень. Лоркан мчался по низкому, сырому коридору, прижимая к груди увесистый фолиант, который, казалось, с каждым шагом становился тяжелее. Железный ключ впивался ему в ладонь, а кристалл памяти, переданный Элиасом, пылал в кармане тусклым, тревожным теплом. За спиной, уже далеко вверху, в сердце Северной башни, пронесся приглушенный, искаженный толщей камня звук – не грохот, а скорее глубокий стон самой скалы, будто невыносимая тяжесть легла на ее древние плечи. Это лопнула ловушка. Малкайр свободен.

Мысль об этом заставила юношу прибавить шагу, спотыкаясь о неровности пола, который здесь, в нижних ярусах, был не вымощен, а просто вырублен в породе. Воздух был спертым, густым от запаха влажной глины, плесени и чего-то еще – сладковатого, тленного, словно от давно забытых в нишах погребальных даров.

«Беги в Предел Забвения. Ищи Башню Хроноса».

Слова архивариуса звенели в его ушах, смешиваясь со стуком сердца и собственным прерывистым дыханием. Предел Забвения. Это было на краю известных карт, за Седловиной Костей, в землях, где, как говорили, время текло иначе и где путешественники сходили с ума, вспоминая то, чего с ними никогда не было. А он – сын простого горного проводника, едва знавший грамоту, – должен был отыскать там башню из легенд.

Коридор разветвился. Лоркан замер, вглядываясь в мрак. Одно ответвление вело вниз, в зияющую, холодную пасть, откуда тянуло ледяным сквозняком. Другое – чуть вверх, и в его конце, едва уловимо, мерцал бледный, размытый свет, словно от отражения лунного света на воде. Элиас не успел сказать, куда идти.

Он сунул руку в карман, сжимая кристалл. Может, в нем есть ответ? Но как им воспользоваться? Он не был магом, не был ученым. Он был просто… Лорканом. Обычным парнем, который теперь бежал, неся в руках последнюю надежду мира, которую не мог даже прочесть.

Внезапно яйцо, засунутое за пазуху, снова дрогнуло. На этот раз сильнее. Теплая волна разлилась по его груди, успокаивая, почти укачивая. И в тот же миг в его сознании, не через уши, а изнутри, прозвучал шепот. Не голос. Скорее, тень голоса, образ, рожденный не словами, а чистой интуицией: *Вниз. Где течет древняя вода. Где память камня еще жива.*

Лоркан вздрогнул, озираясь. Он был один. Шепот был тихим, ясным и исходил… от яйца. Или от кристалла? Или его разум, сжатый тисками ужаса, начал порождать видения?

Не решаясь больше раздумывать, он свернул вниз, в холодную пасть туннеля.

Спуск оказался крутым и опасным. Ступени были стерты временем и скользкие от конденсата. Света не было вовсе, и Лоркан двигался на ощупь, прижимаясь плечом к шершавой стене. Он потерял счет времени. Возможно, прошло полчаса, возможно, целая вечность. Единственным ориентиром был все усиливающийся шум – глухой, низкий гул, словно где-то внизу дышало гигантское существо. И запах сменился: теперь пахло озоном, железом и… статичностью, словно воздух перед грозой, который застыл на тысячи лет.

Наконец туннель вывел его на узкую каменную галерею, нависавшую над головокружительной пропастью. Лоркан ахнул, прижавшись к стене. Перед ним открывался колоссальный подземный каньон. Его противоположную стену не было видно – ее скрывала непроглядная тьма. А внизу, на дне пропасти, текла река. Но не из воды. Из света. Медленная, величественная, мерцающая тысячами тусклых серебристых искр, она извивалась в глубине, словно жидкое светило, заточенное в каменные тиски. От нее исходил тот самый призрачный свет и гул – песня текущего времени, запертого под землей. Это была Лепестковая река, или Река Забвенных Воспоминаний, о которой Лоркан слышал лишь в сказках няни. Говорили, что она собирает отблески утраченных мгновений и уносит их в небытие.

Галерея шла вдоль пропасти. Идя по ней, Лоркан чувствовал, как странная усталость охватывает его разум. Всплывали обрывки воспоминаний, не его собственных: детский смех в незнакомом дворе, вкус несуществующего фрукта, боль от раны, которой у него никогда не было. Река воровала настоящее, подменяя его эхом чужих прошлых жизней.

Он заставил себя идти, упираясь взглядом в камень под ногами, стараясь не смотреть в гипнотизирующую бездну. Фолиант тянул его руки к земле. Вдруг яйцо снова подалось, и теплый импульс заставил его поднять голову.

Впереди, там, где галерея, казалось, обрывалась, в самой скале зиял проем. Не природный, а тщательно обработанный, в форме заостренной арки. Над ним виднелась потускневшая от времени мозаика, выложенная из темных камней и мерцающих осколков того же вещества, что текло внизу. На мозаике был изображен дракон, но не летящий в огне и ярости, а свернувшийся кольцом, кусающий собственный хвост. Его глаз был выполнен из единственного крупного осколка светящейся породы и смотрел прямо на Лоркана с бездонной, древней печалью. Вокруг, по краям арки, шла надпись на том же витиеватом языке, что и в книге.

Подойдя ближе, Лоркан почувствовал, как кристалл памяти у его груди вспыхнул жарко, почти обжигая. Он вытащил его. Камень пульсировал мягким синим светом, синхронно с мерцанием реки внизу. Безотчетно, повинуясь внутреннему порыву, Лоркан поднес кристалл к надписи над аркой.

Буквы, одна за другой, начали светиться тем же синим светом. Они не складывались в понятные слова – его разум не был готов к их расшифровке, – но смысл, чистый и невербальный, проник в его сознание, как вода в песок: **«Привратник спит. Ключом служит потеря. Чтобы войти, отдай то, что никогда не вернешь: миг до того, как все изменилось».**

Лоркан замер в недоумении. Что это значит? Он потянулся рукой к проему, но на расстоянии ладони воздух загустел, стал упругим и холодным, как лед. Проход был запечатан невидимой силой.

«Отдай миг до того, как все изменилось».

Он закрыл глаза, отчаянно пытаясь понять. И перед внутренним взором, яснее всего на свете, встал тот последний, безмятежный миг. Он стоял на пороге их старого дома в предгорьях Амберленда. Запах хлеба, который пекла мать. Голос отца, напевающего что-то из кузницы. Лучи заходящего солнца, которые ложились на деревянные ступеньки, теплые под босыми ногами. Чувство абсолютной, нерушимой безопасности. Миг до того, как на горизонте показались черные дымные столбы. До первых криков. До того, как отец, бледный, втолкнул ему в руки сверток с яйцом и сказал бежать, не оглядываясь. До того, как мир раскололся на «до» и «после».

Это воспоминание было его святыней, последним прибежищем в ночах, наполненных кошмарами. Отдать его? Пустить по этой реке забвения?

Сердце сжалось от боли. Но он вспомнил глаза Элиаса в последнюю секунду – решительные, пожертвовавшие всем. Вспомнил тепло яйца у своей груди, его тихий зов. Вспомнил отца. Он не бежал, чтобы просто спасти свою жизнь. Он бежал, чтобы дать шанс чему-то большему.

Со слезами на глазах, но с твердым намерением, Лоркан сосредоточился на том солнечном мгновении. Он вытащил его из глубин памяти, представил в деталях: каждую щепку на ступеньке, каждую ноту в отцовском напеве, каждый лучик света. А потом… отпустил. Мысленно разжал пальцы и позволил образу уплыть, раствориться, утечь в сияющую бездну.

Он почувствовал, как что-то внутри оборвалось. Теплый, живой уголок его души потух, стал плоским, как страница из чужой книги. На его месте осталась только пустота и леденящее знание утраты. Он больше никогда не вспомнит тот миг с такой же сокровенной остротой. Он отдал его.

Раздался тихий, мелодичный звон, словно треснул хрустальный колокольчик. Невидимая преграда в проеме исчезла, и воздух снова задвигался, потянув из глубины прохладным, сухим ветерком, пахнущим пылью и звездами. Мозаичный дракон на арке вздохнул – свет в его глазу вспыхнул ярче на мгновение и погас.

Лоркан, чувствуя себя опустошенным, переступил порог.

Он оказался в круглом зале, гораздо меньшем, чем Беззвучные Своды, но от этого не менее впечатляющем. Стены здесь были отполированы до зеркального блеска и отражали его самого – испуганного, запачканного, с огромной книгой в руках – в бесконечных повторениях, уходящих в иллюзорную даль. В центре зала на низком пьедестале лежал один-единственный предмет: каменный диск толщиной в ладонь и диаметром с колесо телеги. На его поверхность были нанесены концентрические круги, испещренные теми же непонятными символами, и семь сложных фигур из вставленного металла, похожих на стрелки или указатели.

Это была не карта. Это было нечто иное.

Как только Лоркан сделал шаг к диску, стены-зеркала ожили. В них пошли волны, и отражения изменились. Теперь в них был не он, а призрачные, полупрозрачные образы. Он увидел летящих существ из плоти пламени и тени, огромные крылья, закрывающие небосклоны городов из белого мрамора. Услышал рев, от которого дрожала земля, и песнь, от которой на глазах наворачивались слезы. Драконы. Каждое зеркало показывало своего, хранило его уникальный, сияющий образ.

Он подошел к диску. Кристалл памяти на его груди пылал теперь ровным, сильным светом. Лоркан осторожно положил фолиант на пол и прикоснулся пальцами к холодной поверхности камня.

Зал взорвался светом и звуком.

Визуальный шквал обрушился на него. Он не видел, а *ощущал* ландшафты: бескрайние степи, где травы пели под крыльями ветров, огненные бездны вулканов, служившие колыбелями, ледяные пустыни, где время замирало в бриллиантовых кристаллах. Он почувствовал вкус высоких слоев атмосферы на несуществующем языке, боль от потери сородича, радость первого полета птенца. Это была память не человека, а вида. Расовая память драконов, влитая в этот камень – Хранилище Отголосков.

И сквозь этот хаос воспоминаний пробилась одна четкая, ясная мыслеформа, обращенная прямо к нему: **«Носитель Последнего Яйца. Ты заплатил вступительную цену. Путь открыт. Но знай: Башня Хроноса не место. Она – существо. И она ждет не ключа, а правильного вопроса. Найди Того, Кто Помнит, не во внешнем мире, а в сонме этих теней. Один из этих отголосков – не память о драконе. Он – память дракона о чем-то ином. Он – Тот, Кто Помнит. Спроси его. Но будь осторожен: его ответ сотрет тебя из настоящего, чтобы вписать в прошлое, откуда только и можно достичь Башни».**

Голос (если это можно было назвать голосом) умолк. Свет угас. Зеркала снова стали просто зеркалами, показывая его бледное, потрясенное лицо. Лоркан тяжело дышал, его разум был переполнен чужими жизнями. Он упал на колени перед диском, пытаясь осмыслить сказанное. Ему нужно было не искать кого-то в огромном внешнем мире. Ему нужно было найти правильный отголосок здесь, среди тысяч. И задать вопрос. А затем… стереться из настоящего. Что это значило? Он умрет? Исчезнет?

Страх сковал его. Он был не героем. Он был мальчишкой, который хотел, чтобы все это кончилось. Чтобы он мог вернуться к своему дому, к тому теплому порогу… которого больше не существовало даже в его памяти.

Тогда яйцо дрогнуло снова. И на этот раз не просто импульсом. Изнутри, сквозь скорлупу, пробился луч света. Не яркий, а мягкий, золотисто-жемчужный. Он вырвался наружу и уперся в одно из зеркал на стене – не в то, что прямо напротив, а в одно из боковых, показывавшее не величественного змея, а небольшого, изящного дракончика цвета зимнего неба, сидевшего на скале и смотрящего не в небо, а… вниз, на свои лапы, в которых он держал какой-то мелкий, сложный предмет, похожий на механизм из шестеренок и прожилок света.

Отголосок этого дракона был тише других. В нем не было мощи полета или ярости битвы. В нем была глубокая, сосредоточенная печаль и бесконечное, пронзительное любопытство. Любопытство не к звездам, а к тому, как устроена песчинка. Не к сражениям, а к тому, как шелестит время, проходя сквозь крыло бабочки.

*Этот*, – прошептало что-то внутри Лоркана. – *Спроси этого*.

Он поднялся, подошел к тому зеркалу. Его отражение наложилось на образ маленького дракончика. Лоркан заглянул в бездонные, умные глаза тени, отраженной в камне.

– Кто ты? – тихо спросил он вслух.

Зеркало задрожало. Образ дракончика ожил. Он поднял голову и посмотрел прямо на Лоркана. Его пасть не шевельнулась, но слова, тихие, словно шелест пергамента, возникли в самой голове юноши:

**«Я – Аэлис. Последний Летописец. Хранитель Вопроса, на который нет ответа. Ты принес Яйцо. Значит, пришло время задать следующий вопрос по очереди».**

– Какой вопрос? – выдохнул Лоркан.

**«Вопрос, который задавали все мы, драконы, перед тем как погрузиться в сон, ставший смертью. Вопрос, на который не смогли ответить. Ты – человек. Возможно, твой разум, ограниченный и прямой, увидит то, что не смогли увидеть наши, вечные и кривые. Слушай: "Что тяжелее: память о том, чего не было, или забвение того, что было?"»**

Лоркан замер. Это была не загадка на смекалку. Это был парадокс, разрывающий разум. Он думал о том миге у порога, который он только что отдал. Теперь этого не было в его памяти. Но он знал, что это было. Что же тяжелее – ноша утраченного, но существовавшего счастья или пустота от его отсутствия, которая теперь заполнила его изнутри?

Он посмотрел на яйцо, которое светилось ровным, уверенным светом. Посмотрел на книгу, лежащую на полу – инструкцию по оживлению, которая начиналась с вопросов, а не с ответов. И понял. Это не было испытанием на интеллект. Это было испытание на опыт. На прожитую боль.

– Забвение того, что было, – медленно, вкладывая в каждое слово всю свою свежую, кровоточащую потерю, сказал Лоркан. – Тяжелее. Ибо память о несуществующем – это просто фантазия, призрак. Ее можно развеять. А забвение реального… это дыра в мире. Это не отсутствие чего-то, а присутствие ничто. Оно тяжелеет с каждым днем, потому что ты знаешь: там должно было быть что-то светлое, но там пусто. И эта пустота гложет тебя изнутри. Она и есть самая тяжелая ноша.

В зеркале воцарилась тишина. Образ дракончика Аэлиса замер, его глаза расширились, будто в изумлении. Потом он медленно кивнул.

**«Интересно. Неправильно. Но… интересно. Ты ответил не Истиной, а Правдой. Своей правдой. Этого достаточно. Я – Тот, Кто Помнит. Я помню не только драконье. Я помню вопрос, который задало нам Существо, называющее себя Башней. И помню, что мы не смогли ответить. Твой путь лежит не к Башне. Твой путь лежит *через* меня. Прими память. И стань забытым».**

Прежде чем Лоркан успел что-либо понять, образ в зеркале ринулся вперед. Не разбив стекла, он выплеснулся из него потоком синего света и теней, хлынул в Лоркана через глаза, уши, кожу. Это не было насилием. Это было… принятием. Но вместе с памятью Аэлиса в него вошло нечто иное – закон, правило этого места.

Зеркала вокруг погасли. Отражающие поверхности стали матовыми, серыми, мертвыми. Каменный диск на пьедестале рассыпался в мелкую пыль. Лоркан почувствовал, как реальность вокруг него начала терять краски, плотность, значение. Его собственные воспоминания – не только тот солнечный миг, а все: лицо матери, первые шаги, страх во время побега – стали блекнуть, отдаляться, как сон после пробуждения.

Цена. Чтобы быть вписанным в прошлое, нужно стереться из настоящего.

Он падал на колени, цепляясь за последние обрывки собственного «я». Он видел, как его руки начинают просвечивать. Слышал, как его собственное сердцебиение затихает, растворяясь в гуле вечной реки за стенами. Это был конец. Не героическая смерть в бою, а тихое, беззвучное растворение в чужих воспоминаниях.

Его последним ясным ощущением было тепло яйца у груди. И новый, чуждый голос в голове – спокойный, печальный, бесконечно древний. Голос Аэлиса, Летописца:

**«Не бойся, носитель. Забвение – лишь иной способ существования. Мы идем туда, где время течет вспять. Мы идем на встречу с Башней. Спокойной ночи, Лоркан. И… доброе утро».**

Тьма, на этот раз окончательная и беспросветная, накрыла его с головой. Его физическая форма рассеялась, как дым. На холодном полу круглого зала остались лежать только три предмета: «Инструкция по оживлению драконов», железный ключ и теплое, мерцающее яйцо. А там, где секунду назад был мальчик, висел лишь легкий туман, который через мгновение испарился без следа.

Лоркан перестал существовать в настоящем. Его история была вырвана из книги времени.

А высоко над ним, в мире солнечного света и страха, Рыцари Пепла, ведомые ледяным гневом лорда Малкайра, начинали прочесывать катакомбы. Их следопыты уже вышли на след: обрывок ткани от плаща на камне, едва уловимый отпечаток подошвы в пыли. Охота только начиналась. И они не знали, что их добыча уже ускользнула не в пространстве, а во времени, унеся с собой единственный ключ к воскрешению мира, который они поклялись навсегда похоронить.

# Глава третья: Привратник бездны и отсроченный приговор

Тишина после беззвучного взрыва была гулкой, тяжелой, как саван. Элиас Керр стоял спиной к потухшей жаровне, сжимая в руке стилос, которым только что начал писать первую строку своего безумия. Воздух в Беззвучных Сводах дрожал, насыщенный распадающейся магией подавления и чем-то ещё – острым, холодным, как клинок, приставленный к горлу. Чёрный сферический пузырь, в котором был заточен лорд Малкайр, треснул, как скорлупа перепелиного яйца под сапогом великана.

Трещины расходились по его поверхности, изливаясь не светом, а сгустками неестественной тьмы и багровыми всполохами подавленной ярости. Затем шар лопнул вовсе, но не с грохотом, а с едва слышным шелестом рвущегося шёлка. И в центре этого исчезающего мрака возник Малкайр.

Он не выглядел ни потрёпанным, ни разгневанным. Его строгий камзол был безупречен, трость с фениксом спокойно покоилась в руке. Лишь глаза, эти обсидиановые пустыни, выдавали ледяную, бездонную злобу. Они обвели зал, отметив открытые, шипящие ниши, отсутствие мальчика и книги, и наконец остановились на Элиасе.

– Изысканно, – произнёс Малкайр. Его голос был ровным, почти учтивым. – «Слеза Древа Безмолвия». Редкий артефакт. Последний, полагаю, в вашей коллекции. Вы купили мальчишке несколько минут. Надеюсь, вы считаете эту сделку выгодной.

Элиас не ответил. Он медленно опустил стилос. Его ум, отточенный годами работы с логикой текстов, лихорадочно искал выход. Физического спасения не было. Дверь, через которую ушёл Лоркан, была теперь лишь гладкой стеной – проход активировался лишь при определённых условиях и с той стороны. Он был в ловушке. Но умирать, просто умирать, он не собирался. Если уж быть точным, он собирался умирать с тех пор, как потерял Ариэну. Страх отступил, уступив место странному, леденящему спокойствию.

– Он уже вне вашей досягаемости, Малкайр, – сказал Элиас, и его голос прозвучал твёрже, чем он ожидал. – Он идёт по пути, которого ваши догмы не могут даже представить.

– Пути? – Малкайр сделал лёгкий, неспешный шаг вперёд. Его стражники, двое в тяжёлых доспехах цвета пепла, остались в проёме лестницы, блокируя отступление. – Существует лишь один путь – путь Порядка, очищенный от скверны хаоса, который несли ваши драконы. Ваш мальчик бежит по тропинке заблуждения. И мы найдём его. Мы всегда находим. Сначала я выжгу из вашего разума каждую крупицу знаний о его маршруте. А потом… потом мы найдём и это яйцо. И превратим его в изящную пепельницу для камина в моём кабинете.

Он поднял трость. Набалдашник – феникс, пожирающий свой хвост – засветился изнутри зловещим багровым сиянием. От него потянулись тонкие, почти невидимые нити энергии, поползшие по полу, стенам, потолку, сплетая вокруг Элиаса незримую, сжимающуюся паутину. Воздух затрясся. Это была не атака, а сканирование, прощупывание, подготовка к вторжению в самое святилище сознания.

Элиас почувствовал давление на виски, лёгкую тошноту. Он отступил на шаг, спиной наткнувшись на край каменного постамента от жаровни. Его рука судорожно сжала стилос. И в этот момент его взгляд упал на пол, на ту самую первую строчку, которую он успел нацарапать на клочке бумаги.

**«Начинай в Башне, где время течёт вспять…»**

Башня Хроноса. Предел Забвения. Место, куда нельзя просто прийти. Туда нужно… провалиться.

Идея, безумная и отточенная, как алмаз, вспыхнула в его сознании. Он оглянулся. Прямо за постаментом жаровни в полу был зазор, почти незаметная трещина между каменными плитами, от которой веяло слабым, ледяным сквозняком. Это был не проход. Это была расщелина, ведущая в геологические пустоты под Сводами. В никуда. В смерть от падения или медленную гибель в каменном мешке. Но что, если это «никуда» – и есть начало пути?

Малкайр сделал ещё шаг. Паутина багровой энергии сгущалась, уже вызывая острую боль в глазницах. Времени не было.

– Знаете, в чём ваша главная ошибка, хранитель? – продолжал Малкайр, наслаждаясь моментом. – Вы верите, что знание имеет внутреннюю ценность. Но ценность имеет лишь контролируемое знание. Всё остальное – мусор. Или яд. Сейчас я вычищу этот яд из вас.

Элиас собрал всё своё мужество. Он не был воином. Он был учёным. И его оружием были слова. Не заклинания – он не был магом, – но слова-ключи, слова-клинки, способные вонзиться в слабое место любой, даже самой совершенной, системы.

– Вы правы, лорд Малкайр, – вдруг громко сказал Элиас, выпрямившись. Боль в висках усиливалась, его начало тошнить. – Я верил в ценность знания. Но я ошибался. Я понял это, изучая ваши собственные декреты. Ваш «Порядок» – не система. Он – симптом. Симптом великой, вселенской забывчивости. Вы не строите будущее. Вы лишь подметаете осколки прошлого, боясь порезаться. Вы не Рыцари Пепла. Вы – дворники забвения.

Малкайр остановился. На его бесстрастном лице дрогнула едва заметная мышца. Оскорбление, достигшее цели. Багровая паутина на мгновение замерла.

– Вы пытаетесь спровоцировать быструю смерть? – спросил он тихо. – Не получится. Ваши страдания будут долгими и поучительными.

– Нет, – улыбнулся Элиас, и в его улыбке была вся горечь пяти потерянных лет. – Я просто констатирую факт. И напоминаю вам кое-что. Из того самого «мусора», что вы так презираете.

Он глубоко вдохнул и начал говорить. Говорить не на языке людей, а на том самом, витиеватом наречии, которым была написана «Инструкция». Он не понимал до конца смысла, но запомнил фонетику, ритм нескольких фраз со страниц, которые листал. Это были не заклинания. Это были… описания. Описания принципов мироздания. Слова о течении времени, о памяти камня, о тишине, что была до первого вздоха.

И произошло неожиданное. Незримая багровая паутина Малкайра, созданная для подавления магии и проникновения в разум, столкнулась с этими словами. Они не противостояли ей. Они… резонировали. Слова Элиаса, как камертон, попали в частоту магии Древа Безмолвия, следы которой ещё витали в воздухе после взрыва флакона. И остатки кристаллической смолы в открытых нишах, уже кипящие и испаряющиеся, отозвались.

Тонкий, высокий звон, похожий на звук бьющегося хрусталя, прокатился по залу. Пластины доспехов стражников у входа задрожали. Стеллажи затрещали. Малкайр нахмурился, его трость дрогнула.

– Что вы…?

Элиас не слушал. Он продолжал говорить, вкладывая в древние слова всю свою отчаяние, всю свою ярость, всё своё горе. Он говорил о потере, о пустоте, о хрупкой надежде, спрятанной в скорлупе. И смола в нишах ответила ему. Она не оживала – она разрушалась. Но разрушалась особым образом, выпуская накопленную за века энергию подавления не хаотично, а единым, направленным импульсом – импульсом абсолютного, немедленного забвения, обращённого не на разум, а на саму материю пространства.

Пол под ногами Малкайра и его стражников на миг… померк. Не раскололся, а именно померк, стал нереальным, как плохо воспетый сон. И в этот миг законы физики на крошечном участке зала перестали действовать. Сила тяжести изменила направление.

Стражи, не ожидая этого, с глухим лязгом рухнули на потолок, который на секунду стал для них полом, и тяжело ударились. Малкайр устоял, бледное пламя вырвалось из набалдашника его трости, стабилизируя его. Но его контроль над паутиной дрогнул.

Элиас перестал говорить. Его губы кровоточили от напряжения, в ушах стоял оглушительный звон. Он сделал единственное, что мог – развернулся и со всей силы пнул каменный постамент жаровни, отпихивая его от зловещей трещины в полу.

И прыгнул в неё.

Падение было не вниз, а в сторону. Расщелина оказалась входом в почти вертикальный, извилистый колодец, вымытый подземными водами тысячелетия назад. Он кубарем полетел по нему, ударяясь о выступы, сдирая кожу с рук и лица, теряя стилос, теряя сознание от ударов. Сверху донёсся яростный, ледяной крик Малкайра, но его быстро заглушил рёв воды и камня.

Он падал вечно. Он падал мгновение. Сознание угасало и вспыхивало в такт ударам. В одном из таких проблесков он почувствовал, что падение замедляется. Стены колодца расступились. Он вылетел в пустоту и рухнул на что-то мягкое, сырое и холодное.

Тишина. Глубокая, беспросветная, живая тишина подземелья. Элиас лежал на спине, не в силах пошевелиться. Боль пронизывала каждую клетку его тела. Он был жив. Чудом. Он пытался понять, где он. Высоко над ним, в непроглядной тьме, не было видно даже намёка на свет из той трещины. Он упал глубже, чем мог предположить.

С трудом перевернувшись на бок, он ощупал пространство вокруг. Он лежал на толстом слое ила и какого-то растительного перегноя. Влажно. Воздух был тяжёл, насыщен запахом гниения и… озоном? Да, тем самым металлическим запахом, что витал в его кабинете перед приходом Лоркана. Но здесь он был в тысячу раз сильнее, почти осязаемым.

Элиас попытался встать, но сдавленный стон вырвался из его груди – нога, вероятно, сломана или вывихнута. Он пополз, ориентируясь на слабое, фосфоресцирующее свечение, исходившее от мхов на стенах. Свет был призрачным, зеленоватым, но он позволял хоть что-то различать.

Он оказался в огромной пещере. Не в туннеле, а в настоящем подземном соборе. Сталактиты, подобные каменным слезам, свисали с потолка высотой в десятки метров. Где-то вдалеке шумела подземная река – возможно, та самая, Лепестковая. Но не это привлекло его внимание.

В центре пещеры стояла Башня.

Не каменное сооружение, а нечто иное. Она была высечена из цельного сталагмита, но форма её была слишком правильной, слишком искусной. Спиральные выступы обвивали её, подобно ветвям плюща, но эти «ветви» были покрыты сложнейшей резьбой, изображавшей те же драконьи руны. Башня сужалась кверху, теряясь в темноте потолка. У её основания зиял арочный проём. И перед этим проёмом, скрестив костлявые руки на груди, сидел Привратник.

Это не был человек. И не был живым в привычном смысле. Это был голем, сложенный из того же мерцающего в свете мхов камня, что и сама пещера. Но камень этот был живым – в его толще медленно, как лава, текли прожилки золотистого света. У существа было грубо высеченное лицо без глаз, лишь две глубокие впадины, и вместо ног – нечто вроде пьедестала, сросшегося с полом пещеры. Оно было огромным, в три человеческих роста, и источало тихую, безразличную мощь веков.

Элиас замер, затаив дыхание. Он знал это место. О нём говорилось в приписке к «Инструкции», но совсем иначе. «Башня, где время течёт вспять» – это должна была быть Башня Хроноса в Пределе. А это… это было что-то иное. Хранилище? Часовня? Ловушка?

Он пополз ближе, превозмогая боль. Каменный голем не шелохнулся. Казалось, он спал. Или ждал.

– Элиас Керр, – вдруг раздался голос. Но не голема. Голос прозвучал у него в голове, тихий, сухой, словно шелест осыпающихся страниц. – Хранитель Последней Памяти. Ты пришёл не по тому адресу.

Элиас оглянулся. Никого. Голос был внутри.

– Где я? – прошептал он.

– В Приёмной. На Пороге Врат. Ты нёс в себе знание о Пути, но сам с него сорвался. Ты должен был раствориться в памяти, как мальчик. Но ты упал в камне и плоти. Ты – ошибка. Аномалия.

«Мальчик… Лоркан…» – мысль пронзила Элиаса острой болью. Он сделал это. Он послал его на верную гибель? Или…

– Он жив? – выдохнул он.

– Определение «жизни» здесь не вполне применимо, – ответил внутренний голос. – Он стал воспоминанием. Частью потока. Он на своём пути. А ты… ты на распутье. Ты не можешь идти за ним. Плоть не войдёт в царство чистых отголосков. Тебе остаётся лишь одно: стать Привратником.

Элиас с ужасом посмотрел на каменное изваяние.

– Что?

– Этот страж… устал. Он простоял здесь три тысячи семьсот лет. Его сознание почти истончилось. Он нуждается в замене. В новом хранителе Врат. В том, кто будет решать, кто достоин пройти, а кто – нет. Ты, с твоими знаниями, с твоей болью… подходишь. Это может быть спасением. Или вечной каторгой. Выбор за тобой.

– А если я откажусь?

– Тогда ты останешься здесь, со своими сломанными костями. Ты умрёшь от жажды и голода через несколько дней. Или… – голос сделал паузу. – Или тебя найдёт тот, кто уже спускается по твоим следам. Лорд Малкайр не оставляет дел незавершёнными. Его гнев теперь подкреплён личной обидой. Он найдёт этот колодец. Он спустится сюда. И тогда он получит от тебя всё, что захочет. А после… он может попытаться пройти Врата сам. С последним яйцом, которое, несомненно, найдёт после того, как вырвет из мальчика все тайны.

Картина, нарисованная голосом, была ужасна и безупречно логична. Элиас сжал кулаки. Он снова был в тупике. Снова перед выбором между плохим и невыносимым.

– Что… что значит быть Привратником?

– Слиться с камнем. Отдать плоть. Сохранить разум. Стать частью механизма, охраняющего переход между миром сущего и миром воспоминаний. Ждать. Судить. Иногда – пропускать. Чаще – отвергать. Видеть тех, кто приходит, в их самой сути. Это покой. Бесконечный, тягучий покой. И абсолютная беспомощность. Ты не сможешь двинуться с места. Ты будешь лишь смотреть и знать.

Вечный наблюдатель. Вечный страж у двери, в которую сам никогда не войдёт. Это было хуже смерти. Это было продолжением его жизни архивариуса, возведённым в абсолютную степень.

Он посмотрел на свои окровавленные, дрожащие руки. На сломанную ногу. Он вспомнил лицо Ариэны. Оно начинало терять чёткость, как и всё остальное. Единственное, что оставалось ясным – это холодный свет знаний в его голове и жгучее чувство долга.

– А если я соглашусь… смогу ли я ему помочь? Лоркану? Хотя бы… указать путь?

– Ты станешь частью системы. Ты будешь знать правила. Ты сможешь… подсказать. Не прямо. Но тонкой настройкой Врат. Изменить вероятность. Сделать его путь чуть менее тернистым. Это всё, что будет в твоей власти.

Помочь. Даже ценою себя. Это было единственное, что имело смысл.

– А Малкайр? Сможешь ли ты остановить его?

Голос, казалось, усмехнулся в его сознании.

– Врата не пропускают тех, кто несёт в сердце идею абсолютного забвения. Он – воплощение такого принципа. Он будет отвергнут. Но прежде он попытается сломать Привратника. Твоё испытание начнётся с него. Готов ли ты?

Элиас глубоко вдохнул. Воздух пах озоном и пылью веков.

– Что я должен сделать?

– Подползи к стражу. Прикоснись лбом к его пьедесталу. Отпусти всё. Остальное… сделаю я.

Боль была невыносимой, но Элиас пополз. Каждый сантиметр давался ценой нечеловеческих усилий. Он оставлял за собой кровавый след на илу. Наконец, он дополз до массивного каменного пьедестала, с которым срослись «ноги» голема. Камень был тёплым, почти живым.